Глава 12 · Старый знакомый

Мальцев с Оксаной уходили в сторону ворот от «инвалидного» поста так, будто за ними уже прислали мотор, и они оба страшно опаздывали на премьеру в Большом театре. Он чуть впереди, ледоколом разгоняя морозный воздух, она — следом, почти впритык. Со спины я видел только, как мелькает её рука, вверх-вниз, как лапка швейной машинки. Наверняка сообщала Серёге всё, что думала о тех, кто смеет сомневаться в боевых качествах «хрупких и беззащитных» военных фельдшеров. Ох, даст она шороху, — подумалось мне с неожиданным теплом. Пополам с жалостью к Мальцеву. Он, конечно, парень был тертый, битый и наверняка стреляный, и не раз, но против стальной Оксаны Палны, которая вошла в раж, ещё никто на моей памяти не выстаивал. Да и сам я предпочитал в такие моменты изображать острый приступ глубокой задержки в умственном развитии. Ну, или срочно вспоминать о неотложных делах.

Но гадать о судьбе Серёгиного душевного равновесия мне долго не пришлось, потому что работа военного хирурга вообще не располагает к пространным размышлениям о живых и, в особенности, здоровых. Тем более, со стороны станции донеслись сигнальные свистки. Военно-санитарный поезд, очередной. Я уже давно сбился, какой это был по счёту за последние дни. Наверное, командование решило воспользоваться временным затишьем на фронтах, чтобы эвакуировать «тяжёлых» из прифронтовой полосы, пока морозы не ударили так, что довезти раненых станет куда сложнее. Зато фашистским бомбардировщикам отлично будут видны дымы паровозов в чистом небе Родины. Нашей Родины.

Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что Коли-то рядом нет, и от этого, вроде бы, даже как-то поддувало-сквозило в спину с непривычки. Чарный, наверное, каким-то специальным разведческим чутьём понял, куда направились Окся с Мальцевым, и рванул за ними.

Первые носилки показались в дверях. По причине крепчавшего морозца на дворе никого старались долго не задерживать, и тем более не опускать на землю. Больничная пневмония — так себе приобретение в госпитале, куда раненые прибывали в надежде на выздоровление. Особенно при отсутствии антибиотиков. Как там, интересно, дела у товарища Ермольевой? Ну, может, Андрей Ильич завтра хоть чем-то порадует на этот счёт.

— Куда этого? — спросил меня санитар, кивая на носилки, где лежал боец в прожжённом одеяле, пахнущем гарью, застарелыми кровью и мочой.

— В четвёртую смотровую, — велел я сходу. Осколочные ранения плеча, кажется, без повреждения кости.

Носилки шли вереницей: огнестрельное бедра, минно-взрывное стопы, проникающее грудной клетки, осколочное, опять осколочное… Я сортировал на одних рефлексах, выработанных годами практики ещё в прошлой жизни, и отточенных здесь до невозможного, казалось бы, автоматизма. Как учил меня один старый начмед в одной из самых первых моих командировок: «Ты, Ваня, не думай, а руками работай. Руки сами всё сделают, а голова пускай отдыхает до той поры, пока руки сомневаться не начнут».

Так я и работал. До того момента, как руки не засомневались.

На очередных носилках, которые подтащили двое санитаров, лежал старый знакомый. То есть сам-то он был парень молодой, да и познакомились мы не так, чтобы давно, но на войне время идёт совсем по-другому.

Сергуня. Молодой сержант из партизанского отряда «Искра», снайпер, что служил под началом Козырева. Тот, кого мы подобрали под Малыми Вербками, когда он из засады перебил расчёт немецкой артиллерии и чудом ушёл от ответного огня.

Теперь он лежал на носилках без сознания. И без ног.

Под одеялом угадывалось то, что от них осталось — бугры бинтов, пропитанных свежей, ещё не успевшей почернеть кровью, там, где должны были быть колени. Сержант дышал часто и поверхностно, губы запеклись, а на висках выступила та особая, липкая испарина. Ввалившиеся щёки, натянутая на остром носу кожа. А ведь курносым, кажется, был. За те дни, что он добирался сюда, парень постарел лет на двадцать, не меньше.

Но эмоции — это потом, после операции, когда вымоешь руки и сядешь в ординаторской, глядя в одну точку на стене. А сейчас — работа, та самая, которую никто за меня не сделает.

— Давай этого в первую операционную, живо! На стол, эфир уже пусть готовят. Белова где? Белова!

— Здесь я, Иван Николаевич! — Катя возникла будто из-под земли.

— Готовь инструмент. Два набора для ПХО, два ампутационных, — я говорил быстро, а Катя только кивала, запоминая и уже прикидывая, кого из санитарок за чем послать, а что быстрее достать самой.

В операционной было светло от ламп, почти так же, как в тех, к которым я привык, работая в клиниках. Ненашевские самодеятельные «кулибины» из невостребованных под «Николинские камеры» или «кошачьи ящики» зеркал наделали отражателей, да так, что теперь световой поток падал на стол почти без теней.

То, что я увидел, когда его «разобрали» на столе, заставило замереть на полсекунды даже меня. Работа поездных хирургов, которые, видимо, оперировали прямо во время движения состава, под обстрелом или сразу после него. Обе ноги Сергуни были ампутированы поспешно и грубо — правую отхватили на уровне нижней трети бедра, но так, что костный опил торчал наружу, не прикрытый мягкими тканями, а кожные лоскуты были стянуты кое-как, с явной нехваткой материала. Левую — ещё хуже, на уровне коленного сустава, с вычленением, но суставная сумка была рассечена вдоль, а хрящи раздроблены и торчали в ране, как лохмотья засохшей пенки на клюквенном киселе. Сосуды были перевязаны кое-как, сочилась кровь, медленно, но непрерывно. Ещё сутки-двое — и начался бы сепсис, который даже в моём времени лечили долго и далеко не всегда успешно, а тут, в сорок первом, это совершенно точно был билет на кладбище. Экспрессом.

— Получится? — тихо спросила Катя, которая, кажется, прочитала что-то по моему лицу, даже скрытому маской.

— Должно, Кать, — ответил я, беря в руки скальпель. — С правой начинаем.

Я работал быстро. Руки двигались сами, а голова искрила-кочегарила на полную мощность. Тут нужно было не просто переделать чужую работу, не только исключить возможность заражения. Я должен был создать такие культи, которые позволят ему ходить на протезах, и не ковылять, не волочить ноги, а именно ходить. Потому что такие, как он, не должны были заканчивать службу обрубками. Я слишком хорошо помнил, какими глазами смотрели на меня те первые бойцы, которым старик-Ненашев «сделал ноги» по моим чертежам. А ещё помнил истории о тех, кто не получил ни того, ни другого, что после Великой Отечественной, что Афганской, что обеих Чеченских. И такого весёлому и смелому парню я не желал точно, поэтому работал на полную. Иссекая размозжённые ткани, срезая отмершие участки мышц — они были серыми, дряблыми и не кровоточили при разрезе, что говорило о начавшемся некрозе. Опорную культю нужно формировать так, чтобы рубец оказался на задней поверхности, подальше от точки опоры. Кожный лоскут я выкроил с запасом, тем самым, которого не хватило поездным или полевым хирургам. Ну, у них и задача была другая — чтобы Сергуня доехал в тыл живым. И они даже справились с ней. Надкостницу отслоил распатором, чтобы костный опил потом не давил изнутри, не вызывал тех самых фантомных болей, от которых выли раньшеночами ампутанты в соседних палатах. Кость перепилил ровно, без сколов, старой, но вполне рабочей дуговой пилой, которая издавала такие звуки, что у Климовой, кажется, зубы сводило. Сосуды перевязал заново, уже по всем правилам, с прошиванием.

— Хирурги в поезде, видать, под огнём работали, — негромко сказала Катя, подавая мне шовный.

— Под огнём, — подтвердил я. — И не факт, что в поезде. Ты видела сухожилия? Срезаны почти вровень с кожей, а должны быть чуть выше, чтоб потом не мешали.

Белова только вздохнула. Она видела. Она вообще много что видела за эти месяцы, и я иногда поражался, как эта девчонка, ещё недавно бывшая студенткой, умудряется сохранять спокойствие. Хотя, наверное, так же, как и я — просто запрещая себе думать.

С правой ногой я управился меньше чем за час. Культя получилась на загляденье — ровная, гладкая, с мягкими тканями, прикрывавшими кость, и со швом, который я наложил так, что даже Покровский, заглянувший на минуту, одобрительно крякнул.

— Ваня, ты ж ему не ногу делаешь, а конфетку, — буркнул он из-под маски. — Там ещё восьмерых привезли, не тяжёлые, я возьму.

— Спасибо, Николай Сергеевич, — кивнул я, не отрываясь от работы. — Тут мне ещё час примерно.

С левой ногой было сложнее. Коленный сустав — штука капризная. С одной стороны, его хорошо бы сохранить для будущего протезирования — чем длиннее рычаг, тем легче двигать «ногу». С другой — то, что от него осталось, сохранять было опасно.

Я решился на ампутацию по Гритти-Шимановскому. Метод старый, проверенный, но требующий определённой точности. Которой, впрочем, хирурга не напугаешь. Суть в том, чтобы удалить сустав, но при этом опил бедренной кости закрыть надколенником — собственной коленной чашечкой бойца, которую я пока аккуратно вылущивал из раздробленного месива, стараясь не повредить хрящевую поверхность. Если всё получится сделать правильно, опорная культя будет с естественной «подушкой»-амортизатором, которая позволяет опираться на протез почти без боли.

— Что там? — спросил я у Маруси.

— Пульс частит, но ритмичный. Давление медленно падает.

— Кровь готова?

— Греется, — отозвалась Катя.

Я кивнул и продолжил. Надколенник подшил к опилу бедра так, чтобы он лёг ровно, без перекосов. Потом — ушивание мышц, потом — кожный шов, снова с запасом, снова так, чтобы рубец ушёл назад. Когда я завязал последний узел и выпрямился, вытягивая поясницу, которая только что вслух не повторяла некоторые перлы моей Оксаны Палны, стрелки на стене показывали, что прошло больше двух часов.

— Всё, теперь наблюдать. Если через трое суток не начнётся воспаление — будет ходить. Через неделю примерим «молочные» ноги, через месяц — постоянные.

— Через месяц? — недоверчиво переспросила Катя. — Иван Николаевич, вы шутите? Тут же обе ноги…

— Не шучу, Кать, — устало посмотрел я на неё. — Мне невеста не разрешает. Говорит — вот не моё это. Через месяц. Может, чуть позже, если заживать будет плохо. Но не позже, чем через два.

Я говорил это, а сам вспоминал о подвиге легендарного Алексея Маресьева. Вернее, пока ещё не легендарного — сейчас он, наверное, ещё летает. А уже будущей весной проползёт восемнадцать суток с раздробленными ступнями к своим. И если бы не Николай Наумович Теребинский, великолепный хирург, который едва ли не мимоходом спас ему жизнь, Маресьев всё равно приполз бы прямиком в морг с гангреной. Потому что воля к жизни — великая вещь, конечно, но при заражении крови она не помогает. Теребинский сохранил ему жизнь. Железная воля к жизни поставила Маресьева на ноги — кривые, тяжёлые и неудобные протезы. Но даже на них он сбил, кажется, вдвое больше фашистских самолётов, чем на своих собственных. Феноменальная сила духа, которой я искренне восхищался. Но то — авиация, а тут — армейская разведка. По тылам врага на липовых ногах на резиновом ходу, пожалуй, не поскачешь. Надо будет не забыть прислать сюда Митяя, Дмитрия Михайловича Козырева — пусть личным примером поднимает боевой дух своего бойца. Он это умел, как никто другой.

Операция прошла штатно. Как шутил один из моих учителей, старый хирург с вечным «ленинским» прищуром: «Резать — это вам не рожать и не заново отращивать, тут сложного ничего нет». Он, конечно, лукавил, старый хрен. Сложного было — выше крыши, но мы, студенты, тогда прекрасно понимали, что́ он имел в виду. В хирургии, в отличие от акушерства, результат виден практически сразу. Ты сделал — и либо получилось, либо нет. А с рождением человека всё иначе: там результат растянут на годы, никогда не знаешь, что из этого выйдет и выйдет ли вообще. Так и с Сергуней — я сделал всё, что мог, но выйдет ли из этого нормальная походка и возвращение к нормальной жизни, зависело теперь не только от меня. От ухода, который обеспечат сёстры, от того, как его организм справится с инфекцией, от Зининых бульонов, о которых слухов ходило чуть ли не больше, чем о «Николинских чудесах». А ещё от золотых рук плотников и слесарей. И, конечно, от него самого, от того самого боевого духа, который сейчас, под эфирным наркозом, спал внутри этого тела, ставшего немного короче внешне. Но только внешне.

Козырев обнаружился сам собой, будто по заказу. Я едва вошёл в столовую, как сразу увидел капитана-партизана. Он сидел за столом, выставив в проход ногу в блестящих кольцах, с торчащими из мяса спицами, так, будто продавал её на рынке.

— Дмитрий Михалыч! — раздался звонкий голос Костаковой от раздачи. Тощая Света, которая сегодня, видимо, дежурила по кухне, накинулась на него худым коршуном. — Вы чего режим опять нарушаете⁈ Вам же велено после операции ногу не нагружать! А вы чего⁈

Козырев только повернул голову и улыбнулся ей — той самой своей улыбкой, от которой, как я слышал от Коли, у многих медсестёр слабели колени.

— Светочка, милая, ну какой режим? Я ж не танцую, не бегаю. Я сидя сижу. Сидеть — это не нагружать, это отдыхать. Правильно же я говорю, Иван Николаич? — он заметил меня и радостно замахал рукой.

— Погоди, Свет, — прервал я тощую, которая уже открыла рот, чтобы возразить. — Товарищ Козырев, есть разговор.

Капитан мгновенно напрягся. Шутливое выражение слетело с его лица, как ветром сдуло. Он даже ногу умудрился как-то прибрать под стол.

— Слушаю, доктор, — сказал он уже совсем другим тоном.

— Сергуню помнишь? — спросил я, присаживаясь напротив. — Что под Малыми Вербками фашистских пушкарей перещёлкал, которые нам жадничали пушку подарить?

Козырев прищурился.

— Помню, конечно. Сержант Калинин, снайпер от бога. Глаз как у орла. Что с ним?

— Обезножел Сергуня нынче. Совсем. Сегодня привезли.

Капитан ничего не сказал. Только сжал челюсти так, что желваки заходили под кожей. Он знал, что такое лишиться возможности ходить, по себе знал, каково это — смотреть в потолок и думать, что ты теперь обуза, инвалид, обрубок с хилыми безрадостными перспективами стать писарем или счетоводом.

— Ты, Митяй, как узнаешь, что он из наркоза вышел, сходи к нему. Поговори по-командирски, — сказал я, глядя ему прямо в глаза. — На ноги мы его тут поставим, это точно говорю. Не так быстро, как тебя, но поставим. Главное, чтоб он до того времени не раздумал ходить. Бывает такое, — нехотя признал я.

— Бывает, — эхом отозвался Козырев. И вдруг, помолчав, спросил: — А Гавре на каталке уже можно?..

Я даже удивился такой резкой смене темы, но тут же понял. Разведчик уже готовил план операции, уже прикидывал, как будет возвращать бойца к жизни. И старшина Тимофеев, который сам ещё не так давно лежал с развороченным животом и без надежды, был нужен ему для этого плана.

— Можно, чего ж нельзя-то? Как на медведе всё заживает у Гаврилы Ильича, на всех бы так.

— Добро, — Козырев кивнул. — Вот вместе и встретим Серёжку. Сделаю, доктор, поговорю. И узбека того с собой прихвачу, чтоб, значит, товар лицом показать. Ну, то есть ногой.

Он улыбнулся. Хищно, широко, и тот шрам на веке странным образом не портил, а наоборот как-то подчёркивал, делал эту улыбку ещё более выразительной. Такие люди не врали и никогда ничего не боялись. И уж точно делали то, что обещали. У меня перед глазами мелькнула картинка: Козырев на своих блестящих кольцах, Тимофеев на каталке, и Бахтияр, который уже вовсю ходил на новой «ноге», входят-заезжают в палату к Сергуне. И парень видит, что он не один. Что вот такие же, как он, безногие, ходят, живут, служат. Да, это, пожалуй, будет лучше иного лекарства.

После обеда меня вызвал Покровский. Не криком через весь коридор, как бывало иногда, а через Марусю, которая заглянула в ординаторскую и тихо сказала: «Иван Николаевич, вас Николай Сергеевич просит зайти. Как сможете». Это «как сможете» меня и насторожило.

— Присаживайся, Иван, — он указал мне на стул и вдруг замолчал, уставившись в окно. Тишина начинала напрягать, и я уже начал было прикидывать, чего ещё могло приключиться? Звонок из «девяносто второго» с разносом? Или очередная-внеочередная проверка?

— Ты это… — проговорил он. — Тут такое дело…

Кажется, я начинал понимать. Военврача второго ранга, хирурга старой школы, вряд ли можно было бы так озадачить проверками или смутить разносами.

— Ты вчера… ну, про квартиры… про то, что если надумаю… — он мялся, как первокурсница на лекции по анатомии, и я вдруг увидел в нём не начальника госпиталя, который рычал окопным матом на снабженцев в телефонную трубку, а обычного мужика, который стесняется просить для себя. — Если случайно в разговоре как-то удастся упомянуть, что я тоже не отказался бы от квартиры… То я был бы премного благодарен.

— Сделаю, Николай Сергеич, конечно, — прервал его я. — Не знаю, как быстро, но сделаю железно. Думаю, что уже завтра может получиться.

— А ещё я с Анатолием Фёдоровичем переговорил, — продолжил Покровский.

— И как?

— Передумал он. Вот прям в одночасье. Сказал: «Куда ж я поеду? Тут дом родной. А доктор этот ваш, у которого носилки по воздуху летают, как у Кио или Касфикиса, странный больно. Но просто так болтать не станет». — главврач усмехнулся. — Он тебя, кажется, колдуном каким-то считает. Как и половина города.

Я улыбнулся, но улыбка вышла не особо весёлой. И не из-за опасения, что кто-то там меня кем-то считает, а потому, что в моей голове полыхнула мысль: «Успел. Хоть кого-то успел». Сталинград, до начала великой битвы ещё есть время, но люди уже мечутся по стране, не зная, где им будет безопасно. И если я смог удержать здесь хотя бы одну семью, значит, спас ещё кого-то, не лежавшего передо мной на столе. И все страшилки Брэдбери из того рассказа не имели ни малейшего значения. И то, выживут ли внучата деда Толи, встанет ли на ноги Сергуня, я могу никогда не узнать. Но здесь и сейчас я делал то, что был должен, и делал это правильно, так, как сам считал нужным.

— Знаешь, Иван, — сказал начальник госпиталя задумчиво, глядя в окно, — после нашего вчерашнего разговора про деда Толю, я Алевтине-то Ивановне своей так и сказал: «Аля, а ведь этот Николин не просто так советует. Он будто что-то знает». А она мне: «А ты, Коля, не спросил, откуда он это знает?». А я ей: «А зачем? Главное, что знает. Остальное — точно не наше с тобой дело».

Я молча кивнул. Умная женщина Алевтина Ивановна, и муж у неё умный. Хорошая семья, правильная, советская. Точно надо будет как-то подгадать в разговоре, чтоб соседями стали.

В коридоре было тихо — наверное, раненые уже пообедали и теперь дремали по палатам. Я шёл в сторону своей каморки, чтобы хоть полчаса посидеть с историями, но тут на полпути меня перехватила вездесущая товарищ Плетнёва, удивив тем, что подкралась почти как Серёга Мальцев. Вид у неё был заговорщицкий, а в руках она держала небольшой узелок, перевязанный бечёвкой.

— Ваня, я тебе тут кое-чего собрала, — зашептала она, оглядываясь по сторонам. — Там сахар, крупа, пару банок тушёнки, хлеб и сало. И соли коробок. Оксана-то твоя, небось, ещё ничего не запасла, а в доме завсегда должно быть, чего покушать, ёксель-моксель. Гости придут — а угостить нечем? Не по-людски это!

— Зин… — начал было я, но она меня перебила.

— И не вздумай отказываться! Я ж на вас обоих паёк выписала, командировочный. Всё честь по чести. А то ишь ты — жить в пустой квартире, с одними обоями, и без крошки хлеба! Где это видано?

— Спасибо, Зин, — сказал я искренне.

— Да не за что! — отмахнулась она и, уже уходя, добавила через плечо: — Ты, главное, Оксю-то не обижай мне, понял? А то я тебя лично той сковородкой огрею, на которой яичницу жарю!

Улыбка моя стала шире, хотя и вопреки логике. Тем чудовищем размером с колесо от большой телеги, на котором товарищ Плетнёва умудрялась исполнять глазунью промышленных масштабов, меня можно было вогнать в землю по пояс. Это если без замаха. Если бы она приложилась от всей души — я бы, пожалуй, и Австралию насквозь пролетел, и в открытый космос вышел с обратной стороны Земли первым, вперёд Леонова.