Глава 12

Немец снова ждал меня у обочины. Я даже не удивилась. Почти.

– Опять подвезти? – спросила я, остановившись рядом.

Он не ходил вокруг да около:

– Пожалуйста.

«Пожалуйста». Вы посмотрите. Это что, конец света?

– Ну ладно, залезай.

Култи бросил сумку в багажник рядом с моей. Мы молча сели в машину и тронулись, но меня никак не отпускала неловкость из-за того, что я рассказала ему о слухах. Примерно на полпути к его возможному дому я нарушила молчание: не выдержала давящей тишины.

– Слушай, можно вопрос? – медленно произнесла я.

– Да. – Он помолчал. – Ответить не обещаю.

Я ненавидела, когда люди так говорят.

– Ладно. – Я собралась с духом, настраиваясь задать терзавший меня вопрос. Вполне возможно, что меня бы послали, но к черту. Один раз живем. – Почему ты так хреново бил пенальти? – спросила я. Просто выпалила. Господи, да я должна собой гордиться! – Не понимаю.

В идеальном мире он бы наорал на меня и сказал, что не мне, жалкой плебейке, задавать такие вопросы и вообще я не имею права с ним говорить.

В реальном мире он поперхнулся.

Я покосилась на него, проверяя, живой он или нет. Вроде живой.

Он что, покраснел?

– Прямоты тебе не занимать, – сказал он. Потом снова кашлянул – усмехнулся? – и продолжил: – Я, скажем так, давно не тренировался.

Ладно, уже что-то. Но все равно недостаточно.

– Насколько давно? – нерешительно уточнила я. Как будто пыталась погладить злую собаку через забор.

Он провел ладонью по ежику волос и, кажется, слегка поджал губы, но тут я не была уверена. Зато точно заметила, как он посмотрел в мою сторону: так, будто не мог поверить, что я спросила.

Если честно, мне и самой верилось с трудом. А его ответ окончательно сбил с толку.

– Ты знаешь, когда я ушел из футбола? – спросил он строгим голосом с легким акцентом. Кажется, я где-то слышала, что он свободно говорит на четырех языках. Или на трех?

И вообще, он срет. Кого волнует, на скольких языках он говорит?

Разумеется, я знала, когда он ушел, но уточнять не стала. Просто спокойно ответила:

– Да.

– Вот и ответ.

Стоп.

Стоп.

– И все это время ты?.. – осторожно спросила я.

Не может быть. Просто не может.

Култи слегка скривился, раздув ноздри.

– Все это время я не играл. Если ты кому-нибудь скажешь…

Я чуть не ударила по тормозам.

Ну ладно, тут я преувеличила, но мне правда хотелось. Я не верила своим ушам. Плавно остановившись на красный свет, я предпочла пропустить тупую угрозу мимо ушей. А потом медленно, недоверчиво сказала:

– Ты шутишь.

Кого я обманывала? Он же лишен чувства юмора на уровне ДНК.

И да, он действительно подтвердил:

– Не шучу.

– Не верю.

Он приподнял темную бровь.

– Я не вру.

Я откинула голову, осознавая услышанное. Два года. Два года! Он два года не играл!

– Совсем? – прошептала я.

– Именно.

Охренеть. Такое чувство, будто у меня земля ушла из-под ног. Два года для игрока его уровня? Это что вообще такое?

Хотелось сказать что-нибудь, может, даже извиниться, но в итоге я просто захлопнула рот, так и не осуществив благие намерения.

Я понимала, что ему не нужна жалость. Спроси меня, и я бы сказала, что дольше всего Култи провел вне поля, когда порвал сухожилия в стопе, но я не собиралась вываливать на него свои безумные сталкерские знания.

Глядя на дорогу, я кашлянула, а потом кашлянула еще.

Потому что… два года! Два года!

Охренеть. Как такое вообще возможно?

Еще немного подумав о том, как это долго, я забросила новые сведения в дальний ящик, чтобы осмыслить их позже, когда буду дома. Два года – это целая жизнь и все же более чем достаточно, чтобы объяснить, чего он такой недовольный. Бедняга же настоящий евнух. Невозможность играть в футбол сродни кастрации. По крайней мере, на мой взгляд.

Волна сочувствия накрыла меня с головой.

Тронувшись, я решила рассказать ему свою историю. Хотя позже сама не понимала зачем: все равно ему пофиг.

– Когда мне было семнадцать, я порвала связки в колене во время игры и не играла почти полгода. Родители и тренеры не разрешали мне даже смотреть футбол, иначе я бы сошла с ума, пока восстанавливалась.

Чуть ли не худший период за всю мою жизнь. Я в целом никогда не была стервой, но под конец лечения стала настолько вспыльчивой, что до сих пор не понимала, как родители не наказали меня за отвратительное поведение.

– Самые долгие и несчастные полгода в моей жизни, – добавила я, искоса поглядев на него.

Култи смотрел на дорогу, но все же кивнул.

– Да, я тоже прошел через это.

Я знала, но опять же это входило в раздел сталкерской информации, которую я планировала унести с собой в могилу.

Остаток пути до его – или не его, пофиг, – дома мы провели в молчании. Только на этот раз, как только он открыл дверь, я бросила ему вслед:

– Я никому ничего не скажу.

Култи кивнул – и, клянусь, уголки его губ приподнялись в самой незаметной на всем белом свете улыбке. Затем он забрал сумку из багажника, вскинул руку в не особо вежливом, но все же прощании, и зашагал по каменной дорожке к большому дому.

Не буду врать: весь оставшийся день я провела, думая о Култи и о том, что он не играл уже целых два года.

* * *

На следующий день я всю тренировку только и делала, что смотрела на Култи и пыталась понять, как он до сих пор никого не убил, если так давно не играл.

Ну, то есть… он вообще не играл? Или, не знаю, не участвовал в чемпионатах? Судя по тому, как он двигался и держался, он должен был иногда выходить на поле, но кто его знает? Двухлетний перерыв не отменял годы жизни, проведенные с черно-белым мячом.

Харлоу, остановившись рядом, ткнула меня локтем в ребра.

– Это он тебя назвал тормозом?

Мы разминались, и я была в первой группе игроков.

Я пожала плечами, ничего не ответив. Да и что тут можно сказать? Култи действительно назвал меня медленной во время разминки, а потом спросил у другой девушки, не кривые ли у нее ноги, раз она спотыкается. Это была та самая сокомандница, с которой мы бегали по утрам и которая все пыталась меня обогнать.

Можно ли назвать ее медленной? Нет. Вообще никак. Сэнди отлично бегала.

– Вы когда-нибудь закончите с разминкой, или мы вечно тут простоим? – раздался громогласный голос с противоположного конца поля.

Незаметно для себя я потянулась к плечу, по которому он вчера стукнул. В этот момент Култи обернулся. Между его бровей залегла складка, и на мгновение захотелось сгорбиться и притвориться, будто я умираю от боли, просто чтобы слегка его подразнить. Вчера он ничего не сказал, да и я тоже.

Но я сдержалась. Харлоу была слишком внимательной. Она бы заметила. К тому же я не знала, как Култи к этому отнесется.

Если честно, я и сама не знала, что со всем этим делать. Никому не рассказывать, что я подвожу Култи до дома? Потому что я не рассказывала. Даже отцу, от которого у меня никогда не водилось секретов. Но Култи не начал относиться ко мне иначе, так что совместные поездки ничего не значили.

Рассказывать не о чем. Наверное.

– Плечо болит? – спросила Харлоу, отвлекая меня от немца.

– Нет. – Покраснев, я перевела на нее взгляд. – Готова?

Она толкнула меня бедром и сорвалась с места.

– Догоняй, копуша!

Я и не подозревала, что «копуша» и «тормоз» – это только начало. До конца тренировки Култи успел обозвать мои передачи небрежными, а потом добавил, что мне нужно научиться играть обеими ногами.

И это говорил человек, который девять раз из десяти бил правой? Ха.

Я не обижалась на его комментарии. И не задумывалась, почему он вдруг начал так придираться: то ли потому, что я узнала его тайну, то ли потому, что не спорила. Как бы то ни было, я прислушивалась к его словам, но не реагировала и не принимала их на свой счет.

Через час, когда закончилась тренировка, я направилась к машине, ожидая увидеть его на привычном месте, и он не подкачал.

Решив перейти сразу к делу, я на подходе спросила:

– Готов?

– Да, – ответил он.

Воцарилось привычное молчание. Мы сели в машину, выехали с парковки, и ровно две минуты у меня получалось сдерживать свое любопытство. А потом я сдалась.

– Ты не скучаешь?

Тот, не будучи идиотом, спросил:

– По игре?

– Ага. – Сколько я ни пыталась понять, как он продержался так долго, у меня просто в голове не укладывалось, как можно жить без футбола. Не укладывалось, и все тут.

Он посмотрел на меня и кивнул, застав меня врасплох своей искренностью.

– Каждый день. – И тут же, сглотнув, он перевел взгляд обратно.

Ну так…

– А почему тогда не играешь? – спросила я, не сдержавшись. Что бы он сделал? Не ответил бы? Сказал, что я лезу не в свое дело?

Любопытной Сэл на базаре, сами знаете, что сделали. Так я и уйду, погибнув в лучах славы, потому что спросила Райнера Култи о тайне, которой он вряд ли хотел делиться.

Я до сих пор не понимала, почему он вообще мне о ней рассказал, но дареному коню в зубы смотреть не собиралась.

С его губ слетел медленный ровный выдох.

– Ты знаешь, почему я ушел?

В третий раз порвал сухожилие в колене. Уже после второго раза начали ходить слухи, что он не сможет восстановиться на сто процентов. Даже на девяносто, восемьдесят или семьдесят. Говорили, что он слишком старый. Прибавить к этому артрит пальцев ног и другие мелкие травмы, накопившиеся с годами, и все понимали: его уход неизбежен.

Вскоре после этого Король Райнер Култи объявил о завершении карьеры.

Собиралась ли я произносить это вслух? Разумеется, нет.

Поэтому ограничилась кивком и коротким:

– Да.

– Я долго восстанавливался, – произнес он. И больше ничего не сказал.

Я медленно повернулась к нему и окинула скептическим взглядом.

– Ну ладно. А дальше что?

Он пожал плечами.

Райнер Култи пожал плечами, будто порванное сухожилие оправдывало два года без любимого спорта. Но меня не обманешь. Он любил футбол, а от большой любви так просто не отказываются. Я же видела, с каким высокомерием он иногда поглядывает на команду. Будто хочет схватить не устраивающих его игроков и трясти их, пока они не исправятся. Он бы так не смотрел, будь ему все равно.

Нет, меня не обманешь.

– И сколько оно заживало? Шесть месяцев? Больше?

– Еще не зажило, – последовал его ответ, и я поняла, что мне нагло врут. Я-то думала, он не станет раздувать из мухи слона.

Поэтому я сказала то, что сказала бы любому другому игроку, с которым неплохо общалась, хотя тут, конечно, Култи был исключением:

– Брешешь.

– Прошу прощения?

Я рассмеялась.

– Брешешь, говорю. Коленка болит? Не смеши меня. Думаешь, я настолько наивная? У меня с шестнадцати лет что-то вечно болит, да и у тебя наверняка тоже. – Я покачала головой, хохотнула и сосредоточилась на дороге. – Господи. В следующий раз сразу скажи, что я лезу не в свое дело, не надо выдумывать всякий бред.

На что я вообще надеялась? Он и так рассказал больше, чем я ожидала.

– Ничего ты не понимаешь, – огрызнулся он.

Опять же: ничего удивительного.

– Очень даже понимаю. – Потому что только идиот бы не понял, что это вранье.

– Охренеть, и что это значит? – В голосе Култи послышался гнев.

«Охренеть», ну ничего ж себе.

Я практически обомлела – настолько, что даже забыла обидеться на грубый тон и слова.

– Сам знаешь. Слушай, не заводись. Мне просто интересно, почему ты так давно не играл. Не хочешь рассказывать – не надо. Прости, что спросила.

Повисла короткая тишина.

– Объясни, что ты имела в виду.

Он спрашивал, но в глубине души я понимала, что ему не нужен ответ. Не отрываясь от дороги, я покачала головой. Тут уже не до веселья.

– Какая разница.

– Большая, – заявил он.

Я промолчала.

– Отвечай.

Нет уж. Как-то не хочется рыть себе могилу.

– Думаешь, я вру? – ледяным тоном поинтересовался Култи.

Я сглотнула. Ну, он сам спросил, правда? Тщательно подбирая слова, я ответила:

– Нет, не думаю. Я верю, что у тебя болит колено, но это не причина бросить футбол. Даже если бы ты восстановился на шестьдесят, пятьдесят процентов – что с того? Ты бы все равно играл, хотя бы с друзьями. Не знаю, пинал бы мяч сам. Да хоть личный стадион бы отгрохал, если так не хотел, чтоб к тебе лезли. Мне кажется, ты рано сдаешься. Сам же сказал, что скучаешь. Я просто не верю, что больное колено мешает хотя бы… знаешь, что? Неважно. Я рада, что ты снова взялся за мяч. Молодец.

Уже потом, значительно позже, я поняла, что поступить нужно было иначе. Поняла, как ужасно с ним обошлась. А ведь знала же. Знала, что для некоторых гордость и высокомерие – щит, которым они закрываются от тех, кто их оскорбляет. И, что хуже, – от тех, кто их жалеет.

А знала я это, потому что сама ненавидела, когда жалеют меня.

Но я пожалела его – человека, способного превратить мою жизнь в ад, человека, который когда-то так болел футболом, что эта страсть зажигала его изнутри, – и тем самым навлекла на себя бурю.

Кого волнует, что я старалась быть вежливой, что возила его до дома и никогда не спрашивала, почему он не вызывал себе водителя или такси, почему не обращался к Гарднеру, Грейс или к кому угодно, кто ему ближе, чем я.

Как говорил брат, «сама напросилась». Я привлекла к себе внимание перфекциониста, и в этом некого винить.

* * *

Следующие три недели можно было охарактеризовать тремя словами: ад, физический и эмоциональный.

Минимальное дружелюбие, установившееся между нами, разрушилось в день, когда я на него надавила, а потом еще и упрекнула в том, что он пользуется травмой в качестве отговорки. М-да.

С тех пор я ни разу не подвозила его домой. Что не удивительно, учитывая, какой ад он устроил мне на первой же тренировке после великого Дня Допроса.

Серьезно.

– Что за хрень ты творишь?

– Слушай меня!

Бла-бла-бла, «мля», бла-бла-бла, «то говно, это говно», бла-бла-бла.

И мое любимое:

– Это так женщины играют в футбол?

У, зараза…

Я уже слышала это раньше, но каждый раз заводилась.

Но если он хотел, чтобы мы с командой показали ему, как женщины играют в футбол, его желание исполнилось. Мы жаждали крови. Большинство из нас выросли, гоняя мяч с мальчишками, и мы по опыту знали, что им надирают жопы ничуть не хуже девчонок.

Я уже и не помнила, когда в последний раз тренер набрасывался на меня с таким остервенением. В словах Култи не было ни капли дружелюбия. Все строго по делу. Суровая любовь: «я сломаю тебя, но добьюсь того, что мне нужно».

С каждым днем ситуация ухудшалась. Гарднер не лез. Только однажды похлопал меня по спине и сказал держаться.

Не обращать внимания на оскорбления становилось сложнее. Я изо всех сил старалась сосредоточиться на том, что он говорил, а не на том, как он это делает, но это давалось непросто. В конце первой недели Дженни, спортсменка мирового уровня, задыхаясь, спросила:

– Что ты ему сделала? – потому что Култи наорал на меня за то, что я передала мяч другому игроку, а не пробила из неудобной позиции.

Что тут можно ответить? Да ничего, если попутно не упомянуть, что я несколько раз подвозила его до дома.

– Понятия не имею, – ответила я.

– Снова поссорились из-за Эрика?

– Нет. – В последнее время я все реже получала письма от фанатов Култи. Вряд ли этому поспособствовала пара совместных фотографий, но Шина больше не настаивала на публикации видео с пресс-конференции, которую мы с Гарднером провели в начале сезона.

Дженни поморщилась, вытирая шею воротом футболки.

– Тогда принеси ему пирожных, Сэл, не знаю. Это уже за гранью. Не представляю, как ты еще не расплакалась.

Да, все настолько плохо. Я ходила зажатой что до тренировки, что после. Марку приходилось изгаляться, чтобы подколками выводить меня из усталого ступора.

Помогало не очень.

А потом мне окончательно надоело.

* * *

– Если бы ты…

Если бы да кабы. Если бы я сыграла иначе, мы бы могли победить с разрывом в пять голов, а не в один.

Он придирался несправедливо, и все это понимали. Но разве они что-нибудь скажут? Нет конечно. Никто не хотел оказаться на месте девочки для битья, и я их понимала.

Самое главное, что я тоже ничего не сказала. Просто стояла и слушала, как Гарднер с Култи обсуждают ошибки, допущенные в последней предсезонной игре. И молчала, когда Култи винил меня в близости к проигрышу, только кивала, когда полагалось.

Он прав. Я действительно упустила несколько возможностей. Я это признавала.

Но я ведь не одна, а в составе целой команды. Только кого это волновало? Гарднер обычно говорил обобщенно и не ругал никого прямо, даже если было за что. Он не получал удовольствия от прилюдного унижения, вместо этого Гарднер отводил игрока в сторону и общался с ним с глазу на глаз.

А вот чертов братвурст…

Я проглотила оскорбления, вертящиеся на языке: вот же мудацкая сарделька, профессор кислых щей хренов, сраный немецкий говноторт. Как же хотелось высказать ему все это в лицо!

А внутри, боги, внутри все кипело и клокотало, и я изо всех сил старалась сдержаться и не сделать что-нибудь, за что меня посадят в тюрьму. Я бы не выдержала. Слишком любила свободу.

– Очень извиняюсь, – сказала я обманчиво спокойным тоном, когда Култи закончил свою тираду.

Я ощущала на себе взгляды Харлоу и Дженни. Харлоу выглядела так, будто вот-вот взорвется от смеха, а Дженни явно размышляла, успеет ли она меня перехватить, если я решу, что от двух до пятнадцати лет за решеткой – это не так уж и много.

Никто не проронил ни единого слова.

На этом послеигровая встреча закончилась, оставив в воздухе липкую неловкость. Подозреваю, виновата в ней я.

Как нормальный и адекватный человек, я спокойно начала собираться. Харлоу, проходя мимо, сжала мое предплечье; ничего не сказала, но будто благословила действовать, передав свое внутреннее бесстрашие. А вот Дженни подкралась сзади, обхватила за плечи и прошептала:

– Саламандра, я не хочу навещать тебя в тюрьме. Оранжевый тебе не идет, и ты не особо подходишь на роль… ну, знаешь… чьей-нибудь «подружки».

Вот умела же Дженни снижать накал! Рассмеявшись, я приобняла ее за талию. И откуда она так хорошо меня знала?

– Обещаю не делать ничего криминального.

– Честно?

– Честно.

Она мне, кажется, не поверила, но руку все же опустила.

– Очень тебя прошу. – Дженни с мольбой заглянула мне в глаза.

Я не сдержала улыбку и кивнула.

– Честно.

Она опустила глаза, но в итоге кивнула.

– Тогда до завтра?

Я заверила ее, что мы точно увидимся завтра, и мы попрощались. Поле к тому времени практически опустело, но нужный мне человек оставался. Глубоко вздохнув, я взяла себя в руки и мысленно сказала, что поступаю правильно. Надо заканчивать с этим безумием.

И я знала, что для этого нужно сделать.

Он стоял у края парковки, когда я закончила писать Марку, что задержусь. Там же, где я раньше его подбирала. Он не ожидал, что я подойду к нему сзади. А если и ожидал, то только с ножом в руке.

– Мне надоело с тобой собачиться, – предупредила я. Мне плевать, кто нас видит. Я стояла и смотрела ему прямо в глаза. Вся красная и потная, но все же. Есть шанс, что от меня даже попахивало, но мне нужно выложить ему все, что я думаю. Сейчас же. Я ткнула пальцем в сторону стадиона.

– Пойдем.

Култи отпрянул, хмурясь.

– В смысле?

Я настойчиво махнула ему.

– Пойдем. Не собираюсь весь сезон быть твоей девочкой для битья. Один на один, побеждает тот, кто первым забьет семь голов.

Он приоткрыл рот. Моргнул. Затем поморгал еще, сбитый с толку.

– Пойдем.

– Нет.

– Да пойдем, – повторила я.

– Двадцать третья, нет.

– Култи. – Я махнула ему, давая последний шанс согласиться и не усложнять нам обоим жизнь.

– Ты издеваешься.

Ну ладно. Я фыркнула и глубоко вздохнула.

– А ты трусишь.

Возможно, не стоило этого говорить, потому что он мгновенно напрягся и поджал губы. Ну, что сказать. Я свое дело сделала.

– Повтори-ка?

– Повторяю: ты трусишь. – Обалдеть. Обалдеть, я назвала Райнера Култи трусом. Отступать некуда. Сказала «А», говори и «Б». – Серьезно. Чего ты боишься? Ты же знаешь, что лучше меня. Я тоже это знаю, так что давай заканчивать с этим говном. Пойдем сыграем.

– Я не собираюсь с тобой играть, девочка, – ровно процедил он сквозь зубы.

«Девочка».

Могла ли я промолчать? Конечно. Но я не врала, когда говорила, что больше не могу с ним собачиться. Он вымещал на мне всю подавленную злость, все свое раздражение просто потому, что мне не посчастливилось слишком много узнать. Я не выдерживала. Никто не заставлял его рассказывать мне о себе, но, как бы то ни было, этим танцам пора положить конец.

– Собираешься.

– Не собираюсь.

Я сжала руки в кулаки. Так, еще две секунды, и во мне пробудится берсерк, который надерет ему жопу.

– Я знаю, что проиграю, Култи. Я пипец как ненавижу проигрывать, но мы все равно пойдем и сыграем, так что не тяни время.

Он поднял руки и провел ладонями по затылку. Господи, какой же высокий.

– Нет.

– Почему?

– Ты меня задолбала, – огрызнулся он.

Теперь уже я захлопала глазами.

– Ты что, боишься мне проиграть?

Он закатил глаза и фыркнул.

– Рак на горе пока не свистнул.

По его тону невозможно было понять, что он думает на самом деле. Ну, или так говорил мой эгоизм. Тоже возможно. Но я понимала, что нужно задвинуть его в сторонку и сыграть с ним один на один. Я нутром чуяла, что без этого ничего не решится, а значит, должна заставить его любой ценой.

Даже если для этого пришлось бы его спровоцировать.

Вздернув подбородок, я посмотрела прямо в каре-зеленые глаза.

– Ну тогда не будь ссыклом и пойдем сыграем.

О да, это сработало.

– Я не ссыкло. – Он шагнул вперед. – Если я захочу, я тебя размажу.

Ого. Я фыркнула, уперев руки в бока.

– Ты победишь, профессор кислых щей, тут не спорю. Но кто сказал, что ты меня размажешь?

В его взгляде мелькнули уж очень знакомые эмоции, и я поежилась одновременно от страха и… нет, я не собиралась даже признавать это чувство. На меня смотрел прежний Култи – честолюбивый до безумия психопат.

Господи, да он мной пол вытрет.

Подумав об этом, я чуть не расхохоталась, потому что… серьезно? Я не собиралась прогибаться и сдаваться без боя. Я вас умоляю!

В груди что-то вспыхнуло, разгораясь при виде серьезного соперника.

– Пойдем играть.

И мы сыграли.

Кого я только не помянула за эту игру: и Иоанна Крестителя, и Марию Магдалину, и Питера Паркера.

Раньше я только наблюдала за ним с безопасного расстояния, устроившись на трибуне или перед телевизором. В какой-то степени это давало мне преимущество, ведь я знала стиль его игры едва ли хуже собственного, помнила все финты и приемы. Инстинктивно, не задумываясь, я понимала, что он ведет мяч правой ногой только для вида, а потом переключится на левую. Я знала его уловки.

И все же…

Два года без тренировок едва ли сказались на его скорости. Едва ли. Я была быстрой, но он не просто не уступал – иногда был даже быстрее. Его ноги намного длиннее моих, и он умел ими пользоваться. Не зря этот человек считался легендой; не зря так долго возглавлял список лучших.

Да и хрен с ним. Я не собиралась сдаваться без боя. Держа в голове все, что я о нем знала, я носилась по полю так быстро, как только могла. Старалась перехитрить его, играть умнее и эффективнее, не упускать мяч. Уже позже я задавалась вопросом, не казалось ли со стороны, что мы просто избегаем друг друга.

В какой-то момент он зажал меня в угол и отобрал мяч. И попутно толкнул плечом – сильнее, чем стоило. Нет, серьезно: он выше сантиметров на тридцать и минимум на двадцать килограммов тяжелее, но играл так же грубо, как Эрик с остальными мальчишками. Мы все детство с ними играли, и они как-то упустили из виду, что я девочка и на семь лет младше их. И Култи, видимо, тоже.

– Предпочитаешь погрубее, да? – спросила я, подбегая к нему сзади и пытаясь заблокировать возможность пробить по воротам.

Он взглянул на меня из-под ресниц.

– Смотри не заплачь.

Я фыркнула. Вот же мудак.

– Не заплачу. Хочешь погрубее – будет тебе погрубее.

После игр с друзьями и Харлоу меня не напугать.

Мы гонялись друг за другом целую вечность. Я отбирала мяч у него, он у меня, и так раз за разом. Пот струился по лицу, рукам и спине. Култи тяжело дышал, – я вообще не помнила, чтобы он тяжело дышал раньше.

Удивительно, но играл он достаточно неаккуратно; подозреваю, поэтому до сих пор не забил. Я не приписывала заслугу себе: понимала, что хороша, но он лучше. Но я смотрела и училась. Большего мне не надо.

– Ты уже… раз восемь… мог бы… забить… – пропыхтела я.

Он стоял ко мне спиной, прижавшись задницей к бедру.

– А ты… как минимум три… если бы знала, что… делаешь! – Он высоко подбросил мяч и ударил его головой, но каким-то чудом снова не забил.

Мы оба бросились за мячом, и я попутно грубо врезалась в него, но ничего; не сахарный, выдержит.

– Я знаю… что делаю… – Я толкнула его плечом в грудь и увела мяч.

И мы продолжили бесконечные догонялки: теряли мяч и отбирали его, снова теряли и снова отбирали, пока от адреналина в крови не стало сложно дышать. Мы играли агрессивно, с остервенением. В настоящей игре нужно было следить за собой, чтобы не выдохнуться в первые пятнадцать минут, когда продержаться нужно все девяносто.

А еще в настоящей игре есть остальная команда, которой можно передать мяч.

Утренняя пробежка и тренировка давали о себе знать. Играть с Култи было тяжело, и даже колени взмокли от пота.

Но когда он, прижавшись сзади, тяжело дышал мне на ухо, я чувствовала исходящую от него усталость.

– Устал? – улыбнулась я.

Он что-то буркнул, но не ответил, и через секунду я поняла почему. Движением, достойным Райнера Култи на пике своей карьеры, он отобрал у меня мяч и помчался к воротам, пользуясь преимуществом длинных ног. Я понимала, что будет дальше, но все равно не сбавила скорости, бросившись его догонять.

Молниеносный удар, который я не успела бы заблокировать, – и футбольный мяч устремился к воротам, прочертив в воздухе мощную резкую линию. Идеальный прострел. Идеальный.

Улыбнувшись, я покачала головой. В любой другой ситуации я бы злилась из-за того, что проигрываю.

Но как же это красиво!

А потом Култи повернулся ко мне с самой самодовольной торжествующей ухмылкой, что я когда-либо видела, – и это говорило о многом, учитывая, насколько часто я сталкивалась с самовлюбленными противниками. Но видеть ее было приятно, и в груди разлилось тепло. Он в этот момент казался таким… Култи. Не равнодушным пофигистом, который тренировал нас последний месяц, а самим собой.

– Один – ноль, Тако, – бросил он, как будто я сама не догадывалась.

Тепло тут же схлынуло, и радость за его кратковременный триумф испарилась.

Он что, назвал меня…

– Тако? Серьезно? – спросила я, сдерживая смех. Дурацкое прозвище, но я вроде как сама напросилась, правда?

Он пожал плечами.

Я махнула рукой.

– Ну ладно, буханка ты немецкая. Давай, осталось еще шесть.

* * *

Ага, конечно. В итоге мы с трудом дотянули до счета четыре – три, и то не умерли только чудом.

– Ну что, отдохнуть не хочешь? – Понятия не имею, как мне удалось произнести это на одном дыхании. Я хрипела. Он хрипел. Черт, когда я вообще в последний раз так задыхалась? Никогда?

Култи, весь взмокший и слегка побледневший, поднял на меня глаза.

– Нет. Все нормально.

Нормально? Он выглядел так, будто сейчас блеванет. Еще у него пульсировала мышца в правом бедре. Уж не знаю, как я это заметила и почему вообще смотрела на его бедра, но задумываться об этом не собиралась.

– Уверен? – Я высунула язык насколько могла и заглотила воздух, пытаясь взять себя в руки. Зрелище неприятное, зато действенное, и легкие были мне благодарны.

Он закатил глаза, хотя сам пытался перевести дыхание. Господи. Неужели мы настолько грубо играли?

– Только если… ты сама не… хочешь.

Я очень хотела. Очень. Мне сложно представить, как после такого орудовать газонокосилкой, пусть даже самоходной.

Зря я решила бросить ему вызов, дура. Но признаваться в этом я, конечно, не собиралась.

– Пойдем, но только если ты хочешь.

Он дышал, надувая щеки, словно лягушка.

– Ты… отстаешь. Мне плевать.

Я действительно отставала, и это бесило, но я понимала, что потом буду гордиться, что продержалась так долго. Поэтому я пожала плечами.

В ответ он приподнял брови, но ничего не сказал.

– Решай сам.

«Пожалуйста, согласись. Ну пожалуйста».

Култи втянул носом воздух.

– Такое впечатление, что ты сейчас в обморок упадешь, – заметил он.

Вот гад.

Мало того что я проигрывала, так еще и выглядела так, будто упаду в обморок. Больше комплиментов у него не осталось?

Чтоб у него колено разболелось.

– Ты тоже не переусердствуй. – Я улыбнулась, сдержавшись. – Раз уж ты сто лет не играл.

Судя по дрогнувшей щеке, он закусил ее изнутри.

Маленькие победы, вот что главное в жизни. Еще раз высунув язык и судорожно вздохнув, я постаралась расслабиться. Голова слегка пульсировала от перенапряжения, и я потерла виски.

Немец медленно согнулся, уперся руками в колени и глубоко задышал, сначала глядя в траву, а потом вверх. Его футболка липла к плечам и рукам, а волосы взмокли.

Какое-то время мы оба молчали.

Зажмурившись, я нагнулась, быстренько разминая сначала подколенные сухожилия, потом бедра и, наконец, икры. Когда я выпрямилась и расправила плечи, мой тренер тоже вытянулся во весь рост и потянулся. Высокий и стройный, он…

Кашлянув, я перевела взгляд на небо. Не хотела ставить его в неловкое положение и давать повод ткнуть мне в лицо своей дурацкой победой. Стал бы он так поступать? О да, еще как. Надо валить отсюда и скорее покормить гоблина, который завелся в животе.

– Ну, я пошла. Завтра увидимся.

Я уже развернулась и пошла прочь, когда в спину мне донеслось:

– Умеешь проигрывать, Касильяс!

Я покачала головой…

И так и продолжила трясти ей, даже когда осознала, что он снова назвал меня по фамилии.

* * *

– Кажется, вчера кое-кому перепало.

Я вскинула брови и огляделась.

– Кому? Филлис?

– Сэл, какая гадость. – Харлоу содрогнулась. – Нет. Ты знаешь, о ком я, – сказала она, красноречиво глядя на меня.

– Хех. – Я покосилась на нее и перевела взгляд на чрезмерно агрессивного братвурста, который расхаживал по полю, помогая персоналу с инвентарем. Ничего необычного, за исключением того, что он улыбался. Слегка. Насколько мог улыбаться человек, произошедший от роботов.

И все равно эта улыбка попала в самое сердце.

– Ты только посмотри, какой счастливый. Странно и дико, согласись? – пробормотала Харлоу себе под нос.

Странно, да, и немного дико.

Склонив голову набок, я натянула гетры, продолжая смотреть на него. Улыбка вскоре пропала, но что-то в нем изменилось. Он снова стал похож на самодовольного мудака, который раньше доминировал на футбольном поле.

Господи. Он вернулся. Интуиция подсказывала, что он действительно мог с кем-то переспать, пусть и не производил впечатление человека, на которого секс мог так повлиять. Ну да ладно.

Устанавливая большое желтое препятствие, он обвел зеленовато-ореховыми глазами поле и заметил мой взгляд. Его веки чуть опустились, а уголок губ дрогнул в намеке на улыбку, которая мгновение позже обернулась ухмылкой.

Я знала, что он думает о вчерашней победе.

Но ухмылка говорила сама за себя. Я была права. Даже если он с кем-то перепихнулся, – и мне совсем не нравились эмоции, которые вызвала эта мысль, – я знала, что его так обрадовало.

Он был доволен, что размазал меня накануне.

Но на самом деле, – и другой вариант я принимать отказывалась, – он просто впервые за два года вышел на поле.

И знаете что? Как бы меня ни бесило, что он победил с минимальным перевесом, мысленно я усмехнулась. «Всегда пожалуйста, буханка ты немецкая».

Блин, как же раздражало. Как же он раздражал.

– Пф. Да он небось всю ночь трофеи свои разбирал, – рассмеялась я.

Харлоу прыснула и расхохоталась.

Поиграв бровями, я ткнула ее локтем в бок и махнула рукой в сторону лент для растяжки. Божечки-кошечки, как же у меня все болело. Я весь день косолапила, как медведь. Собирая волосы в пучок и поправляя повязку, чтобы челка не лезла в лицо, я прошла мимо Гарднера, Култи и Филлис, нашего фитнес-тренера.

– Доброе утро, – сказала я им, мельком обернувшись.

– Доброе утро, – ответил Гарднер.

Филлис, кажется, тоже поприветствовала меня.

– Доброе, – буркнул немец. В его глазах мелькнул дурацкий блеск, но я предпочла сделать вид, будто не заметила, и пошла дальше. Похромала дальше, можно сказать.

После первого получаса нога так и не прошла. Наоборот, разболелась настолько, что я начала мечтать о ванне со льдом. Кто вообще о таком мечтает?

Вишенкой на торте стал Култи. Я пробегала мимо, когда он крикнул:

– Ты сегодня планируешь шевелиться, Касильяс?

Невероятным волевым усилием я сдержала желание ответить ему демонстрацией средних пальцев.

Тренировка прошла паршиво. У меня все болело, подколенные сухожилия отказывались работать, плечи ныли, и я устала. Вчерашний день меня вымотал. Так что да, занималась я плохо.

Что хуже, все это заметили. Два часа показались мне десятью, и ко времени, когда начали убирать инвентарь, я едва шевелилась. Но главного я добилась. Заставила Гринча улыбнуться, и он не наговорил мне гадостей.

Бой я, может, и проиграла, зато победила в войне.

Рядом раздался смешок, которому я совершенно не удивилась:

– Что, тяжело?

Медленно поднявшись с корточек, я закатила глаза. Култи стоял буквально в паре шагов от меня – передвигал металлический барьер к краю поля.

– Нет, просто замечательно. А у тебя как дела?

Он поджал губы, явно показывая, что не поверил.

– Отлично.

Я тоже не поверила.

– Правда? А мне показалось, что ты прихрамываешь на левую ногу. Ошиблась, видимо.

Его нога дернулась, будто от моих слов заболела сильнее. Култи сощурился и сухо ответил:

– Все в порядке, – но все равно посмотрел как-то странно. Будто его едва ли волновало больное, точнее, «здоровое» колено.

Я открыто покосилась на его ногу и хмыкнула.

А затем, вздернув подбородок, посмотрела ему прямо в глаза. Серьезно, никогда не встречала человека с таким суровым лицом и непоколебимо твердым взглядом. Если у кого-то и могли быть лазеры вместо глаз, то только у него. Точно так же боксеры и борцы зыркали друг на друга, когда встречались лицом к лицу во время взвешивания.

Так, секунду. Почему он смотрел на меня как на врага?

На мгновение эта мысль меня встревожила. Уже потом я решила, что вызов во взгляде Култи так подействовал на меня, потому что в душе мне было попросту скучно. Но отступать я не собиралась.

Я улыбнулась ему – нет, ухмыльнулась. Крайне самодовольно.

В ответ его ноздри раздулись, и он продолжил смотреть на меня, высоко подняв голову и вытянув в шею. Каков гордец.

И как бы мне ни нравилось стоять и просто сверлить его взглядом, я понимала, что нужно заняться ноющим телом. Улыбнувшись шире, я шагнула назад.

– Еще увидимся, тренер. – Сделав еще два шага, я покосилась на его ногу. – Береги колено.

Как будто он сам не знал, что ему делать. Хех. Наверняка я его разозлила.

Только, разумеется, он и сам тот еще мастер злить людей.

– Советую принять ванну со льдом. А то снова бездарно проведешь тренировку.

Я скользнула языком по зубам и кивнула.

– Конечно.

* * *

На следующий день он начал хромать сильнее. У меня тоже болело все тело, хотя я действительно приняла ледяную ванну – а надо сказать, что, сколько их не принимай, ощущения останутся все такими же отстойными, как и раньше.

И когда Култи заметил, как я косолаплю, а я заметила, как он припадает на левую ногу, мы просто злобно покосились друг на друга и разошлись.