Глава 15

В коридор мы вышли уже не теми людьми, которые вошли в кабинет заместителя коменданта десять минут назад. До разговора с Усачёвым у нас ещё оставалась какая–то глупая надежда, что в Пинске, несмотря на взрыв складов, пожары в порту, разбитые окна, и переполненный госпиталь, всё же существует правильный военный порядок. Где есть командование, связь, резервные батальоны, грузовики с боеприпасами, готовый приказ командарма для генерала Недвигина. После разговора стало ясно: порядка нет. Вернее, есть отдельные люди, которые ещё пытаются держать его на своих плечах, но вся эта громадная армейская машина уже скрипит, рассыпается, теряет связь между шестерёнками, и каждый командир вынужден решать сам, как ему спасать людей и выполнять приказ.

Зимин шёл рядом со мной по длинному коридору комендатуры и молчал. Сержант обычно молчал по–разному. Иногда лениво, когда не хотел тратить слова на очевидное. Иногда зло, когда сдерживал себя, чтобы не сорваться на первого попавшегося. Иногда сосредоточенно, когда в голове прокручивал варианты действий. Сейчас было именно третье. Он чуть опустил голову, пышные усы отбрасывали тень на верхнюю губу, широкие плечи ссутулились.

— Зима, — негромко сказал я, когда мы дошли до лестницы. — Надо быстрее выбираться из города. Если Усачёв прав, то любое промедление приведет к тому, что мы здесь застрянем. И, вероятно, навсегда.

— Сам понимаю, Вовка, — ответил Зимин, не сбавляя шага. — Сейчас соберём парней, перескажу, что узнали, и двинем к машине. Спать не будем. Жрать не будем. Тараса оставили врачам, пленников сдали, сведения передали, значит, больше здесь делать нечего. Наше дело теперь — добраться до Недвигина, и рассказать ему всё, что узнали. Это же надо — дивизия, оказывается, уже в глубоком немецком тылу…

— Надеюсь, у генерала хватит мужества принять верное решение, — добавил я. — Я не паникёр, но оставаться в обороне — смерть. Надо отходить.

— Вот именно, Вовка, — сказал сержант и впервые за всё время криво усмехнулся. — Получится, как в хорошей бане: кто не успел выскочить, тот сварился.

На крыльце комендатуры пахло гарью, пылью, конским потом и бензиновым выхлопом. До рассвета оставалось еще несколько часов, но небо над Пинском было не чёрным, а багровым от пожаров, и из–за этого света лица людей на улице казались нездоровыми, будто все вокруг заболели одной общей болезнью.

Наши бойцы ждали в стороне, у низкой каменной ограды, там, где тень от соседнего дома делала их не такими заметными. Круглов сидел прямо на тротуаре и держал обеими руками старую винтовку, словно боялся, что кто–нибудь решит её отнять. Седых стоял рядом, держа вторую винтовку у ноги, как будто караулил товарища. Панкратов возвышался над ними настоящей башней, но без ставшего привычным пулемёта выглядел каким–то потерянным.

— Ну что? — спросил Круглов, вскакивая, едва мы подошли. — Связались с командованием?

— Нашли заместителя коменданта, — ответил Зимин, остановившись перед бойцами и окинув всех быстрым, цепким взглядом. — Майор Усачёв. Разговаривали коротко, но по делу. Слушайте внимательно, повторять не буду, потому что времени нет. Семьдесят пятая дивизия, по словам Усачёва, фактически уже сидит в глубоком немецком тылу. Связи почти нигде нет. Проводная порвана, радио то молчит, то немцы глушат, то адресаты неизвестно где. Немцы прорвались вдоль Минского шоссе до Дрогичина, остановить их пока не получается. Если обстановка не изменится, утром немцы будут в Пинске. Защищать город почти некому.

Круглов тихо выругался. Седых устало потер ладонями лицо. Панкратов смотрел на Зимина мрачно и спокойно, как человек, которому сообщили не новость, а подтверждение того, что он и так чувствовал.

— И что мы сообщим Недвигину? — спросил Седых. — Майор хоть что–то предложил? Отходить, держаться, контратаковать?

— Ничего конкретного, — ответил Зимин. — Сказал: доложите обстановку, пускай комдив сам принимает решение. То есть, помощи нет, приказа нет, дорога на восток практически перерезана, и немцы уже совсем рядом. Вот и весь сказ, товарищи разведчики.

— Хороший сказ, — сказал Круглов, криво усмехнувшись. — Прямо весёлый.

— Петька, я не для душевных страданий вам это рассказываю, — сказал Зимин, и в его голосе прозвучала та самая сталь, после которой даже Круглов переставал ёрничать. — Нам теперь надо действовать быстро. Сейчас мы идём к машине, вооружаемся, выезжаем из города и пробиваемся обратно к Малорите. На месте доложим Недвигину всё, что узнали: про Пинск, про приказ на подрыв складов, про отсутствие связи, про диверсантов. Комдив сам решит, что делать. Вопросы?

— Что будет с Тарасом? — тихо спросил Седых, и все сразу поняли, что он имеет в виду.

— Госпиталь должны эвакуировать в первую очередь, — ответил я, хотя не очень верил в сказанное. — Состояние у него тяжёлое, но врач сказал, что шансы есть. Чудес никто не обещал, но и крест на нём не поставили. Всё, что могли, мы для него сделали.

Седых долго молчал. Потом кивнул и решительно сказал:

— Тарас будет жить! Он вредный. Такие просто так не помирают.

— Будем считать, что наш военный совет закончен, — сказал Зимин. — Пошли к машине.

Мы двинулись по ночному Пинску обратно к окраине. Шли строем, в колонну по двое, чтобы не выглядеть подозрительной ватагой. Изредка навстречу попадались патрули. Как милицейские, так и армейские. Каждый раз взгляд патрульных сначала цеплялся за наши грязные гимнастёрки, за пустые ремни, за небритые лица. Я снова показывал комсомольский билет, Зимин называл номер дивизии. Иногда нас задерживали на минуту, иногда пропускали сразу, потому что в городе и без того хватало проблем.

Двух–трехэтажные каменные дома с выбитыми окнами сменились одноэтажными деревянными, потом потянулись длинные глухие заборы. Стекло перестало хрустеть под сапогами. Зарево в порту осталось за спиной. Впереди, за последними домами, темнела полоса леса.

До заброшенного участка добрались без происшествий. Ольшаник и молодые берёзки скрывали «Опель–Блиц» так хорошо, что даже я, знавший место «схрона», увидел грузовик только тогда, когда мы почти уткнулись в него носом. Машина стояла в зарослях, напоминая притаившегося зверя.

— Вот она, родимая, — сказал Панкратов с такой радостью в голосе, будто пришёл не к трофейному немецкому грузовику, а домой к печке после недельного марша. — Наконец–то. Я себя без оружия чувствовал голым, как дурак на ярмарке.

Парни откинули задний борт, скопом полезли в кузов, подняли брезент и начали раздавать оружие. Я заметил, что чувства Панкратова разделяют почти все — получив в руки автоматы, разведчики нежно гладили вороненую сталь, словно лаская любимых после долгой разлуки. Это ли не настоящее солдатское счастье — вновь обрести уверенность. Полночи ходить без оружия было тяжелей, чем бегать босиком по стеклу. Каждый щелчок затвора звучал как возвращение права дышать.

Я взял свой «МП–40», проверил магазин, передёрнул затвор, поставил на предохранитель и только тогда почувствовал, что плечи немного расслабились.

— Вот теперь я — человек, — сказал Седых, затягивая на себе ремень с подсумками. — А то шёл по городу, как арестант на прогулке.

— Зато красиво выглядел, — сказал Круглов. — Почти мирный гражданин. Только морда разбойная.

— У тебя, Петька, вообще лицо такое, что тебя даже в храм без проверки не пустят, — ответил Седых. — Скажут, где украденные подсвечники?

— Хорош трепаться, — шикнул на них Зимин, и разговоры сразу стихли. — Слушай мою команду! — сказал он негромко, но все повернулись к нему. — Вооружаемся быстрей, без радостных плясок. Порядок движения такой: Панкратов с пулеметом у переднего борта. Круглов его страхует. Мишка Седых и Гришка Гаврилюк — задний сектор. Климчук и Кулешов — левая и правая стороны. Вовка за руль. Ехать будем быстро, но без дурости. Фары включай только там, где мы можем подвеску убить или в канаву нырнуть. Всё ясно?

— Ясно, командир, — ответил я и первым полез в кабину.

Панкратов установил «МГ–34» на крыше кабины, и встал у переднего борта, широко расставив ноги. Со стороны он казался живой орудийной башней крупного калибра. Круглов встал рядом с ним. Седых и Гаврилюк разместились в задней части кузова, Климчук и Кулешов сели по бортам, держа оружие наготове. Зимин занял место рядом со мной в кабине. Я привычно проверил рычаг переключения передач, педали, включил зажигание, нажал рычаг электростартера.

Остывший двигатель схватился не сразу, пару раз кашлянул, потом ожил, загудел низко и ровно. Сержант одобрительно хмыкнул. Я осторожно выжал сцепление, включил передачу и медленно вывел грузовик задним ходом из зарослей. Ветки скребли по бортам, тонкая берёзка хлестнула по кронштейну бокового зеркала, едва его не снеся, колёса пару раз пробуксовали на мягком грунте, но потом нащупали колею.

Выбравшись с заброшенного участка на проезжую часть, я на секунду остановился, словно прощаясь с городом.

— Погнали, Вовка, — сказал Зимин тихо. — Хватит с нас Пинска.

Я тронулся и, сделав пару поворотов по памяти, вывел грузовик на дорогу, ведущую в Малориту.

Несколько раз из дворов выглядывали люди, но, увидев немецкий грузовик и пулемёт на кабине, тут же исчезали. У последних домов дорога сузилась. Здесь уже пахло не гарью, а мокрой от росы травой. Слева чернели огороды, справа тянулся редкий кустарник. Вдалеке, там, где дорога уходила в лес, стояла «полуторка» с погашенными фарами. Возле неё маячили фигуры людей. Небольшая группа красноармейцев, человек пять или шесть. Один стоял у капота, другой сидел на подножке, остальные расположились вдоль обочины. Винтовки в руках, но стволы задраны в небо. Увидев нас, они оживились, а высокий боец у капота поднял руку.

— Тормози, — сказал Зимин.

Я сбросил газ и остановил «Опель–Блиц» метрах в десяти от «полуторки». Двигатель не глушил. Панкратов наверху не шевельнулся, только ствол «МГ–34» едва заметно сместился в сторону встречающих. Это движение заметили все, и красноармейцы у обочины перехватили свое оружие поудобнее, но пока не направляли на нас.

Зимин вышел из кабины первым, держа автомат стволом вниз, но так, чтобы в любой момент его можно было поднять. Я остался за рулём, внимательно прислушиваясь. Высокий красноармеец подошел к Зимину. На черных петлицах блеснул ряд «треугольников», похожих на зубья пилы — старшина. Молодой мужик, лет тридцати, с обветренным лицом, запавшими глазами и густой щетиной, явно несколько дней не вылезающий из «боёв и походов». На его гимнастёрке темнели пятна, на ремне висела кобура с «Наганом».

— Сержант Зимин, разведрота семьдесят пятой стрелковой дивизии, — представился наш командир, подходя к старшине вплотную. — Нужна помощь?

— Старшина Рябов, отдельный сапёрный батальон, — ответил старшина, оглядев Зимина, наш грузовик, пулемёт на крыше кабины. — Хотя от батальона осталось одно название, «полуторка», шесть бойцов и ящик взрывателей без взрывчатки. Это же у вас немецкий грузовик?

— Теперь он наш, а не немецкий, — сказал Зимин. — Законный трофей. Так чего ты хотел, старшина? Прости, мы торопимся.

— И ты прости, сержант — не ожидал увидеть посреди ночи вражескую машину с красноармейцами в кузове, рука сама к «Нагану» потянулась, — ответил Рябов. — Куда путь держите, если не секрет?

— К Малорите, — сказал Зимин. — Там наша дивизия оборону держит.

Рябов несколько секунд смотрел на него молча, потом сплюнул в пыль.

— В ту сторону лучше не соваться, сержант. Я видел немцев километрах в десяти отсюда. Бронемашины, грузовики, пехота. Может, передовой дозор, а может уже голова колонны. Потому я тебя и тормознул — захотел предупредить, — объяснил Рябов.

— Спасибо за предупреждение, старшина! Но мы туда соваться не будем. Неподалеку отсюда проселок начинается, на него и свернем, — ответил Зимин. — Мы по нему в Пинск добрались. Без неприятных встреч не обошлось, но прорваться смогли.

— Слышал я про эту дорогу. Разве там можно на грузовике проехать? — удивился старшина. — Мне говорили, что там болота, и местами воды по пояс. Без проводника лучше не соваться.

— Ну, вот как–то смогли проехать — такая сушь весь предыдущий месяц стояла, что проползли, местами, правда, почти на днище, — сказал Зимин. — В любом случае — у меня есть приказ — съездить в Пинск и вернуться.

— Приказ — дело святое! — Рябов усмехнулся устало и зло, помолчал, потом шагнул ближе и протянул руку. — Ну, будь здоров, сержант. Я бы на твоём туда не сунулся. Но я не на твоём месте.

Зимин пожал ему руку.

— Вот именно, старшина. Удачи тебе!

Рябов впервые улыбнулся. Коротко, одним углом рта.

Зимин забрался в кабину, закрыл дверь и несколько секунд молча смотрел вперёд, туда, где дорога уходила в темноту леса.

— Трогай, Вовка, — велел он наконец. — Только не лихачь. Нам позарез надо живыми до комдива добраться.

— Звучит вдохновляюще, — сказал я, включая передачу. — Не боись, Зима, доедем в лучшем виде.

— Твои бы слова, да богу в уши, — пробормотал сержант.

«Опель–Блиц» медленно проехал мимо «полуторки», мимо старшины Рябова и его красноармейцев, которые стояли у обочины, провожая нас такими взглядами, какими провожают людей, добровольно уходящих туда, откуда нормальные люди идут обратно. Я на секунду встретился глазами с одним совсем молодым бойцом, державшим винтовку обеими руками, и увидел на его лице странную зависть. Ему, наверное, тоже хотелось иметь такое задание: ехать куда–то в конкретное место, найти там разумного командира, получить ясный и четкий приказ. Пусть опасно. Пусть почти самоубийственно. Но точно поставленная задача куда лучше, чем царящий вокруг хаос.

Когда мы свернули на знакомую проселочную дорогу, я включил фары. Иначе рисковал утопить грузовик в ближайшей промоине, полной слегка подсохшей грязи. В тусклом желтом свете приходилось вести машину почти на «ощупь», и иногда практически останавливаться, чтобы объехать глубокую рытвину или высокую колдобину.

Зимин молча сидел рядом, держа автомат на коленях, и то и дело выглядывал в боковое окно. По крыше кабины над нашими головами изредка глухо скребли сошки пулемёта. В кузове Круглов и Седых устало перебрасывались тупыми шутками–подначками. Остальные почти не разговаривали. Бойцы смертельно устали — вторые сутки на ногах.

— Зима, а что будем делать, если реально на немцев напоремся? — спросил я, когда зарево Пинска осталось далеко позади и только красные всполохи на облаках напоминали, что там все ещё горят цистерны с топливом. — Не на небольшой отряд диверсантов, а на регулярную часть с бронетехникой?

— Будем действовать по обстоятельствам. Если нарвёмся на сильный заслон — уйдём в сторону, спрячем грузовик, пойдём пешком. Если попадется небольшой дозор — задавим огнём и прорвемся. Если всё совсем хреново будет — вернёмся в Пинск, хотя мне от одной этой мысли противно, — признался сержант.

— Мне тоже, — сказал я. — Такой путь уже проделали и поворачивать… Нет, на зубах до дивизии доползем и Недвигину обстановку доложим!

Ближе к рассвету небо начало сереть. Сначала совсем чуть–чуть, тонкой полосой справа, за чёрной стеной леса, потом серость расползлась шире, убрала ночную мглу, и дорога стала видна лучше. Я выключил фары. По низинам стелился туман, белёсый, влажный, плотный, и в этих местах грузовик словно нырял в молоко, а потом снова выплывал на дорогу между стенами мокрой травы. Лес по обе стороны дороги становился то гуще, то расходился, открывая небольшие поля.

— Скоро Клённики, — сказал Зимин, сверяясь с картой. — Если я правильно помню ориентиры, то деревня вот за тем перелеском. Проскочим ее с ходу, не будем останавливаться. Сразу за ней, у подножия холма, мостик через ручей. Ты там поаккуратней — он хлипкий, не забыл?

— Такое не забывается, — ответил я.

Неладное я почувствовал раньше, чем увидел деревню. Местность начала казаться знакомой: неширокая полоса березняка поперек дороги, небольшой поворот, а сразу за ним подъём на холм, где стояли Клённики. Если бы не усталость, я, наверное, засёк бы следы чужого присутствия гораздо раньше. Но даже в полусонном состоянии мозг автоматически сканировал местность и анализировал увиденное — еще толком не осознав угрозу, я нажал на тормоз.

— Что? — сразу спросил Зимин.

— Берёзки впереди, — ответил я, проморгавшись. — Не нравятся они мне. Слишком удобное место для засады. И вон там, видишь, птицы над ними кружат? Что–то их потревожило.

— Или кто–то, — пробормотал Зимин и высунул голову в боковое окно.

Он почти минуту рассматривал березовую рощицу, потом стукнул кулаком по крыше кабины.

— Матвей! Смотри вперёд! Видишь там что–нибудь?

— Птицы, командир, — через несколько секунд ответил сверху Панкратов. — В роще кто–то чужой.

Я врубил заднюю передачу и втиснул «Опель» в заросли ольхи. По кузову проскрежетали ветки. Кто–то из разведчиков выругался, брякнуло оружие. Зимин тут же обернулся назад.

— Тихо там, — громко прошептал он. — К бою! Без команды не стрелять!

Я заглушил двигатель и выскользнул из кабины, прихватив автомат. Пригнувшись, пошел по обочине дороги к краю зарослей. И как только они стали чуть более разреженными, увидел немцев. До них оставалось метров пятьсот.

Сначала на глаза попался угол бронированного корпуса. Низкий силуэт почти полностью скрывался среди березок. Маленький серо–зелёный броневик, с чёрно–белым «балкенкройцем» на боку приземистой башенки. За ним виднелись контуры грузовика. Возле техники двигались фигуры. Несколько человек в характерных немецких касках. Один из них показывал рукой в нашу сторону. Видимо, услышал шум мотора «Опеля».

Зимин, тоже пригнувшись, догнал меня и присел рядом на колено.

— Ну? — односложно спросил сержант.

— Немцы, — тихо ответил я. — В березняке.

— Да, — через пару мгновений кивнул сержант. — Вижу! Броневик и грузовик «Шкода». Трое или четверо солдат. Но их, скорее всего, больше, остальных деревья закрывают. Нас, похоже, ещё не заметили. Или услышали, но пока не поняли, кто шумел.

— Что будем делать, Зима?

— Их можно объехать? — спросил сержант.

Я припомнил местность. Деревня за перелеском на холме, и с той стороны вокруг него течет речушка. Неглубокая, но на машине не проехать.

— Тот чёртов ручей, в котором мы трупы красноармейцев нашли, нам никак не миновать, — ответил я. — Даже если пешком пойдем — вокруг деревни поля, с холма нас моментально засекут. Или придется крюк в десяток километров делать, через лес. А ты помнишь, какой там бурелом — быстро не пройти. В итоге потеряем не только машину, и большую часть боеприпасов, но и кучу времени — мы эти Клённики полдня обходить будем. В лучшем случае…

— Они очень грамотно встали, — резюмировал Зимин. — Заняли самое горлышко. Попробовать сбить заслон?

— Непонятно сколько их там, — ответил я. — Пойдем по полю — положат нас всех. Броневик у них хоть и легкий, а из оружия только пулемет, но нам и этого хватит — его броню нам взять нечем.

— Назад нам нельзя, — подумав, сказал Зимин. — Значит, будем атаковать. Видишь вот там, справа, туман стелется? Почти ровной полосой…

— Там низина, — догадался я. — Та самая речушка, которая вокруг холма петлю делает. Предлагаешь обойти их вдоль берега и ударить во фланг?

Я посмотрел вперёд, на серый броневик, на немцев, которые ещё не знали, что в мокрых кустах у дороги засел наш потрёпанный, но злой до чёртиков отряд. Приближался рассвет, небо светлело всё сильнее, на траве блестела роса, и вся эта мирная картина вот–вот должна была взорваться от звуков выстрелов и криков ярости.

Зимин снял с предохранителя автомат, посмотрел на меня и одними губами сказал:

— Атакуем!