16 глава

В нос врезается знакомый и ставший родным запах туалетной воды Рустама еще до того, как я фокусируюсь на нем взглядом и понимаю, что это он, а не кто-то другой. Первое желание — накричать, что так напугал меня. Второе — прижаться к нему и расплакаться от осознания того, что я в безопасности, все хорошо, он здесь, рядом.

Это я и делаю.

Пальцы Рустама перестают сжимать мои плечи, вместо этого ложаться мне на спину и прижимают к себе.

— В чем дело, малыш? Ты разве не слышала, что я тебя звал?

Качаю головой, уткнувшись лбом ему в грудь, и слабохарактерно шмыгаю носом.

— Что случилось?

Здесь мне кажется, что он обращается уже не ко мне, что подтверждается, когда на его вопрос отвечает Нимб.

— Не знаю, — лепечет девушка, стараясь говорить ровно, хотя язык у нее по-прежнему слегка заплетается, — она вдруг резко потянула меня к машине, оглядывалась странно…

— Ян, в чем дело? — Рустам пальцами приподнимает мой подбородок и заглядывает в глаза. Его брови нахмурены, губы плотно сжаты. Понимаю, что нужно ему все объяснить, чтобы успокоить, хотя это вряд ли его успокоит, но я ведь обещала, что не стану ничего от него скрывать.

— Мне показалось… я видела отца. Он шел мимо. Думаю, это был он.

Рустам поднимает взгляд и обводит глазами улицу. Его ладони все еще греют мне спину в области лопаток, запах духов действует успокаивающе. Я почти перестаю дрожать.

— Вряд ли это был он, Ян. Тебе могло померещиться. Но хорошо, что сказала.

Не знаю, зачем он говорит именно так — чтобы не тревожить меня сильнее, создает мнимое чувство безопасности? В его присутствии оно, конечно, не мнимое, но постоянно Рустам не сможет быть со мной рядом, а мне не хочется без конца оглядываться и бояться, что отец захочет мести, как Зверг захотел.

— Ты зачем сюда вообще поехала? Я Валерия дернул по делу, он должен был вернуться к галерее буквально через пять-десять минут, могла бы подождать его. Ладно хоть сообщение догадалась написать. И почему у тебя телефон недоступен?

— Зарядка села. Я здесь ради Нимб. Хотела с ее телефона тебе позвонить, когда в такси сядем, — наконец отлепляюсь от мужчины и поворачиваюсь к подруге, которая сейчас стоит, опираясь на капот такси и изо всех сил старается выглядеть более-менее трезвой.

— Вы едете или нет? — ворчливо спрашивает таксист, после чего Рустам сует ему в руку крупную купюру и отпускает.

— Извинитеее, — мычит Нимб, неуклюже поправив ремешок сумки, сползающий с плеча. Машина уезжает, поэтому ей теперь не за что держаться. — Это из-за меня Яна приехала… Мне была просто необходима чья-то компания. Она уговорила меня уехать из кафе, хотя я бы еще посидееела…

Рустам окидывает Нимб равнодушным взглядом, затем указывает рукой в сторону своей машины.

— Я вас отвезу.

— Рустам, — хватаю его за руку, когда Нимб, пошатываясь, начинает плестись к черному внедорожнику. Я смотрю на ее жалкую фигурку, осунувшиеся плечи, и мне становится невыносимо жаль ее. Она выглядит настолько одинокой в этом мире безразличном к ее страданиям, что даже недавно пережитый испуг из-за отца не может перекрыть чувства сострадания к ней.

— Ян, давай о твоем отце позже поговорим, когда домой приедем, — он все еще хмурится и отвечает напряженно. Это наводит на мысль, что Рустам не уверен, отца я видела или нет. Возможно, что его.

— Я не об этом. Понимаешь, я обещала Нимб, что она сегодня может остаться у меня… Ей это нужно… Об отце поговорить нам, конечно, стоит, но… я не могу ее бросить…

— Ян, — вздыхает Рустам и сильнее поджимает губы, — она же пьяна. Какой смысл везти ее к нам? Будет разумнее отправить Нимб домой. Я больше чем уверен, что ее семью обеспокоит ее отсутствие, даже если я лично предупрежу Карима, что Нимб переночует у нас.

Конечно, Рустам ведь о чувствах Нимб к ее сводному брату не знает, поэтому ему кажется более правильным, если она поедет домой, но я-то знаю, что это не так. Сейчас она приедет домой, где все празднуют будующую свадьбу Ахметова, да еще и пьяная… Такое унижение. Еще и наговорить может лишнего, о чем пожалеет потом.

— Пожалуйста, Рустам, я тебя прошу… Она же совершеннолетняя. Ничего такого, если одну ночь она домой не придет. Ты же видишь, что ей плохо. Она переживает… неразделенную любовь. Ей не с кем поговорить. Там дома не та атмосфера, чтобы ей полегчало. Пусть отоспится у нас, а утром к себе отправится.

Намеренно не называю имя Карима и стараюсь никак не намекать на то, что именно он неразделенная любовь девушки. Не хочу выдать тайну Нимб. Мало ли, Рустам ведь может рассказать все другу, а я не уверена, что Нимб этого хочет.

Мужчина смотрит на меня немигающим взглядом несколько секунд, после чего все же рявкает:

— Хорошо. Только едем в дом, а не в квартиру. Я не оставлю тебя совсем одну сегодня.

Я благодарно улыбаюсь ему, чувствуя, как в груди разливается нежность и трепет. Он из-за отца не хочет сегодня меня оставлять. И хотя мне было страшно, когда я увидела его лицо среди прохожих, сейчас я ощущаю, что все будет хорошо, Рустам все сделает, чтобы я была в безопасности.

— Спасибо, — шепчу чуть слышно.

— Ты всегда такая, да? Стараешься прийти на помощь к тем, кто в ней нуждается, даже если они этого не заслуживают.

— Нимб заслуживает помощи!

Мне кажется несправедливым, что он такого мнения о девушке. Она же не ужасная, чтобы так про нее говорить, просто мучается и никто ее не понимает.

— Она заслуживает порки. Она пропускает учебу, за которую платит ее отчим и Карим, без конца развлекается с подружками, а теперь еще и напилась, потому что кого-то безответно любит, словно это поможет решить проблему. Ей бы за голову взяться, а не ждать жалости отовсюду.

Я так возмущена словами Рустама, несмотря на то, что отчасти он прав. Но ведь она же живой человек! Ей может не хватать элементарного тепла.

— Ты ее не знаешь. Ты вообще многого не знаешь о ее чувствах. Не стоит ее судить!

— Я не имею склонности оправдывать безответственность, чем бы она ни была продиктована.

— Меня ты много раз оправдывал!

— Нет. Я просто люблю тебя, Яна. Очень. И ты никогда не поступала безответственно. Неразумно, недальновидно, импульсивно — да, но безответственно — нет.

Я наверное никогда не смогу привыкнуть к этим его признаниям в лоб, вот и сейчас начинаю дрожать, и не успеваю взять себя в руки, как Рустам притягивает меня к себе и целует. Прямо здесь — перед кафе, на оживленной улице, и я позволяю ему это делать. В его поцелуе столько жадности и нежности, что мне совсем не хочется его отталкивать, наоборот, хочется принять, взять все, что он предлагает до последней капли, не думая, что кто-то нас увидит или осудит. И у этого, к сожалению, сразу возникают последствия, потому что на фоне грохота собственного сердца, я вдруг слышу знакомый голос.

— Яна?

Резко отталкиваю Рустама и в ужасе поворачиваюсь на этот голос. Перед нами стоит мамина подруга Рената Дмитриева. Она переводит шокированный взгляд с меня на Рустама и обратно, затем кривит губы и напряженно кивает ему.

— Рустам… Давно не видела вас обоих… Наверное, с самых похорон Ирины…

Стыд и чувство вины меня захлестывают. Я близка к состоянию обморока и, кажется, от охватившей меня паники, вот-вот начнется приступ удушья.

Нет, нет, нет… Только не это.

***

У мамы было немного подруг. Несмотря на продолжительную семейную жизнь с Рустамом, она так и не изменилась, не стала более зависимой от денег и элиты, так и оставалась простой, доброй и непритязательной. Я наверное поэтому выросла такой, какой меня описывал Рустам.

Маме было сложно заводить крепкие знакомства среди московской элиты, а те, что удалось завести, вряд ли можно было назвать такими уж крепкими. Рената одна из тех немногих женщин, с которыми маме удалось поддерживать дружеские отношение в течение нескольких лет. Хотя они скорее были приятельскими. Я не часто видела Ренату у нас в гостях, и мы редко у них бывали. Преимущественно взаимные посещения были связаны с работой Рустама. Некоторое время он тесно общался по какому-то важному вопросом с мужем Ренаты Сергеем.

И тем не менее, сейчас, когда я стою перед ней, после поцелуя с Рустамом, свидетелем которого она стала, я ощущаю, как земля уходит у меня из-под ног, ведь независимо от того, насколько тесным было их общение с мамой, главное, что оно было. И Рената знала меня еще подростком. Я не думаю, что ей кажется нормальным то, что я целуюсь со своим отчимом.

Пока я лихорадочно пытаюсь сообразить, что сказать женщине, как правильно поступить, горячая ладонь Рустама ложится мне на поясницу и слегка надавливает. Он словно пытается меня успокоить, но ему едва это удается, потому что по сути, причина, по которой я нервничаю, это как раз он и наши с ним неправильные отношения.

— Здравствуй, Рената, — твердо отвечает он женщине. В его голосе нет ни стыда, ни страха, ни волнения. Он полностью уверен в себе, впрочем, как обычно. Я же несмело киваю, одновременно с этим, скользя взглядом по лицу Ренаты и стараясь уловить на нем какие-либо эмоции, которые ответят мне на вопрос, что она думает обо мне теперь. Что чувствует? Осуждение? Презрение? Отвращение? Но кроме недоумения и удивления ничего в ее глазах больше не вижу. Возможно, она просто хорошо умеет держать себя в руках, как большинство женщин ее положения, а возможно, действительно не испытывает презрения ко мне.

— Ты куда-то съехала, как я поняла, — Рената пытается продолжить беседу и даже слегка улыбается, хотя улыбка выходит натянутой. Здесь я понимаю, что ей совсем некомфортно в нашем обществе, но, видимо, любопытство берет верх.

— Да… я… сейчас не живу в доме. Иногда там бываю, — мне приходится впиться ногтями в ладони, чтобы боль помогла мне не потерять сознание.

— Оно и понятно, — отвечает женщина, чем вызывает новую волну стыда, обжигающую мои щеки и шею.

"Оно и понятно" — намек на нас с Рустамом. Рената хоть и не спрашивает ни о чем в лоб, все же видно, как ей хочется это сделать.

А я не знаю, что ей говорить. И будь я на ее месте, наверное, также не смогла бы понять далеко не невинные поцелуи между отчимом и падчерицей.

Меня спасает Рустам. Он чуть подталкивает меня вперед и указывает рукой на машину.

— Ехать пора, Яна. Доброго вечера вам, Рената. Передавайте мужу привет.

Это сказано таким беспрекословным тоном, почти как "не лезь, а то убью", что Рената, уже собравшаяся открыть рот и сказать еще что-то, замолкает, а я пару секунд топчусь на месте, затем все же киваю женщине и тихо прощаюсь. Первый шаг к машине дается мне с трудом. Я ведь знала, что так будет. Как иначе? Мы ведь не можем запереться в квартире и никому не показываться. Рано или поздно нас все равно кто-то из знакомых заметил бы. Но позже я б наверное была больше готова, чем сейчас. Теперь я могу снова спрятаться в раковину и зализывать там вновь открывшуюся рану, либо я должна как-то попытаться бороться и принять то, что изначально было неизбежно. Хотя бы внешне принять.

Второй шаг — я нахожу руку Рустама, идущего рядом со мной, и крепко ее сжимаю. Моя ладонь липкая — настолько я нервничаю. Его теплая и сухая — настолько он спокоен. Чувствую, как его пальцы сжимают мои в ответ, спиной ощущаю взгляд Ренаты, он прожигает насквозь. Я знаю, что она смотрит, мне не надо для этого оборачиваться.

Третий шаг, четвертый, пятый. Мы идем, взявшись за руки. И хоть с каждым шагом идти все легче, ведь машина уже близко — сесть и укрыться, уехать и не вспоминать — я чувствую, как внутри меня что-то снова ломается. Я ломаюсь. Меняюсь. И это меня пугает, будто это не я, а кто-то другой.

— Ты в порядке? — спрашивает Рустам, когда мы оказываемся в салоне, и он трогается с места.

Через окно я вижу Ренату. Она стоит на том же месте и все еще смотрит в нашу сторону.

Это ужасно.

Нимб, пока мы были снаружи, успела заснуть на заднем сидении. Мой личный градусник эмоций на сегодня показывает самую высокую температуру и вот-вот лопнет.

— Нормально, — выдыхаю и откидываюсь на спинку. На Рустама пока стараюсь не смотреть.

— Хочешь поговорить об этом?

— О чем тут говорить? Рената все видела. Все знает. Они с мамой дружили. Не представляю, что она обо мне думает.

— Она — чужой человек, Ян, — говорит Рустам, затем кладет ладонь мне на бедро и слегка сжимает. — Ничего, что происходит между нами, ее не касается. И других это тоже не касается. Это наша с тобой жизнь.

— Но чувство внутри все равно мерзкое. Словно меня в грязи вываляли.

Наверное, это прозвучала жестоко, потому что после этой фразы Рустам какое-то время молчит. Но не думаю, что он вправе осуждать меня за это.

— Такое чувство будет возникать до тех пор, пока ты сама считаешь происходящее между нами грязью, Ян. Но что бы ты ни думала — все не так.

— Извини, что пока не могу быть уверена в этом на сто процентов.

Он стискивает зубы и весь оставшийся путь до дома мы едем молча.

Когда приезжаем, Нимб так и не просыпается. У Рустама, очевидно, нет никакого желания возиться с пьяной девушкой, но он все же несет ее на руках в мою комнату. Я плетусь вслед за ним, укрываю ее одеялом, после чего выхожу. Слышу, как он с кем-то переговаривается по телефону.

— Да, у нас… С Яной… Да… Завтра… Давай…

Наверняка Кариму звонил, чтобы семья Нимб не волновалась.

Я неспешно направляюсь к Рустаму. Он стоит возле перил и водит пальцем по экрану телефона. Ворот рубашки распахнут, рукава закатаны. Его плечи напряжены, губы сжаты. Ему неприятно то, что я думаю плохо про нас с ним. Он об этом не сказал, но ему и не надо говорить. Все и так понятно, без слов.

Как странно, что чувство вины и стыда с такой легкостью вытесняет все хорошее внутри, что мне удалось вырастить к нему за это время. Так ведь не должно быть? Или должно? Меня должны больше волновать его чувства и его мнение, или чувства и мнение посторонних людей о нас?

Но я ведь взяла его за руку. Сама. Он ведь понял, что это было не просто так? Что это было важно?

— Спасибо, — я встаю за его спиной, жду, когда он повернется. — За Нимб. И вообще за то, что приехал. И что не осуждаешь меня. За это тоже спасибо.

Рустам наконец поворачивается. Я смотрю на него снизу вверх, с наслаждением вдыхаю его запах, который помог мне сегодня ощутить себя в безопасности, когда было очень страшно. Может я в себе что-то и сломала, но иначе с ним не получается. Видимо у нас только такой путь есть.

— Ты будешь рядом сегодня? Как обещал? — спрашиваю, когда молчание между нами затягивается.

— А ты хочешь?

Я киваю, закусив губу, и делаю небольшой шаг к нему. Ладонями упираюсь ему в грудь, слегка царапаю ногтями.

— Мне нужно. Очень.

— Испачкаться не боишься?

Что ж. Заслужила. Странно, но мне не обидно даже.

— Уже по уши ведь… Просто не готова была к встрече с маминой подругой.

— Это все равно должно было случиться, малыш, — он зарывается пальцами мне в волосы и приближает губы к моим губам. В животе разливается тепло, в груди начинает болезненно тянуть и гулко стучать. — Потому что я не собираюсь прятаться.