Глава 11

Зимин перевел взгляд с дороги на нас, после чего решительно хлопнул ладонью по дырявому капоту «полуторки».

— Так, парни, отдыхать будем потом. Работы еще хватает. Панкратов, Седых, охранение! Круглов, пленного в сельсовет. Свяжи покрепче и запри где–нибудь. Климчук, Кулешов — занесите Тараса в дом. Гаврилюк, обойди деревню. Вовка, давай на дохлых супостатов глянем.

Бойцы разбежались выполнять распоряжения, а я вместе с сержантом подошел к трупам диверсантов.

Один лежал возле заднего колеса «полуторки», запрокинув голову так, словно рассматривал небо. Второй уткнулся лицом в пыль в паре метров от камрада. Гимнастерки на обоих были перепачканы кровью и пылью. Фуражки слетели и валялись неподалеку.

Зимин присел возле первого трупа и начал привычно выворачивать карманы.

На землю один за другим легли складной ножик, магазин к пистолету, носовой платок. Потом сержант достал «Зольдбух» и протянул мне.

— Унтер–офицер Курт Зайнеман. Полк «Бранденбург–800», — прочитал я.

— Выходит, это радист, — отметил Зимин, наклоняясь над вторым диверсантом. — Вот его книжка, глянь.

— А этот Ганс Крипке. Фельдфебель, — прочитал я. — Того же полка.

— Заместитель Янкаускаса, по словам Гашке, — сказал Зимин.

— Вот именно, что «по словам», — мрачно усмехнулся я. — Я этой крысе помойной всего процентов на десять доверяю. Наверняка возле старой мельницы нас ждет засада или минная ловушка! Так что лучше туда нахрапом не соваться!

— Согласен с тобой, Вовка, — кивнул сержант. — Уж очень складно мерзавец «поёт».

Сержант забрал документы и убрал их в карман. Затем внимательно осмотрел «полуторку». Грузовик выглядел как дуршлаг. Борта кузова в дырах, капот буквально изрешечен. Из–под двигателя натекли большие лужи масла из поддона картера и воды из радиатора.

Неудивительно. Именно за капотом Янкаускас укрывался от нашего огня во время перестрелки. По нему одновременно били Панкратов, Седых и я. Шансов сохраниться в относительной целости у «полуторки» не было «от слова совсем».

Но я все–таки открыл створку капота. Внутри картина оказалась еще печальнее. Практически все патрубки и шланги перебиты. Радиатор порван в клочья. Даже на чугунном блоке двигателя виднелись свежие сколы и трещины. Мне стало понятно, что машина больше никуда не поедет.

— Похоже, что «полуторка» — всё, — вынес вердикт Зимин. — Кончилась. Даже если мотор заменить, половину остального тоже менять придется, — давай на груз глянем.

В кузове обнаружились несколько ящиков с девятимиллиметровыми патронами и две винтовки Мосина. Винтовки были самыми обычными, с потертыми ложами и брезентовыми ремнями. Скорее всего — взятые после убийства красноармейцев у мостика. Больше ничего интересного мы не нашли. Ни документов, ни карт, ни радиостанции. Судя по всему, Янкаускас увез все важное с собой в «Эмке».

— Патроны забираем, — распорядился Зимин. — Всё остальное пусть здесь остается. Хотя… Нет — винтовки тоже берем, негоже оружие оставлять.

— Товарищ сержант, — окликнул Зимина вышедший на крыльцо Кулешов. — Тараса мы в горницу отнесли и на стол положили — другой подходящей мебели там не нашлось.

— Ну и молодцы! — кивнул Зимин.

— Может тела… тех ребят и Добрынина тоже в дом занести? — неуверенно спросил Кулешов. — Чтобы не на жаре лежать…

— Здесь подвал солидный, с каменными стенами! — добавил появившийся из двери Круглов. — Прохладный! С несколькими клетушками. Я в одной из них немца запер.

— Тогда и тела туда отнесите! — скомандовал сержант. — Диверсантов и председателя — тоже! Только положите отдельно.

В этот момент на улице показался кладовщик Михалыч под ручку с высокой статной женщиной. Вероятно — той самой повитухой Аксиньей. Назвать ее «бабкой» язык не поворачивался — о возрасте напоминали только седые волосы, выбивающиеся из–под косынки. Когда она подошла ближе и глянула на нас, мне непроизвольно захотелось поправить несуществующий узел галстука и стрелки на брюках.

— Ну, где ваш раненый? — Звучным голосом, похожем на оперное контральто, произнесла женщина.

Я уже немного пришел в себя от неожиданности, поэтому решил сбить со старухи спесь.

— Добрый день, уважаемая Аксинья! — максимально «светским» тоном сказал я. — Позвольте проводить вас к нашему страждущему товарищу.

И протянул руку ладонью вверх. «Бабка» усмехнулась самыми уголками губ, небрежно отпихнула Михалыча и изящно оперлась о мою руку.

— И вам доброго дня, юноша! Простите за грубый тон, — с ноткой сарказма сказала старуха. — Этот мужлан, — она зыркнула на смутившегося Михалыча, — меня не представил. Меня зовут Аксинья Павловна.

— Владимир Сошников, к вашим услугам, уважаемая Аксинья Павловна! — тем же «светским» тоном ответил я. — Прошу за мной!

Сельсовет был самым большим зданием в деревне. Дом стоял на высоком каменном фундаменте и заметно выделялся среди окружающих изб. Широкое крыльцо с козырьком, подпертом изящными столбиками, большие окна, крыша, крытая жестью и просторные комнаты внутри. Видимо, строили его для местного богатея, а при советской власти передали колхозу. Еще вчера здесь заседал председатель, принимал посетителей и решал колхозные дела. Теперь же здание превратилось одновременно в госпиталь, морг и тюрьму.

Тарас лежал в самой большой комнате на письменном столе. За последние сутки он изменился настолько сильно, что я с трудом узнавал в этом осунувшемся человеке того веселого разведчика, которого встретил в окопах под Малоритой. Лицо заострилось. Под глазами залегли глубокие тени. Губы пересохли и потрескались. Повязка на ноге потемнела от крови и дурно пахла.

— Воды… — едва слышно прошептал он.

Я поднес к его губам флягу.

Косуля сделал маленький глоток и снова закрыл глаза.

— Чего столпились? — сердито спросила старуха, оглядев присутствующих. — Ну–ка, все лишние — вон отсюда! Остаётся только командир и… Владимир!

Когда бойцы, сталкиваясь в дверях, выскочили из дома (как мне показалось — с облегчением), Аксинья взялась уже и за нас с Зиминым.

— Ну, молодые люди, что встали? — спросила старуха, уперев руки в бока. — Помогать будете или только смотреть?

— Говори, что нужно, бабушка, — ответил Зимин.

— Воды вскипяти, внучек! — с издевкой сказала Аксинья. — Да побольше. Простыни принесите. Или полотенца.

— Простыней… нет, — растерянно пожал плечами Зимин. — Полотенец… наверное, тоже. Это же сельсовет, откуда тут простыни?

— Вам нужен перевязочный материал, Аксинья Павловна? — догадался я.

Аксинья посмотрела на нас с таким выражением лица, будто перед ней стояла компания круглых идиотов.

— Умен не по годам! — из ее слов можно было цедить яд. — Да, ткань для перевязки нужна.

— Так у нас настоящие бинты есть!

Я показал на ящик с трофейными немецкими индивидуальными пакетами.

Старуха подошла ближе, вскрыла один пакет, внимательно рассмотрела содержимое и неожиданно удовлетворенно кивнула.

— Хорошо. Это уже дело. А то я привыкла к… Впрочем, неважно. Давай–ка, Володенька, помогай — сними старую повязку со своего друга.

Когда бинты с раны были сняты, по комнате распространился тяжелый запах гноя и начинающегося омертвения тканей. Даже Зимин невольно поморщился. Аксинья долго рассматривала рану, осторожно ощупывала воспаленные края, что–то бормотала себе под нос, после чего, наконец, выпрямилась.

Лицо у нее стало мрачным.

— Гангрена, — коротко сказала «бабка–повитуха».

Мы с Зиминым невольно затаили дыхание — это был почти смертный приговор.

— Совсем плохо? — я задал самый нелепый вопрос.

— Увы, Володенька, — Аксинья развела руками. — Заражение уже пошло по организму. Без хирурга и операции парень обречен.

Она помолчала несколько секунд, глядя на нас, а потом добавила:

— Но прямо сейчас он не умрет. Это я вам гарантирую.

Она взялась за дело — очистила рану, нанесла резко пахнущую мазь, наложила свежую повязку, напоила Тараса каким–то отваром. Я наблюдал за ней и постепенно приходил к выводу, что подобные ранения старуха видела далеко не впервые. Она работала уверенно. Не суетилась. Каждое действие было привычным и отработанным. Видимо, за свою долгую жизнь ей довелось лечить не только простуды и принимать роды.

Через некоторое время Косуля перестал метаться в бреду. Я пощупал его лоб — он уже не «горел» — лихорадка заметно ослабела. Появилась надежда довезти его до врачей.

Из комнаты, где Аксинья возилась с Тарасом, мы вышли только через час. За это время солнце заметно сместилось к западу. Жара даже и не думала спадать, воздух по–прежнему оставался тяжелым и неподвижным. Над деревней висел запах дыма от летних печек, пыли и свежескошенной травы. Где–то за огородами лениво тарахтели кузнечики. Изредка доносилось мычание коров. После боёв эта мирная картинка воспринималась как–то особенно остро.

Зимин машинально прикрыл за собой дверь сельсовета и остановился на крыльце. Несколько секунд он молча смотрел на площадь перед домом, потом снял пилотку и вытер рукавом вспотевший лоб.

В тенечке возле крыльца так и стоял Михалыч. Старик словно ждал какой–то особой команды.

— Дед, — окликнул его Зимин. — Кладбище у вас где?

Михалыч зачем–то снял свою соломенную шляпу, повертел ее в руках и кивнул куда–то за крайние дома.

— За деревней. Вон там, за березняком. Тропинка через луг идет. Недалеко совсем.

— Покажешь?

— Покажу, конечно.

В этот момент к нашему «Опелю» подошла женщина. Я сначала даже не обратил на нее внимания. Обычная деревенская баба лет сорока. Темный платок, длинная юбка, выцветшая кофта. Она шла быстро, почти бегом, словно куда–то опаздывала.

Женщина остановилась возле машины и несколько секунд смотрела на кузов. Потом осторожно подошла ближе. Приподнялась на носках. Заглянула внутрь. И замерла.

Мне было видно только ее спину. Сначала она словно окаменела. Потом медленно подняла руку и несколько раз торопливо перекрестилась. А затем из ее груди вырвался такой звук, что у меня по спине пробежали мурашки.

Она не плакала, не кричала.

Это был какой–то жуткий стон человека, который в одно мгновение понял, что случилось непоправимое.

Женщина схватилась обеими руками за борт грузовика и буквально повисла на нем.

— Сёма… Господи… Сёмушка… Павлуша… сыночки мои…

Михалыч тяжело вздохнул.

— Матрёна это.

Зимин повернулся к нему.

— Кто?

— Семёна и Павлика мать, — объяснил Михалыч. — Ну, тех двух красноармейцев, которых вы у мостика нашли.

Мы молча посмотрели на женщину. Она зарыдала в полный голос. Не стесняясь ни нас, ни Михалыча, ни всей деревни.

К машине начали подходить люди. Сначала две старухи. Потом какой–то высокий мужик с перевязанной головой и синяками на лице. Потом еще несколько женщин. Еще пара мужиков. Никто не пытался успокаивать Матрёну. Наверное, потому что понимали — бесполезно.

Мужчины влезли в кузов и осторожно достали оба тела.

Матрёна бросилась к ним, опустилась на колени прямо в дорожную пыль. Она гладила сыновей по волосам и что–то говорила. То ли им, то ли самой себе, то ли Богу. Разобрать слова было невозможно. Да и не нужно — и так всё было понятно.

Михалыч долго смотрел на эту сцену, потом покачал головой и сказал Зимину:

— Товарищ командир, мы вам с могилой поможем, нам всё одно три копать.

— Спасибо, дед, — глухо ответил сержант.

Через несколько минут возле сельсовета уже собрались почти все жители деревни. Их оказалось немного, всего полтора–два десятка. В основном старики и старухи, несколько подростков и трое мужчин средних лет. Кто–то принес с собой лопаты.

Тела Добрынина, председателя Петровича, Семёна и Павлика уложили на телегу. И, не запрягая лошадь, прямо руками покатили импровизированный «катафалк» на кладбище.

Оно располагалось за деревней, на склоне холма, за старой березовой рощей. Туда вела широкая тропинка, петляющая между деревьями. Трава возле тропы была высокой, почти по колено. Среди нее желтели лютики, белели ромашки и мелькали какие–то мелкие голубые цветы. В обычное время это место наверняка выглядело красивым и спокойным. Но сейчас никто не обращал внимания ни на цветы, ни на солнечный день, ни на стрекот кузнечиков.

Кладбище оказалось старым. С покосившимися деревянными крестами и могильными холмиками, над которыми разрослись кусты сирени и шиповника.

Место для новых захоронений нашлось у дальнего края.

Пока мы поочередно с деревенскими мужиками копали землю, остальные молча стояли в стороне.

Работали быстро, без разговоров, без перекуров. Слышались лишь лязг лопат да тяжелое дыхание.

Земля оказалась мягкой, поэтому управились сравнительно быстро.

Когда могилы были готовы, тела завернули в какие–то куски полотна и осторожно опустили вниз.

Сначала Семёна.

Потом Павлика.

Председателя Петровича.

Виктора Добрынина.

Зимин несколько секунд смотрел на тело разведчика. Снял пилотку. Мы сделали то же самое.

Сержант помолчал, подбирая слова.

— Красноармеец Виктор Добрынин, — наконец сказал он. — Погиб в бою.

Зимин запнулся. Похоже, длинных речей он произносить не умел.

— Хороший был товарищ, — после паузы продолжил сержант. — За чужие спины не прятался.

Несколько секунд стояла тишина.

— Прощай, Витька, — закончил Зимин.

Больше он ничего не сказал, да и не нужно было.

Первый ком земли глухо ударился о саван. Потом второй, третий… Матрёна уже не рыдала, а выла, как раненый зверь и билась в руках двух старух с суровыми лицами.

Обратно в деревню мы возвращались тоже молча. Я шел рядом с Зиминым и невольно вспоминал — всего позавчера, когда мы вышли из Малориты, в отряде насчитывалось шесть человек. Круглов, Косуля, Седых, Добрынин, Зимин и я. Тогда казалось, что впереди опасная, но вполне выполнимая задача. Теперь Добрынин лежал на деревенском кладбище, а Косуля боролся за жизнь в доме сельсовета. Война косила людей с такой скоростью, что человек не успевал привыкнуть к одной потере, а уже получал следующую.

В деревне окончательно поняла, что мы свои — простая «церемония» похорон сделала то, чего не смогли бы никакие подтверждающие документы. Чужие не стали бы хоронить разведчика по–человечески. Чужие не стояли бы над могилой с такими лицами. Чужие не доверили бы раненого товарища деревенской повитухе.

Где–то через четверть часа к сельсовету начали подходить люди.

Первым пришел Михалыч, притащив огромную бутыль самогона. За ним явился тот самый побитый мужик, которого, как выяснилось, звали Федор. Потом несколько женщин. Каждая несла большой узелок, или глиняный горшок, прикрытый полотенцем, прижимая его к груди.

— Товарищ командир, — Михалыч остановился перед Зиминым и кашлянул. — Надо бы помянуть усопших рабов божьих. По русскому обычаю. Да и вы, небось, давненько по–человечески не ели. Бабы кое–чего собрали. Не богато, конечно, но всё своё, домашнее.

В сельсовете, кроме кабинета покойного председателя, нашлась еще одна большая комната с большим столом и табуретами. На столе всё еще стояли тарелки и миски с подсохшими угощениями, которыми Петрович подчевал диверсантов, принимая их за сотрудников НКВД.

Женщины быстро навели порядок, убрали грязную посуду, расставили чистую.

Я сглотнул, почуяв соблазнительные ароматы и увидев, как на столе появляются пирожки нескольких сортов, варёная картошка, соленые огурцы, сало, зеленый лук. Дополнили натюрморт бутыль с самогоном и два кувшина с квасом.

— Спасибо, — сказал Зимин, оглядев «поляну». — От всего взвода спасибо.

Аксинья Павловна махнула рукой.

— Угощайтесь, товарищи военные. Михалыч, наливай!

Кладовщик под строгим взглядом повитухи торопливо разлил мутную жидкость по граненым стаканам — от души — сразу грамм по сто.

— Ну, товарищи, помянем наших близких и друзей, — на правах «старшего по званию» сказал Зимин. — Не чокаясь.

Я только пригубил свой стакан, глотать эту «жижу» не хотелось — в своей прошлой жизни я много раз дегустировал деревенский самогон, и каждый раз, как бы хозяева не уверяли в великолепном качестве своего продукта (мол, чистый, как слеза) меня буквально выворачивало.

После символического возлияния мы буквально набросились на еду — после жирной немецкой тушенки она показалась настоящим шедевром кулинарного искусства.

— Замечательные пирожки, — похвалил я, откусывая попеременно от пирожка с луком и пирожка с капустой.

— Это Матрёна пекла, — сказала Аксинья, кивнув на женщину, покрывшую голову тёмным платком. — Сыночкам своим угодить хотела. И вот как вышло…

Матрёна взглянула на меня и улыбнулась какой–то странной улыбкой, словно она была не здесь, не с нами, а где–то в другом мире, где всё еще живы ее сыновья.

— Ешьте, мальчики, ешьте. Вам сил набираться нужно! — негромко, но отчетливо произнесла Матрёна.

Я посмотрел на неё внимательнее. Лицо измождённое, глаза сухие, будто слёзы закончились. Таких женщин я видел и в своём времени. В прифронтовых деревнях. В подвалах разбитых домов. Женщины, у которых случилась беда, но они ещё держатся, потому что вокруг люди, которые тоже нуждаются в помощи.

И тут я вспомнил детей на лесном хуторе и их убитых родных.

— Михалыч, — сказал я, отставляя кружку с квасом. — Нам надо кое–что рассказать. Всем, кто тут есть. Может, вы поймёте, о ком речь.

Зимин бросил на меня взгляд и медленно кивнул.

Местные замолчали.

— Утром по пути сюда мы нашли в лесу шестерых убитых, — начал я. — Их расстреляли из автоматов в упор. Те самые диверсанты, которых мы два часа назад перебили. Они были на трех телегах, с вещами. Старик с седой бородой, старуха и две пары помоложе, лет сорока.

Михалыч от удивления приоткрыл рот.

— Какой старик? Высокий? Правое ухо надорвано? — уточнил он.

— Ухо я не смотрел, — ответил я. — Возраст лет шестьдесят или больше. Борода окладистая. В телегах были узлы, мешки, будто семья с места сорвалась.

— Мерин у них гнедой, с белой отметиной на лбу? — продолжил уточнять кладовщик.

— Да, — сказал Гаврилюк. — Такая лошадь была.

Одна из женщин охнула и прижала ладонь ко рту. В комнате наступила тишина.

— Это Кравцовы, — тихо сказала Аксинья. — Убиты? Все убиты? И… дети?

— Детей — живы! — ответил я, и по комнате прошло шевеление — до этого все сидели неподвижно, словно парализованные. — Шестеро, два мальчика и четыре девочки. Мы их чуть позже нашли на лесном хуторе. Там был еще один убитый старик. Мальчик назвал его «дед Игнат».

— Это Семён Фомич Кравцов и жена его Дарья. Сыновья их — Василий и Петр. Невестки — Анна и Прасковья. А Игнат на хуторе — старший брат Семёна Фомича, — сказала Аксинья.

— А почему они сорвались с места? — спросил я. — Немцев пока не видно, дорога плохая, дети маленькие. Просто так крестьяне дом не бросят.

Аксинья посмотрела на Михалыча, потом на Матрёну, и, словно получив неслышимое разрешение, ответила:

— Глава семьи, Семён Фомич, коммунистом был. С двадцатого года в партии. В гражданскую у красных партизанил. Когда война началась, он сказал, что немцы таких первыми вешать будут. Вместе с родными. Вот они и ушли. Хотели к Игнату на хутор перебраться, переждать, а потом дальше, к нашим.

— Не дошли, — печально сказал Гаврилюк.

Матрёна смотрела на меня распахнутыми сухими глазами.

— Детишки здоровы? — спросила она.

— Точно не скажу. Они в лесу прятались. Я только старшего мальчика видел, лет двенадцати.

— Это Коля, — тихо сказала Матрёна, опустив глаза. — Василия и Анны сынок.

Она замолчала, глядя куда–то сквозь меня. Потом медленно, буквально по слогам, произнесла:

— Раз дети сиротами остались, я их к себе заберу.

Никто не ответил.

— Матрёна, — осторожно начал Михалыч. — У тебя же…

— У меня больше никого нет, — перебила она его. — Семён и Павлик на кладбище лежат. Мужа ещё пять лет назад похоронила. Дом пустой. Печь есть. Огород есть. Картошка есть. Коза есть. Раз Бог не дал мне своих деточек сохранить, значит, чужих кормить буду.

Эта фраза ударила сильнее, чем многое из того, что я видел за последние дни. Не потому, что была громкая. Наоборот. Она была обычная. Хозяйственная. Как будто речь шла не о том, что женщина, только что похоронившая двух сыновей, готова взять шестерых чужих детей, а о том, куда поставить мешок с мукой, чтобы мыши не добрались.

Зимин встал, надел пилотку и вытянулся.

— Матрёна… — начал он и запнулся.

Она посмотрела на него спокойно.

— Не надо слов, товарищ командир. Ты лучше скажи, где дети.

— На хуторе Игната, — ответил я. — Точнее, в лесу за хутором.

— Я знаю, где это, — сказал Михалыч. — Я проведу.

— Вот и хорошо, — сказал я. — А то мы сами не могли их забрать, мы же на задании…

— И нам уже пора дальше ехать! — добавил Зимин. — Спасибо за угощение!

В этот момент под ногами дрогнул пол.

Не сильно. Сначала мне даже показалось, что это где–то в подвале хлопнула дверь. Потом дрожь прошла снова, с большей амплитудой. Стёкла в окнах задребезжали. Тонко, противно. На стене качнулся портрет Ленина в аляповатой рамке.

Я похолодел — поскольку в Белоруссии не могло случиться землетрясения, это могла быть только сейсмическая волна от мощного взрыва.

Через несколько секунд до нас дошёл гул.

Далёкий. Низкий. Невероятно мощный. Не похожий на звук обычного взрыва.

— На улицу! — рявкнул Зимин.

Мы выскочили из сельсовета, чуть не устроив «пробку» в дверях.

На востоке, у самого горизонта, в стороне Пинска, медленно поднималось гигантское пылевое облако грибовидной формы.

Шляпка «гриба», широкая, круглая, чудовищно правильная по форме, росла прямо на глазах.

Я стоял на крыльце, держась обеими руками за перила, и чувствовал, как по спине течет холодный пот.

Это было слишком похоже.

Слишком.

— Вовка, что это такое? — напряженным голосом спросил Зимин.

Я не ответил.

Потому что нормального ответа у меня не было.