Глава 26

– Где тренер Култи?

– Взял отпуск до конца сезона, – ответил Гарднер и отошел.

Я вытянула руки над головой, хорошенько разминая постоянно ноющие плечи, и притворилась, будто вовсе не подслушиваю разговор в десяти шагах от меня.

– Он провел с нами весь сезон, а сейчас вдруг решил уйти в отпуск?

– Не удивлена.

– А мне вот верится с трудом.

– Сэл наверняка знает, в чем дело.

– Да еще бы. Они вчера небось ночевали вместе.

Парочка сокомандниц хихикнула. Шлюхи.

– Знаете, я тут слышала, что она ходила к Кордеро и он поставил ей ультиматум: либо она его бросит, либо он ее продаст.

– Да ладно! А она что?

– Ой, не знаю, но мне кажется, они поэтому хотели вывести ее из основного состава. Я даже не знаю, что сделала бы на ее месте, если бы мне так сказали. Но Сэл вообще не отреагировала, даже бровью не повела.

– Да уж конечно. Она вообще никогда не расстраивается, совсем бесчувственная. Ни разу не видела, чтобы она плакала.

Так, главное – на них не смотреть.

– Я тоже. У нее вся жизнь вокруг футбола крутится. Она как робот какой-то.

Ну, послушала – и хватит. Пора забыть про девушек, которым я когда-то помогала – всем до единой, включая Женевьеву.

Робот. Они считали меня роботом.

Я втянула носом воздух.

Ничего страшного.

Оставалась последняя игра, и все. Пять дней тренировок, и сезон кончится.

Как там говорится? Когда жизнь преподносит лимоны, купи себе тако.

* * *

Когда чуть позже днем я подъехала к дому, на тротуаре меня встретил горный велосипед, а рядом с ним – немец. «Ауди» поблизости не наблюдалось.

– Я не знала, что ты придешь, – сказала я, выбравшись из машины. – Я уже сходила на йогу в зал, знала бы – позанималась бы с тобой дома.

Я даже не шутила. Его задница в позе собаки… ох, господи боже. В последнее время только она и могла порадовать.

Култи отряхнул упругую попку, поднявшись.

– Я всего час жду.

Будь на его месте любой другой человек, я бы решила, что ему надоело стоять, но Култи был абсолютно спокоен.

– Ты на велике приехал? – спросила я, оглядывая незнакомый велосипед.

– Да, – ответил он, забирая у меня сумку. – Я его утром купил.

Я поднялась за ним по лестнице и протянула ключ от двери. Он оставил сумку там же, где я обычно ее бросала, и повесил папину кепку на соответствующий крючок. Папа сказал, что убьет меня, если я ее постираю.

– Пойду приму душ. Скоро буду.

Я быстренько сполоснулась, а когда вышла, Култи уже сидел на диване и смотрел телевизор. Захватив протеиновый батончик, я устроилась на другом конце.

Култи склонил голову, скользя взглядом от лица все ниже, ниже и ниже, к белой майке, которую я натянула поверх чистого спортивного лифчика, а затем еще ниже, прожигая дорожку до бедер. Он коротко, почти незаметно вздохнул, а потом янтарные глаза вернулись к лицу.

– Что такое? – нахмурилась я, готовясь к худшему.

– У тебя везде веснушки?

Он говорил о веснушках у меня на груди, а мои тупые соски реагировали так, будто он пялился прямо на них.

– Э-э…

Сухожилия на его шее напряглись, и Култи слегка скривился, если это можно так назвать.

– Я буду держать себя в руках. – Дрожащий вздох вырвался у него из груди и отозвался в моей. – У меня есть новость от адвоката.

– Плохая? – С моей чередой невезения ничего другого я и не ожидала.

– Нет. Она посмотрела твой контракт, набросала новый и завтра отправит его Кордеро вместе с чеком.

Для одной фразы в ней слишком много всего. Я правда собиралась уйти из «Пайпере». Господи.

– Вот так просто?

– Да.

Скоро все должно кончиться. Это напомнило о том, что Култи пришлось заплатить, чтобы выкупить меня из «Пайпере», и мне стало немного неловко.

Это не сон. Боже.

– Я…

– Молчи. – Он бросил на меня невозмутимый взгляд. – Я понятия не имел, сколько твой контракт будет стоить, и, если честно, был оскорблен, когда мне назвали сумму.

Для него это не деньги. Да многим профессиональным спортсменам она показалась бы смехотворной. А что поделать? Мне нравилось играть, а работы с Марком хватало на жизнь. Ничего страшного. Мне не нужны роскошные машины, огромный дом и брендовые шмотки. Но именно слова, что на его месте я поступила бы так же, не давали мне изойти вонью. Он был прав. Я бы выкупила его, если бы мы поменялись местами, а потому не стала лицемерить. Может, я бы смогла отплатить ему позже.

– С твоим агентом уже связались из новых команд? – поинтересовался он.

Я помотала головой.

– Нет. Она сказала, что нужно подождать. Скорее всего, предложения придут после окончания сезона, так что посмотрим. – Я улыбнулась, пытаясь храбриться. – Постараюсь об этом не волноваться. Если мне суждено попасть в команду – значит, попаду. А если нет… ну, тогда и подумаю. Не конец света.

– Не конец, – согласился он.

Вздохнув, я решила сменить тему.

– Все спрашивали, где ты сегодня был.

Култи усмехнулся.

– К сожалению, не с вами, – невозмутимо сообщил он, и я рассмеялась.

– Ну да, к сожалению, как же. Что делал?

– Купил велик и поездил по городу, – ответил Култи.

Я вдруг вспомнила, что давно было у меня на уме.

– Слушай, я все забываю спросить. Помнишь, ты пару дней назад пропустил тренировку? Где ты был? Я тебе писала, а ты не ответил. Спасибо, кстати.

– Дома. – Култи вскинул глаза к потолку.

– То есть ты просто меня игнорировал? – То, что он не попытался отбрехаться, заставило зауважать его немного сильнее.

Он опустил взгляд и искоса посмотрел на меня.

– Я злился.

Насколько я помню, я поступила точно так же, когда злилась на него за напускную холодность перед Францем и Алехандро. Блин. Потянувшись, я похлопала его по колену.

– Ну, я уже написала, но прости за то, что я тогда наговорила. Я просто была расстроена и не хотела обидеть.

– Теперь знаю. – Он моргнул. – Ты не бежишь от трудностей, да и я бы не дал тебе сдаться.

От всех этих разговоров у меня задергался глаз.

– Тогда не будь мудаком и не обвиняй меня в том, что я сплю с твоим другом.

На лице Култи появилось нечто, похожее на раскаяние, но не совсем.

– Я… перенервничал. Мне не понравилось, что ты тайком проводишь с ним время. Меня это грызло.

Не знаю, как я сразу не поняла, почему он так взбесился из-за наших с Францем совместных тренировок. Неужели все так просто? Если он не врал о своих чувствах, то это многое объясняло. Почему он так категорично отбрил Шину, когда она предложила нам пойти на свидания с другими людьми, и почему состроил такое лицо, когда я рассказала ему о бывшем.

– Мне не нравится представлять тебя с другими мужчинами.

«Не улыбаться. Не улыбаться».

– Мне бы тоже не понравилось, если бы ты без предупреждения пошел куда-то с другой женщиной. – Все, сказала. Просто взяла и выложила подчистую. Отлично. Откашлявшись, я закусила обе губы одновременно и пожала плечами. – В этом нет ничего плохого. Я просто решила, что ты выпендриваешься из-за Франца. Но я тоже не хочу представлять тебя с другими женщинами. Даже вспоминать о твоей бывшей жене не хочу, если честно. Я понимаю, что не похожа на женщин, которые тебя обычно интересуют, и не одеваюсь, как твои бывшие пассии, но ты это знаешь, и все равно здесь. Что-то это да значит, – честно сказала я.

– Я никуда не уйду, – заявил он.

– Можешь твердить это сколько угодно, но ты сам сказал, что ты такой, какой есть, и уже не изменишься, и я скажу тебе то же. Я такая, какая есть, и тоже не поменяюсь. Мне в жизни не нужна драма, Рей, я не создана для нее. Того, что происходит сейчас, хватило с головой, больше я не выдержу. Я хочу спокойной, размеренной жизни. Если я завожу отношения, то только серьезные. Я не собираюсь ни с кем делиться, и даже шутливые разговоры об изменах меня не устраивают. Сейчас мы друзья, но я не хочу в какой-то момент просто разойтись и жить дальше. Не хочу притворяться, будто последних месяцев не было. Ты для меня слишком важен.

Пожалуй, я ожидала, что он зазнается, но нет. Вместо этого его привычная серьезность усилилась, и он посмотрел на меня взглядом, от которого волоски на руках встали дыбом.

– Ты говоришь так, словно в этом мире для меня найдется другая. Ты не представляешь, что я к тебе чувствую. – Он моргнул и выплюнул то, что я совсем от него не ожидала: – У меня нет на твой счет никаких сомнений. Я не собираюсь делиться и от тебя ничего другого не жду.

Ну и что на такое ответить? Вот что, блин? Что тут можно сказать? Это, конечно, слишком, но меня это не беспокоило. Я была тем самым подростком, который рисовал усы на фотографиях его бывших подружек, когда они попадались в журналах.

Сглотнув, я оглядела его лицо, его морщинки у глаз и под глазами. Он был самым красивым мужчиной на свете. Тут все ясно как белый день.

– Ты ни разу не дал мне понять, что видишь во мне не просто подругу, – заметила я, глядя ему прямо в глаза.

Немца мои слова не успокоили. Он облизнул губы и откинулся на спинку дивана, оглядывая меня одновременно с раздражением и чем-то еще.

– А что бы ты сделала, если бы я сразу сказал?

Какого хрена?

– Не поверила бы. – Да и с чего? Мы вечно то ссорились, то мирились; я не понимала, что происходит у него в голове.

Он вскинул бровь и кивнул.

– Вот тебе и причина. Чего бы я добился, если бы признался тебе сразу, как только понял, что ты должна быть моей? Ничего. Любимых нужно защищать, Сэл. Ты сама меня этому научила. Я ведь не проснулся одним прекрасным утром с осознанием, что не смогу жить без твоего ужасного характера. Поначалу я видел в тебе себя, но ты совсем на меня не похожа. Ты – это ты, и я никому не позволю насильно менять тебя, только через мой труп. Я ни капли в этом не сомневаюсь. Вот это, – он указал между нами, – вот что важно. Ты – мой дар, мой второй шанс, и я буду лелеять тебя и твои мечты. Буду защищать и тебя, и их тоже. Я ждал и буду ждать, пока не придет время. Я вижу тебя равной себе; мне нравится тренироваться с тобой, веселиться, просто проводить время. Ты мой напарник, мой лучший друг. За всю жизнь я натворил столько глупостей, о которых благодаря тебе пожалел, – которые, надеюсь, ты сможешь простить мне. Но сейчас… я могу еще немного подождать любовь всей моей жизни. Ты самый искренний, теплый и любящий человек из всех, что я знаю. Твои дружба и преданность поражают меня ежедневно. Я еще ничего не желал так, как желаю твоей любви, и я не хочу ею делиться. Я знаю, что не заслуживаю тебя, шнекке, но я не откажусь от тебя, а ты не откажешься от меня. Я не позволю.

О черт, в этом вся суть, правда?

Кто-то может хоть каждый день рассыпаться в признаниях, но все равно лгать и обманывать. А кто-то может никогда не произнести три заветных слова, но быть рядом и воплощать в жизнь мечты, о которых страшно даже подумать. Его сложно назвать теплым и добродушным, и он не любил людей, но со мной он был ласков, и в глубине души я понимала, что он будет рядом в моменты, когда я буду больше всего в нем нуждаться.

Уже вечером, когда он ушел, а я лежала в постели, по щекам скатились слезинки. Всего две, потому что все так хорошо, что даже не верится, и потому что я так и не рассказала о том, что могло изменить его мнение обо мне.

Что я буду делать, если он передумает?

В день финального матча против «Огайо Блейзере» меня начало трясти.

– Успокойся, вы победите.

Я громко выдохнула. Мы сидели в его машине: Култи предложил добраться до стадиона с водителем. Ему не нужно выезжать так рано, двери для болельщиков открывались только через час, но Култи, как всегда, поступал по-своему, и в этот раз он почему-то хотел выехать вместе со мной.

«Вы победите».

Как же мне повезло найти человека, ратующего за мою карьеру. Многие девушки бы позавидовали.

Но в этом и заключалась проблема.

По мере приближения большого дня я нервничала все больше и больше. Поведение Култи не изменилось. Он ни разу не поцеловал меня с того раза на парковке. Когда он приходил в гости, мы занимались все тем же, чем и раньше, только в какой-то момент он спрашивал, как прошла тренировка. Два раза мы выходили на улицу пинать мяч, но на этом все.

Помимо того единственного вечера, когда Култи сказал слова, о которых я и мечтать не смела, он был все тем же молчуном, с которым я привыкла проводить время. Перед уходом он пообещал дать мне возможность подумать и сосредоточиться на самом важном: финальной игре.

Я никак не могла перестать гадать, что же случится после. Вдруг меня никуда не возьмут? Или я сегодня получу травму? А вдруг я вывихну колено в межсезонье? Или в следующем году?

Что мне тогда делать?

Разумом я понимала, что психую по пустякам. Ничего необычного. Как только я начинала волноваться, воображение вечно подкидывало кучу других проблем. И на первом месте, разумеется, были наши отношения с Култи.

Все это сидело в груди бомбой замедленного действия.

А вдруг…

А если…

Немец легко ткнул меня в бедро кулаком.

– Хватит переживать.

– Я не переживаю, просто думаю.

– Врешь.

Я бросила на него недовольный взгляд и откинулась на сиденье, раздумывая и тревожась.

Он глубоко вздохнул.

– Говори, что случилось.

Я закусила губу и оглядела легкую складку между его бровей, цвет его глаз, тревожные морщинки, обрамляющие губы. Как мне жить, если у нас ничего не выйдет? Когда я влюбилась в мужчину, которого видела только в журналах и по телевизору, я была молода и наивна. Там не было настоящих чувств. А этот Рей настоящий – и добрый, когда не ведет себя как засранец.

Тревога скручивала внутренности узлом. Меня не устраивало такое развитие событий. К черту все. Может, лучше разобраться с этой проблемой до начала игры.

– Что будет, когда я не смогу играть? – спросила я, засунув руки между ног, чтобы он не заметил, как они дрожат.

Култи повернулся. Кожа сиденья заскрипела, а потом заскрипела снова, пока он устраивался.

– Чего ты там бормочешь?

– Что ты будешь делать, когда я не смогу больше играть? Мое колено выдержит еще буквально несколько лет. Что тогда? – спросила я, вглядываясь в крышу машины, потому что смотреть ему в глаза я категорически не могла.

– Ты из-за этого волнуешься? – спросил он тихим и слишком уж спокойным голосом.

– Ага. В основном. Помимо всего прочего.

– Сэл, посмотри на меня. – Я безвольно плюхнула голову набок, косясь на него. В простой белой футболке с галочкой, потертых приталенных джинсах и любимых черно-зеленых кроссовках он выглядел просто невероятно. От этого ситуация, которая меня волновала, страшила только сильнее.

Я сидела в машине с Райнером Култи, Королем футбола, который решил отвезти меня на финальный матч Женской лиги, и спрашивала, будет ли он любить меня, когда я не смогу больше играть. Господи боже… Почему я решила поднять эту тему именно сейчас? Я передумала. Не хочу знать.

Не хочу знать, где пролегают наши границы.

– Сэл.

Машина остановилась. За Култи в окне виднелись двери, ведущие на стадион.

– Прости, я паникую. Позже поговорим, ладно?

Он смерил меня долгим взглядом, хотя на самом деле прошла всего пара секунд, но в итоге серьезно кивнул, не дав упасть в яму, которую я сама себе вырыла.

Дыхание перехватило, нужно сосредоточиться. Руки дрожали; я не нервничала так с первой игры в молодежке. «Что бы ни случилось, жизнь продолжается», – напомнила я себе. Потом тяжело сглотнула и улыбнулась немцу.

– Пожелай мне удачи.

– Она тебе не нужна, – очень серьезно ответил он.

«Возьми себя в руки, Сэл». Соберись, соберись, соберись.

– Встретишь меня после игры? – спросила я.

– Да. – Он сказал что-то по-немецки, – кажется, «всегда», – но я не хотела сейчас об этом думать.

Коротко улыбнувшись, я выбралась из машины. А перед тем как захлопнула дверь, Култи бросил мне:

– Соберись!

* * *

Некоторые игры западают в память так, будто я не участвовала в них, а наблюдала за происходящим с трибун.

Первый тайм прошел вяло, и никто не забил. В нем не было ничего запоминающегося.

Во втором тайме задницы горели у всех. Обе команды бросили силы что на оборону, что на нападение. К тому времени, как показали четвертую желтую карточку, игра приняла жесткий оборот: одну заработала Харлоу, две – я. Мы суетились, мы потели. Мы бегали и сражались.

В последние пятнадцать минут команда забила.

И это были не мы.

После этого мы так и не смогли захватить мяч.

И мы проиграли. Вот так просто.

Взяли и проиграли.

Просто представьте, что собака съела вашу домашку. Проигрыш напоминал мне моменты, когда ты что-то печатаешь, а компьютер вдруг перезагружается сам собой. Или печешь пирог, а он не поднимается.

Наверное, говорить, что нас разгромили, было бы чересчур, но не для меня. Я была раздавлена. Опустошена.

Наблюдать, как игроки противника радостно вопят, обнимая друг друга…

Если честно, хотелось врезать им всем, а потом разрыдаться. Побеждать всегда невозможно, такова жизнь, но…

Мы проиграли.

* * *

Когда прозвучал свисток, я прижала кулаки ко лбу над бровями. Оглянулась на трибуны, откуда на поле глядели разочарованные лица. Отвернулась, не выдержав: не могла смотреть, как расстраиваются наши фанаты. Девушки из «Пайпере», разбросанные по полю, растерянно переглядывались. Они не верили в то, что произошло. И я тоже.

Сглотнув, я осознала, что играла на этом поле в последний раз.

В горле встал ком.

Я проиграла. Мы проиграли.

С трибун на меня смотрели родители. Марк с Саймоном сидели где-то в толпе. Мой немец тоже был там.

Грудь сдавило, и я заставила ноги двигаться. Они унесли меня от празднующих соперниц, которым было невдомек, какой ад творился в моей душе. Проигрыш горчил на языке и в сердце. Я пожимала руки, обнимала девушек из команды Огайо, поздравляла с победой.

Но господи, как же это непросто.

Все справляются с горем по-своему. Кто-то нуждается в утешении, кто-то злится, кто-то хочет, чтобы его какое-то время не трогали. Я относилась к последним.

Если бы только я была чуть быстрее, если бы вовремя оказалась там, где требовалось, а не вымещала злость на противнице, которая поставила мне подножку…

Я заметила Харлоу: она стояла, забросив руки за голову, там же, где ее застал конец матча, и тихо ругалась. Дженни стояла чуть дальше, обнимая плачущую сокомандницу.

Мы проиграли.

И этот проигрыш клокотал в горле.

– Сэл!

Почесав щеку, я обернулась и увидела идущую ко мне девушку из команды противника. Она была довольно молодой, быстрой и очень креативной и во время игры не отступала от меня ни на шаг. Я насилу улыбнулась ей, оттягивая погружение во вселенский траур.

– Эй, не обменяешься со мной формой? – спросила она, мило улыбнувшись.

Да, я не умела проигрывать, но совсем уж сволочью не была.

– Давай, конечно, – сказала я, стягивая футболку через голову.

– Надеюсь, ты не сочтешь меня совсем уж чудилой, – добавила она, тоже снимая футболку, – но я тебя люблю.

Я только закончила снимать потную форму, когда она это сказала, и я не удержалась от слабой улыбки.

Девушка застыла с поднятыми над головой руками и задранной футболкой.

– Я неправильно выразилась. Ты меня вдохновляешь! Я просто хотела, чтобы ты знала. Я слежу за твоей карьерой еще с твоей игры в молодежке.

Она младше меня, но точно уже не подросток. Слышать, что я ее вдохновляла… ну, это было приятно. Не умаляло злость и горечь поражения, но делало их чуть терпимее.

Ненамного.

– Большое спасибо. – Я передала ей футболку «Пай-перс». – Эй, кстати, отличная работа ногами. Не думай, что я не заметила.

Она покраснела и передала мне черно-красную форму.

– Спасибо. – Ее окликнули, и она обернулась, коротко вскинув руки. – Мне пора, но правда: отличная была игра. Давай, до следующего сезона!

До следующего сезона. Ага.

– Да, неплохо сыграли. Береги себя.

Тоска обрушилась на меня с новой силой. «Не плачь. Не плачь. Только не плачь».

Да не собиралась я плакать, блин. Я с самого детства не ревела из-за проигрыша.

– Сэл! – прорезал шум толпы папин голос.

Пару раз быстро оглядевшись под его крики смотреть «правее!», я заметила свою семью. Папа свешивался через заграждение, вцепившись в него, чтобы не упасть, и вопил мое имя, а мама с сестрой стояли сзади. Сеси явно было за него стыдно.

Шмыгнув носом, я подошла ближе, выдавив из себя улыбку, предназначенную лишь им. Другие болельщики тоже звали меня, и я помахала им, но сама спешила к родным со всех ног – хотела убраться с поля, пока не началось награждение победителей.

Ухватившись за нижнюю перекладину барьера, я подтянулась, уперлась ногами в бетонную площадку и встала, тут же оказавшись в объятиях.

– Ты сделала все, что могла, – сказал папа мне на ухо по-испански.

«Не плачь».

– Спасибо, па.

– Для меня ты всегда самый лучший игрок, – добавил он, отстраняясь на вытянутых руках. На его губах мелькнула грустная улыбка, но потом он стиснул мои плечи и состроил забавную моську. – Ты что, подкачалась? Плечи уже шире моих.

От его слов плакать захотелось только сильнее, и из горла вырвался звук, по которому стало понятно, насколько мне сейчас тяжело.

Мама, фыркнув, отодвинула папу в сторону.

– Ты отлично играла, – по-испански сказала она, поцеловав меня в щеку. В ее глазах стояли слезы, и я не могла даже представить, что творится у нее в голове. Она ничего не говорила, но я знала, как непросто ей даются такие большие игры. Воспоминания о дедушке зияли открытой раной, и я сомневалась, что она когда-нибудь заживет.

– Gracias, mami. – Я поцеловала ее в щеку в ответ.

Она погладила меня по лицу и отошла.

Зато сестрица как всегда хитрожопо усмехнулась, не сходя с места, и пожала тонкими плечами.

– Соболезную.

От нее я была согласна даже на это.

– Спасибо, что пришла, Сеси. – Я улыбнулась ей насколько могла, попутно пытаясь смириться с мыслью о том, что я всех подвела.

Шум стадиона становился все громче, и я понимала, что нужно бежать.

– Пойду я, пока не началось. Завтра увидимся, ладно?

Они хорошо меня знали и понимали, что мне нужна ночь, чтобы успокоиться и прийти в себя. Всего одна. Я дам себе ночь, чтобы позлиться.

Папа согласился, еще раз обнял меня, и я, спрыгнув обратно на поле, поторопилась к выходу, ведущему к раздевалкам. У входа собрались несколько сокомандниц. Некоторые плакали, некоторые утешали подруг, но все они последние месяцы шептались у меня за спиной. У меня не было настроения терпеть их говно, поэтому я прошла мимо, игнорируя чужие взгляды так же, как они игнорировали меня.

– Ну, что я говорила? Гребаный робот, блин, – донесся голос Женевьевы, отразившись от бетонных стен.

Мы просрали победу, а тут еще и я, оказывается, бесчувственная. Офигенно.

«Не плачь».

По коридорам ходили охранники и работники стадиона. Кому-то я пожимала руки, кто-то хлопал меня по спине. Я шмыгнула носом, и меня вновь захлестнуло расстройство. Я понимала, что справлюсь. Не первый раз проигрывала в важной игре. К сожалению, именно к этой я очень долго готовилась, преодолев немало препятствий, а учитывая, что все это время рядом был Култи, проигрыш казался куда более болезненным, чем обычно.

Если бы только я сыграла лучше. Если бы оправдала их ожидания…

– Шнекке.

Я замерла и вскинула голову. С противоположного конца коридора ко мне шел высокий стройный мужчина, которого я пока предпочла бы не видеть. Передо мной шли другие игроки, но он не обратил внимания на их попытки заговорить. Даже не оглянулся на них, что было невероятно грубо; я покачала головой, пытаясь подобрать с пола чувство собственного достоинства, хотя не получалось даже натянуть взрослые носочки.

В шаге от меня Култи остановился. Большой, крепкий и неподвижный, он смотрел на меня, тщательно контролируя выражение лица, по которому невозможно понять, что творится в его большой немецкой башке. От такого взгляда мне стало еще более неловко, неприятно и обидно, что мы проиграли.

Уложив руки на пояс, отчего футболка на груди натянулась, он моргнул.

– У тебя два варианта, – сообщил он, окинув меня оценивающим взглядом. – Чего больше хочешь: сломать что-нибудь или пообниматься? – абсолютно серьезно спросил он.

Я захлопала глазами, а затем облизнула и сжала губы. Мы проиграли, а он спрашивал, хочу я что-нибудь сломать или, блин, пообниматься. В глазах встали слезы; я сморгнула их, но в горле запершило.

– Всего сразу?

Его лицо не изменилось.

– У меня с собой нет ничего подходящего для битья, но мы можем…

Это «мы» меня и добило.

Это «мы» заставило обхватить его за пояс и прижаться так крепко, что потом я буду вспоминать тот момент и удивляться, как он не задохнулся. Он, не колеблясь, обнял меня за плечи и наклонился к уху.

– Не плачь.

Слезы текли сами собой. Досада, разочарование, стыд – все вырывалось из меня плачем. Каждая моя неуверенность до одной.

– Прости, – сквозь слезы сказала я.

– За что?

Господи, из носа текло так, что я не успевала им шмыгать. Вся моя боль выплескивалась у всех на виду.

– За то, что разочаровала, – выдавила я. Плечи тряслись от сдерживаемых рыданий.

Он наклонился еще ближе, почти касаясь губами моего уха, и крепче прижал к себе сильными мускулистыми руками.

– Ты не можешь меня разочаровать. – Его голос звучал как-то странно, или мне показалось? – Не в этой жизни, Сэл.

Так, он вот вообще не помог. Господи. Из носа потек водопад.

– Это же не сон? Ты настоящий? Или я завтра проснусь и окажется, что сезон даже не начался, а последние четыре месяца мне просто приснились? – спросила я.

– Определенно не сон, – все тем же странным голосом сказал он.

Как прекрасно и грустно одновременно.

В коридоре эхом отдавались приближающиеся шаги, но мне было абсолютно и полностью похрен, кто идет и что они могут подумать.

– Я очень хотела выиграть.

Вместо ответа он погладил меня по спине, скользнув пальцами под широкие лямки спортивного лифа.

– Ненавижу проигрывать, – сказала я, будто он сам не понимал, хотя прижимал к груди все сильнее. – А они думают, что мне наплевать. С чего они вообще взяли, что я робот?

Култи продолжал гладить меня, скользя прохладными шершавыми пальцами по влажной коже.

Я шмыгнула носом.

– Ты теперь с ними застрял, а я даже не выиграла. Прости меня, Рей.

Он просунул пальцы еще дальше, и швы лифчика затрещали, когда он коснулся кожи полной ладонью.

– Никуда ты без меня не уйдешь.

Чего-чего? Я отстранилась, чтобы посмотреть на него, абсолютно наплевав, что за ужас творится у меня на лице.

– Но ты же сказал…

Култи смотрел на меня с нежностью. Его глаза ярко сияли.

– Долго тебя придется учить, Тако, – сказал он, дернув бровью. – Без письменного соглашения никто никогда не докажет, что мы о чем-то там договаривались.

Вот же безжалостный засранец. Я даже не удивилась, что он обманул Кордеро. Вот совсем. Только рассмеялась – правда, так, как смеются люди, которые не хотят больше плакать.

– Какой же ты мудак. – И все равно я его любила.

Уголки его губ едва заметно приподнялись.

– Пойдем?

Я кивнула, откашлялась и отошла от него.

– Сейчас, только заберу вещи. Не хочу тут оставаться.

Когда мы обернулись и заметили девушек, пялящихся на нас, я на секунду застыла. Видимо, это они только что прошли мимо. Решившись, я взяла Култи за руку и переплела пальцы.

Пошло оно. Сезон кончился. И силы у меня кончились тоже.

Я сжала его ладонь, и он улыбнулся.

Мы успели пройти шагов восемь, прежде чем он спросил:

– Кто назвал тебя роботом? – да таким милым и искренним тоном, словно просто интересовался.

Но я слишком хорошо его знала, и в данный момент мне было уже наплевать.

– Какая разница.

– Большая, – тем же тоном ответил он. – Та же девушка, которая пожаловалась Кордеро, что ты назвала меня сарделькой?

Я остановилась так резко, что он по инерции успел пройти еще шаг.

– Ты знаешь, кто ему рассказал?

– Та, пронырливая. Гвиневра, – ответил он.

– Женевьева? – Я аж подавилась.

– Она.

Глаз. У меня дернулся глаз. Женевьева, серьезно?

– Это тебе менеджер рассказала?

Култи кивнул.

Я сглотнула. Невероятно. Вот же вероломная тварь! Охренеть.

– По твоему лицу все понятно, – сказал он, потянув меня за руку. – Я подожду тебя здесь.

Я улыбнулась девушкам, быстро сжала его ладонь и скрылась в полупустой раздевалке. Стоило бы остаться, послушать рассуждения Гарднера о прошедшем сезоне, но я не могла. Просто похватала вещи, запихнула их в сумку и ушла. Завтра приду и верну то, что мне не принадлежит. Заодно повидаюсь с Дженни и Харлоу перед их отъездом домой.

Когда я вышла, Култи стоял у стены и сверлил Женевьеву с остальными девчонками прожигающим до костей взглядом. Я не собиралась спрашивать, что он делал. Просто вскинула брови, а перед тем, как уйти, обернулась на них через плечо и бросила одно-единственное:

– Пока.

«Успехов», – мысленно добавила я. Мне бы они точно не помешали.

– Пойдем, – пробормотал Култи, проводя меня мимо толпы репортеров, кучкующихся у выхода.

Он расталкивал их плечами, а я шла следом, и меня не волновало, что стоило бы им что-нибудь сказать. Путь до его машины, казалось, растянулся на целый год.

Я забралась в салон первой, а Култи сел следом, прижимаясь ко мне крепким телом. Его рука легла мне на плечи и прижала к широкой груди. И все. Это единственное, что он сделал. Не сказал успокоиться и не расстраиваться. Не сказал, что все будет хорошо. Култи просто обнял меня и не отпускал, пока мы не добрались до моей квартиры.

Не говоря ни слова, мы поднялись по лестнице, и он открыл дверь. Бросил сумку на привычное место. Я сказала, что пойду в душ. Следующие несколько минут прошли как в тумане, и на душ мне потребовалось больше времени, чем обычно. Я очень гордилась собой, что не расплакалась снова. Нет, взрослые мужики рыдали, когда проигрывали, – чем я хуже?..

Только я не ребенок.

На стадионе наплакалась.

Не конец света. Серьезно. И я буду повторять это, пока не поверю.

Когда я все же выползла из ванной, Култи ждал на кухне. Он оглянулся на меня через плечо, соскребая что-то из сковородки на две тарелки.

– Садись.

Усевшись на стул у кухонной стойки, он придвинул мне тарелку с овощами, нарезанными сардельками и рисом. Мы молча принялись за еду. Мне было грустно и довольно паршиво, а он, видимо, давал мне похандрить в тишине. Надо было потом спросить, как он справлялся в таких ситуациях.

Когда мы доели, Култи забрал тарелки и поставил их в раковину со слабой мрачной улыбкой. Он ушел на диван, оставив меня на кухне одну. Я не знаю, сколько просидела там, но когда настрадалась – встала и вышла в гостиную, где застала Култи за дешевым сборником судоку. Заметив меня, он отложил его в сторону.

И притянул к себе на колени.

Все случилось так быстро, что я даже понять не успела. Его губы коснулись моих, уже приоткрывшихся в предвкушении.

Но эта доля секунды не шла ни в какое сравнение с тем, что последовало за ней. Прижавшись ко мне в теплом мягком поцелуе, он настойчиво провел по нижней губе языком. Я сделала то, что на моем месте сделала бы любая: я приоткрыла рот. На языке защипал привкус мятной жвачки, когда он скользнул по нему своим – первый раз, второй, третий, снова и снова, требовательно и жадно. Он прижимал меня к себе, и поцелуи становились все глубже, грубее, почти переступая грань боли. От них веяло голодом.

И черт, как же это приятно.

Игра и поражение отошли на второй план; пострадать из-за них можно и позже.

Я коснулась его боков, погладила ребра, провела по животу. Его ладони жили своей жизнью: одна скользнула к моему затылку, зарываясь в густые мокрые волосы, которые я собрала в пучок, другая легла на челюсть, мягко придерживая. Я втянула его язык в рот, эгоистично и жадно. Ощущений было одновременно слишком много – и недостаточно.

Не только мне так казалось. Култи прижал меня ближе, отчаянно цепляясь, словно хотел слиться со мной в единое целое. Что-то большое и твердое коснулось бедра. О господи боже.

Я уже сто лет ни с кем не встречалась. Сто лет как отказалась от отношений, чтобы сосредоточиться на карьере. И сейчас… недолго думая, я забралась пальцами под край его футболки, скользя подушечками по мягкой коже.

А что сделал он? Отстранился – всего на сантиметр, только на сантиметр, – стянул футболку через голову и вернул мои руки себе на пояс. Я погладила его ребра, спину и плечи, изучая, изучая и изучая. Боже, он был таким мускулистым, и мышцы подрагивали под моими касаниями.

– Ты пахнешь овсянкой, чисто и сладко… – пророкотал он, втягивая мочку уха между губами.

Какая разница, что формально он считался моим тренером до полуночи? Какая разница, что он был знаменитостью и мне написывали его чокнутые фанаты? В первую очередь он мой друг, который, как никто другой, заставляет кровь кипеть. Я хотела его и никак не могла утолить голод.

Култи с диким рычанием прижался к моей груди, раздраженно впиваясь пальцами в тонкую ткань майки. Легким движением, о естественности которого задумываться не хотелось, он сдернул ее с меня вместе с лифчиком и отбросил их в сторону.

О боже. О боже. Я поцеловала его в шею, в мягкую ложбинку у плеча, а потом он слегка отстранился, опуская взгляд мне на грудь. Его дыхание участилось еще сильнее, чем раньше, – довольно красноречиво для человека, который зарабатывал на жизнь, бегая по футбольному полю. Он сглотнул, приоткрыв губы, и упирающийся мне в бедро член дернулся.

Большими руками немец устроил меня на коленях и, наклонившись, коснулся губами соска. Втянул его в рот, – боги, так сильно, что я застонала. Застонала и выгнулась, потираясь о твердый толстый ствол, устроившийся между моих ног.

Култи низко выругался с густым немецким акцентом, отстранился и поцеловал веснушки, которые заканчивались прямо у сосков. Я не могла на него насмотреться. Просто не могла. Как же он возбуждал. Дыхание срывалось – и у меня, и у него тоже. Попытавшись обхватить мою талию руками, он притянул меня еще ближе к губам.

Безумное, коварное искушение разлилось по телу, и я решилась. К черту. Путаясь пальцами в поясе джинсов, я нащупала пуговицу. Я хотела его – здесь и сейчас. Всю жизнь я была паинькой, которая не делала ничего, что считала неправильным. Но сейчас, когда уперлась коленями в диван, пытаясь расстегнуть джинсы Култи, он застонал и вскинул бедра. Я стянула с него штаны, высвобождая член, выглядывающий из-под резинки белья.

Стон, вырвавшийся у Култи, смешался с моей дикой мольбой.

– Пожалуйста, – практически всхлипнула я, и он обнял меня, прижимая к себе. Я потерлась сосками о короткие волосы у него на груди. – Пожалуйста, – взмолилась я снова.

Вместо ответа он наклонился, ловя губами мою грудь. Скользнул ладонью под шорты и трусики, кожа к коже. Его длинные пальцы провели между ягодицами, задев местечко, от прикосновения к которому я содрогнулась, а потом добрались до места, где я хотела ощутить его сильнее всего. Кончиками пальцев скользнул по влажным складкам, и из моего горла вырвался ужасный, восхитительный стон.

– Чего ты хочешь, шнекке? – спросил он, проводя пальцами у меня между ног. – Ты такая мокрая. Ждешь моих пальцев?

Твою мать, я сейчас сдохну.

– Скажи мне. Ты хочешь, чтобы мои пальцы были в твоей теплой киске? – спросил он, оглядывая меня широко раскрытыми блестящими глазами, взгляд которых задержался на моем лице, пока он касался чувствительной кожи.

Пришлось попросить его дважды, прежде чем он все же вошел в меня пальцем.

Он двигался так медленно, что я чуть не потеряла сознание, пока он скользил внутрь меня и обратно. Я застонала, подаваясь навстречу бедрами, и постепенно он ускорил размеренный ритм. Обхватив за пояс свободной рукой, притянул ближе, и наши губы нашли друг друга. Мы целовались и целовались, а он скользил во мне пальцем, не останавливаясь.

Я никогда прежде не испытывала подобного. Все мои чувства заполнило тепло его тела, его рук, его губ, двигающегося внутри меня пальца. Я двигала бедрами все быстрее, прерывистое дыхание сбивалось, а волна в груди взмывала все выше.

Оторвавшись от моих губ, Култи скользнул влажной цепочкой поцелуев по линии челюсти. Остановившись у уха, обвел подушечкой пальца клитор.

– Ты моя, – сказал он.

Дрожь, пробежавшая по позвоночнику, стала единственным предупреждением приближающегося оргазма.

Я кончила. И кончала, кончала, кончала.

Ноги дрожали, мышцы живота сокращались. Все это время немец выцеловывал мои шею и плечи. Он обнимал меня, целовал, поглаживая ладонью по пояснице.

Кажется, прошла целая вечность, но на самом деле всего несколько минут. Постепенно я успокоилась, полностью опустившись на колени Култи, и пару раз глубоко вздохнула. Он убрал ладонь из моих трусиков, поддерживая под ягодицы. Рухнув вперед, я вжалась лбом в его шею, ощущая грохочущий пульс. Сжав руки на его поясе, я провела большими пальцами по ребрам, глядя на раскрасневшуюся влажную головку гордо стоящего члена.

Положив ладонь на очерченные мышцы его живота, я провела ниже и тыльной стороной скользнула по стволу, все еще скрытому за хлопковой тканью. Он судорожно вздохнул, и его бедра непроизвольно дернулись. Подняв на него глаза, я провела еще раз, теперь вверх и вниз, ощущая, как подрагивают под пальцами мышцы. Култи приоткрыл рот, а на лице и шее у него выступил яркий румянец.

Дернув резинку трусов на себя, я просунула руку под ткань и обхватила пальцами горячую плоть. Застонав, Култи откинул голову, и его лицо приобрело самое сексуальное выражение, что только видело человечество. Наклонившись, я прикусила его горло между подбородком и кадыком, и немец хрипло чувственно застонал.

Я провела рукой. Он оказался больше, чем я ожидала, и длиннее, чем могла представить. Гладкий, горячий, твердый, лежал в моей руке идеально. Просто безупречно. Я прошлась пальцами по всей длине, глядя сверху вниз. А потом сжала крепче и задвигала рукой чуть быстрее.

Спасибо эротике, которую я иногда заставала поздно ночью по кабельному, – без нее я бы не вспомнила, что мне делать.

– Приятно? – спросила я, сдвигаясь чуть ниже у него на коленях.

– Даже не представляешь, насколько, – выдавил он, напрягшись всем телом, когда я сжала ладонь на основании.

Вообще-то я вроде как представляла, ну да ладно. Сейчас не время спорить.

С колотящимся в горле сердцем я продолжила двигать рукой, а сама соскользнула на пол. Он наблюдал за мной полуприкрытыми янтарными глазами, и его дыхание становилось все тяжелее, пока не сорвалось окончательно, когда я обхватила губами розовато-бордовую головку.

– Сэл! – крикнул он.

Я провела языком по уздечке, еще раз скользнула губами по стволу, – и Култи излился мне в горло с низким, раскатистым стоном, который навеки останется в моей памяти.

Охренеть.

Я выпрямилась, обхватив грудь рукой, и оглядела тяжело дышащего прекрасного мужчину, в которого влюбилась почти двадцать лет назад. Солнце, время и жизнь только придали ему шарма.

При мысли об этом совесть кольнуло.

Култи погладил меня по руке.

– У меня давно никого не было, – извинился он, вычерчивая на коже узоры, видимые только ему. – А ты слишком прекрасна.

Я поморщилась и фыркнула, стараясь не думать обо всех шикарных красотках, с которыми он встречался.

Он задумчиво провел указательным пальцем между моих ключиц, и мне стало еще хуже. Он что, вспоминал их обалденные сиськи? Фу, гадость.

– О чем думаешь? – спросил он, скользя кончиком пальца по кости, сухожилиям и шрамам.

– О том, сколько сисек ты видел, – честно ответила я, и в груди шевельнулась злость, на которую у меня не было права.

Он поразительно быстро вскинул взгляд, хмуро поджав губы.

– Я знаю, что не могу ругать тебя за то, что было до нашей встречи, но это неприятная мысль. Если тебя что-то не устраивает, просто вспомни мой удар в прыжке. Пара ребят говорили, что у них на него встает, – с улыбкой сказала я.

Морщинка между бровей растаяла.

– Сэл.

– Да шучу я. В основном. – Вздохнув, я пожала плечами. Что я несла? Нужно рассказать ему правду.

Еще раз вздохнув, я встала и натянула лифчик.

Его пальцы коснулись спины.

– Что случилось?

Что случилось? Ха. Почему я сразу не рассказала? Надо было думать об этом раньше, до всего этого. А теперь я чувствовала себя обманщицей.

– Мне нужно тебе кое-что рассказать.

– Что?

Я потянулась за майкой, но он спустил ноги с дивана и остановил меня, придержав рукой за плечо.

Сев прямо, я спрятала ладони между бедер, прижав руки к бокам, и уткнулась взглядом в колени. Попыталась вспомнить слова, которые подбирала со дня, когда папа назвал меня трусихой. Мне не хотелось выставлять себя безумной фанаткой, но это было сложно, учитывая, что я до сих пор чувствовала во рту его вкус.

А вдруг он…

Нет. Я не буду об этом думать. Нужно просто сказать ему, и все. Нельзя больше тянуть.

– В детстве я была влюблена в тебя по уши, – начала я с самого невинного. – И где-то до семнадцати у меня вся комната была завешана твоими плакатами. – Раз уж начала, нужно было закончить. Ладно. Я справлюсь. Честность – это важно. – Я любила тебя. Прожужжала всем уши, что когда-нибудь мы поженимся. Ты был моим кумиром, Рей. Я начала играть из-за тебя.

Я потерла локоть, сверля взглядом журнальный столик. Не то чтобы мое признание было чем-то невероятным. Какая девочка в свое время не влюбляется в знаменитостей? Только… у меня во рту был его член. Надо было сказать раньше. Очень и очень давно.

Прижав руку ко лбу, я продолжила:

– Надо было сказать тебе раньше, но мне не хотелось. Мне и заговорить с тобой было непросто, а когда мы начали нормально общаться, я уже не хотела рассказывать. Не хотела, чтобы ты смотрел на меня иначе. И сейчас не хочу. Прости. Это было очень давно, и я тогда была совсем ребенком.

Воцарилась тишина. Полная тишина.

И я подумала: «Это конец». Конец нашей дружбе, конец… конец всему, на что я надеялась. Но что поделать? Да ничего. Не могла же я взять слова обратно. В детстве я не подозревала, что встречусь и подружусь с Райнером Култи. И уж тем более не догадывалась, что полюблю его как самого обычного человека. К сожалению, нельзя повернуть время вспять и изменить прошлое.

С другой стороны, стала бы я это делать? Я стала той, кем являлась, потому что боготворила его, потому что хотела быть им. Что бы я делала со своей жизнью, если бы не увидела его на том чертовом Кубке мира, когда мне было семь?

По рукам побежали мурашки; выпрямившись, я снова потянулась за майкой, а немец зашевелился.

Стоило мне одеться, как он сунул мне под нос телефон и приказал:

– Смотри.

Мысленно облачившись в плотную ткань ментальных брюк, я мельком подняла на него глаза, но на лице его было знакомое бесстрастное выражение. Я опустила взгляд на экран: он показывал мне какую-то фотографию.

– Присмотрись.

Забрав у него телефон, я поднесла его к лицу и приблизила изображение. Оказалось, что это фотография картинки. Ну, точнее, письма. Оранжевого листа плотной бумаги с большими черными буквами, написанными детской рукой.

Секундочку…

Я присмотрелась внимательнее, еще больше увеличивая изображение.

Это же мой почерк.

Увожаемый мистер Култи!

Вы мой любимый фудболист. Я тоже играю но получаеться пока ни так хорошо. Но это пока. Я целыми днями тринируюсь, так что однажды стану, как вы, даже лудше. Я смотрю все ваши игры, по этому не про игрывайте.

Ваша самая большая поклонница,

Сэл.

<3 <3 <3

P.S. У вас есть девушка?

P.S.S. Почему вы не стрижотесь?

– Мне было девятнадцать, когда его принесли в штаб клуба. Это было мое третье письмо за карьеру, причем первые два были полуголыми фотографиями, – сказал он спокойным размеренным тоном. – Оно десять лет кочевало со мной по раздевалкам. Это письмо – последнее, на что я смотрел перед матчем, и первое, что видел после. Когда оно начало изнашиваться, я вставил его в рамку и повесил у себя дома в Майсене. Оно до сих пор висит в спальне.

О господи.

– Знаешь, ты ведь не написала обратного адреса на конверте. Только название улицы в Техасе. Я не мог ответить, потому что письмо бы не дошло, но я хотел, Сэл, – сказал он.

Я смотрела на письмо, вспоминая, как писала его.

Он его сохранил.

– У меня есть еще три других письма, которые ты присылала.

Будь я из тех людей, которые падают в обморок от шока, – давно бы валялась на полу. Я просто… Я даже описать не могла, что испытываю.

– Ты знал, что это я, когда согласился занять у нас должность? – спросила я, все глядя на фотографию.

– Нет. Я понял это, только когда ты представилась у Гарднера. Не поверил своим ушам. Я знал твою фамилию по роликам с игр, но не знал имени, – объяснил он. – Я же видел его только в письмах.

Боже.

– Так ты знал с самого начала? – На последнем слове голос сломался.

– Что ты была моей «самой большой поклонницей»? – спросил он и подтолкнул меня локтем, вынудив поднять взгляд. Привычная резкая мрачность его лица сменилась мягким выражением. – Да, знал. Если бы обратил на тебя внимание в первый день тренировки, то понял бы раньше. А потом ты меня обматерила…

– Не материла я тебя.

– …и я понял, что ты выросла. – Култи погладил меня по пояснице. – Я так горжусь, что повлиял на тебя как на футболиста, Сэл. Это лучший для меня комплимент.

Внезапно.

Он все продолжал, не замечая, что мое сердце рвется фейерверком:

– Я встречал достаточно людей в своей жизни, чтобы понять, кто хочет общаться со мной искренне, а кому что-то нужно. Ты знаешь, что у меня проблемы с доверием. Я не сразу понял, что тебе можно доверять, но все же довольно быстро. Я знаю тебя. Ты была готова рискнуть карьерой ради отца – я знаю, что могу доверять такой девушке, что могу ее уважать. Верность – самое ценное в жизни. Ты не представляешь, на что готовы пойти люди ради собственной выгоды, а я готов поспорить на что угодно: ты никогда не отвернешься от тех, кто в тебе нуждается. Все, что когда-либо происходило в моей жизни, привело меня к этому моменту, Сэл. Судьба – это лестница, череда ступеней, которые ведут по предназначенному пути. Я тот, кто я есть, и все принятые мной решения привели меня к тебе.

Что тут можно сказать? Что можно сказать человеку, который полжизни хранил твои детские письма и упомянул тебя и судьбу в одном предложении?

Я закусила щеку и пристально на него посмотрела.

– Ты уверен, что тебя это не смущает? Я целовала твои плакаты. На самом деле не понимаю, как родители не проболтались.

Рей коснулся моей щеки.

– Ни капли.