Глава 5

Грузовик взревел мотором, выбросил из выхлопной трубы облако сизого дыма и тяжело перевалился через гребень холма. Мы снова построились в колонну. Первым катил наш с Зиминым мотоцикл. Сержант вел машину, я сидел в коляске, положив «MP–40» на колени. Второй мотоцикл, с Гаврилюком и Кругловым, замыкал колонну, держа дистанцию около сорока метров.

Едва накатанная проселочная дорога уходила в низину. Здесь, казалось, воздух был плотнее и пах болотной прелью. По сторонам потянулся редкий березняк — белые стволы, совсем молодые, не толще руки, стояли часто, перемежаясь ольшаником. Солнце едва перевалило зенит, висело прямо над головой, ощутимо припекало.

Зимин сбросил газ, ехать быстрее мешали многочисленные рытвины, заполненные слегка подсохшей грязью.

— Расскажи мне всё подробно об этой банде диверсантов! — перекрикивая рев мотора, прокричал Зимин, повернув голову вполоборота. — Всё, что тебе Птицын о них сказал! До последнего слова!

Я перехватил автомат поудобнее, уперся спиной в жесткую спинку коляски, набрал воздуха в грудь и проорал в ответ:

— Птицын сказал — во второй группе четырнадцать человек в армейской форме! Позывной «Берег–три»! Командир — Левон Григорян, армянин, когда–то возглавлял банду дашнаков! Его солдаты должны вынюхивать расположение штабов и складов — в их группе трое, кроме самого Григоряна, говорят по–русски!

Зимин кивнул, не отрывая взгляда от дороги. Колесо попало в очередную ямку, мотоцикл тряхнуло, сержант выругался сквозь зубы и снова прибавил газ.

— Выходит, еще шесть человек где–то болтаются! — крикнул он. — И среди них двое, знающих русский!

— И транспорт где–то спрятан — не пешком же они мотаются! — отозвался я. — И оружие… Эти восемь упырей были с винтовками. А банда Птицына — поголовно с «ППД»! Так неужели ребятишкам беляка автоматы выдали, а бандитам армянина — нет? Вряд ли! Все–таки, Зима, надо было допросить Григоряна сразу после захвата, пока он тепленький был! Стрёмно как–то ехать и ожидать очередь из кустов!

Зимин дернул плечом.

— Я же сказал — допросим в безопасном месте! На холме нельзя было оставаться надолго — место совершенно открытое! Сам сказал, что в любой момент могла очередь из кустов прилететь! Сейчас найдем какое–нибудь тихое местечко и пораспрашиваем этого «джана»! А до тех пор — надо держать ухо востро!

Я не ответил. Спорить было бессмысленно. Зимин прав в главном — с холма надо было уходить как можно быстрее. Но и я прав — Григоряна нужно было «колоть», пока он в шоке. А сейчас он уже очухался, прокрутил в голове варианты и подготовился к допросу. Разговорить его будет сложнее.

Дорога вильнула вправо, обходя заболоченную низину. В распадке стояла ржавая вода, покрытая ряской, из нее торчали черные коряги, похожие на скрюченные руки. Над водой вились тучи мошкары — целые столбы, подрагивающие в горячем воздухе. Пахло тиной, застоявшейся водой и какими–то болотными цветами, названием которых я никогда не интересовался.

Проехали еще около двух километров. Лес то подступал к самой дороге, то отступал, открывая небольшие поля — рожь уже налила колос, но стояла какая–то неухоженная, забитая васильками и молочаем.

Впереди показался хутор.

Он выплыл из–за поворота неожиданно — дорога обогнула плотные заросли ольхи, и вдруг нам открылась небольшая поляна, на которой стоял дом. Крепкий, срубленный из потемневших от времени сосновых бревен, под тесовой крышей, на которой кое–где пробивался мох. Пять окон по фасаду. Ставни открыты. Крыльцо с резными перилами. Рядом — колодец с воротом, на вороте висит пустое ведро. Чуть поодаль — хозпостройки, тоже бревенчатые. Одна явно для скотины — овин, с низкими дверями и приткнувшейся сбоку загородкой из жердей для кур. Вторая — амбар, приподнятый над землей на невысоких столбах. Третья — сарай, для хранения инвентаря. И совсем маленькая постройка на отшибе — вероятно, баня.

Вокруг хутора — лес стеной, плотный, темный. В целом — довольно мрачноватое местечко. Видимо здесь жили фанатичные любители уединения.

— Ну вот, подходящее место! — Зимин сбросил скорость и, привстав на сиденье, оглядел хутор. — Встанем на часик. Зададим Григоряну несколько вопросов. Заодно перекусим и дадим парням нормально помыться и гимнастерки простирнуть!

Он поднял руку, давая сигнал остановки. Подогнал мотоцикл к крыльцу, заглушил двигатель. Я вылез из коляски, разминая затекшие ноги, и внимательно осмотрелся.

Подкатил «Опель», за ним второй мотоцикл. Когда стих рев моторов, я понял, что хутор пуст, так же как и предыдущий — тишина стояла такая, что было слышно, как ветер шелестит листьями берез на опушке. Но тишина бывает разной. Бывает мирная, сонная, когда куры кудахчут, собака брешет, где–то корова мычит. А здесь стояла мертвая тишина — ни одного звука, издаваемого живым существом.

Из кузова грузовика посыпались бойцы — хрустели суставами, оглядывались по сторонам, перешучивались. Кое–кто уже потянулся к колодцу.

— Похоже, и этот брошен, — сказал я, подходя к Зимину. — Второй уже. Вообще–то это странно — крестьяне в последнюю очередь сорвались бы с места. Он же привязаны к дому, к земле, к скотине. На том хуторе мы не успели выяснить причину отсутствия жителей, а на этом надо обязательно это сделать.

— Согласен, — кивнул сержант и повысил голос, обращаясь к бойцам: — Слушай мою команду! Привал на один час! Косуля и Панкратов — охранение! Круглов, Гаврилюк — осмотреть дом и сараи! Ступин, Нефёдов, разжечь костёр, приготовить горячую пищу! Остальным разрешаю помыться и постираться!

Косуля залег на опушке с пулеметом, выбрав позицию так, чтобы простреливать дорогу в обе стороны. Панкратов отошел к дальнему сараю и встал там, положив ствол пулемета на колоду для колки дров, внимательно вглядываясь в кромку леса. Круглов направился к дому, Гаврилюк к овину.

Из кузова «Опеля» выбрался круглолицый, розовощекий Иван Ступин. Он выглядел озабоченным — видимо, прикидывал, как накормить горячей пищей два десятка голодных ртов.

— Товарищ сержант! — обратился он к Зимину. — Дозвольте в доме поискать подходящий котел! И соль бы найти, и крупу какую–нибудь. Тогда я вам такую кашу с тушенкой сготовлю — пальчики оближете!

Зимин глянул на дом.

— Добро, Ступин. Но один не ходи. Подожди Круглова — пусть он сперва осмотрится, а потом уже шарь по сусекам.

Повар кивнул и отошел к колодцу, где уже собралось несколько бойцов. Они скидывали грязные, пропотевшие гимнастерки, и, фыркая, окатывали друг друга водой из ведра. Вода была студеная, колодезная — от нее перехватывало дыхание, кожа покрывалась мурашками, но бойцы только ржали, растираясь ладонями, и подставляли спины под новые порции. Младший Седых, Андрей, худой и жилистый, плеснул воду на Климчука, тот взвыл, и загнул такую длинную матерную конструкцию, что мне захотелось ее записать — в назидание потомкам.

Первым вернулся Гаврилюк. Он шел быстрым шагом, и по его лицу было видно — что–то не так.

— Товарищ сержант, скотины нет. Даже кур, — доложил он, переводя дыхание. — Но в амбаре много зерна — рожь, овес. И в сарае почти весь инструмент в целости, на месте — косы, грабли, плуг, даже топоры и пила. Ничего не взято.

Зимин нахмурился.

— То есть — животных нет, а зерна полный амбар?

— Это очень странно, товарищ сержант! — сказал Гаврилюк. — Крестьяне никогда бы не бросили зерно. Без зерна зимой — смерть. И инструмент бы не оставили — он дорогой, за него деньги плочены.

— Выходит, что жителей хутора внезапно с места сорвали, — задумчиво сказал я. — Не собирались они никуда уезжать.

Зимин подозвал Добрынина, без команды страхующего моющихся парней — он стоял у стены сарая и смотрел то в сторону Косули, на дорогу, то в сторону Панкратова, на лес.

— Витя, — тихо сказал сержант, наклонившись к его уху. — Что–то здесь нечисто. Передай Косуле и Панкратову, чтобы удвоили бдительность. И сам смотри в оба. Но бойцам пока ничего не говори — пусть продолжают делать вид, что мы обычные красноармейцы на привале. Понял?

Добрынин молча кивнул и отошел неторопливым шагом беспечного человека. По его лицу ничего нельзя было прочитать — только глаза стали чуть более цепкими. Виктор медленно подошел к Панкратову, что–то шепнул ему, и тот сменил позицию, переместившись за угол сарая, чтобы не маячить на открытом месте.

С крыльца дома спустился Круглов. Он шел медленно, и лицо у него было мрачное. Подойдя к Зимину, он доложил:

— Командир, в горнице следы крови. На полу у окна и на печи. Судя по вещам, в доме жила семья с двумя маленькими детьми. Их нет, а вещи не тронуты! В сундуках одежда — женская, детская. Аккуратными стопками лежит. На лавке тряпичные куклы разложены. На столе — чашки с недопитым молоком. Как будто люди вдруг встали и ушли, всё бросив.

Мы с Зиминым переглянулись.

— Мне страшно так думать, но, похоже, что здесь диверсанты побывали и мирных вырезали, — сказал я. — А тела убрали, чтобы не оставлять следов.

Зимин помолчал, потом негромко, но с металлом в голосе произнес:

— А вот мы сейчас этого поддельного майора и расспросим. Вовка, тащи его в дом. Круглов, проводи Ступина — пусть заберет, что ему там нужно для готовки еды, раз хозяева пропали. А мы с тобой, — он кивнул мне, — побеседуем с господином оберфельдфебелем по душам.

Я подошел к «Опелю». В кузове все еще стоял тяжелый дух трупного разложения, въевшийся в доски. Григорян сидел в углу, привалившись спиной к борту под присмотром Миши Седых. Связанные руки посинели, лицо бледное, но глаза оставались злыми. Кляп, сделанный из обрывка какой–то тряпки, торчал у него изо рта.

Я ухватил его за ворот гимнастерки и рывком поднял.

— Пошли, Левон–джан. Поговорим.

Он не сопротивлялся. То ли сил не было, то ли понял, что бесполезно. Я стащил его на землю и, подталкивая в спину, повел к дому. На крыльце столкнулся со Ступиным, тащившем котел, литров на пятнадцать, и небольшой сверток.

— Пшено и соль! — с ноткой гордости в голосе, сказал повар. — Немного, но на всех хватит! Еще яблочек сушеных нашел — можно будет компотик сварить.

Я только хмыкнул в ответ — тут бы до вечера дожить, что уж думать о компотике.

Дом встретил нас прохладой. Внутри пахло горелым деревом, сушеными травами, и кое–чем неприятным — свежей кровью.

Я огляделся. Горница была просторная, светлая, чистая — даже сейчас чувствовалось, что здесь любили порядок. Пол выскоблен до желтизны, на окнах — белые занавески с вышивкой. Большая печь с лежанкой, на ней цветастое одеяло, сбитое в ком, на углу — смазанный отпечаток ладони. Словно кто–то схватился окровавленной рукой.

У стола — лавки, на столе — керосиновая лампа под стеклянным абажуром, и три чашки с недопитым молоком. В углу — икона, закрытая вышитым рушником.

На стене — большая рамка, и в ней несколько фотографий. Мужчина лет тридцати, усатый, с простым крестьянским лицом, но в пиджаке и при галстуке — видно, что приоделся для такого важного дела, как фотографирование. Женщина — молодая, с мягкой улыбкой, в белом платке, тоже принаряженная. Две девочки — одной лет шесть, второй около девяти. Старшая серьезная, смотрит в объектив исподлобья, младшая улыбается во весь рот, щербатая — молочные зубки начали выпадать.

Я усадил диверсанта на табурет посреди комнаты. Григорян сел, выпрямившись, насколько позволяли связанные руки, и начал пялиться прямо перед собой. Я перехватил его взгляд — он смотрел на фотографии на стене.

— Знакомые лица? — спросил я.

Я не ждал ответа — кляп во рту не дал бы ему говорить, как бы он не пытался. Но Григорян сумел проявить свое отношение невербальным методом — перевел взгляд на меня, и в его глазах не было ни страха, ни раскаяния. Только холодная ярость.

Минут через пять вошел Зимин, закончивший давать «ЦУ» подчиненным. Он плотно прикрыл за собой дверь в сени, оглядел горницу, задержал взгляд на фотографиях. Потом подошел к столу, снял пилотку, положил ее на стол и устало присел на лавку.

— Круглов обнаружил возле дома следы шин, — сказал он, обращаясь ко мне. — Два грузовика было. Рисунок шин на наш не похож. Гаврилюк говорит — скотину в них погрузили. Несколько свиней здесь на хуторе было и одна корова. Корову пристрелили и тушу в кузов затащили.

Я выдернул кляп изо рта Григоряна. Тот закашлялся, сплюнул на пол, облизал пересохшие губы. Зимин подождал, пока он прокашляется, потом негромко, вроде бы равнодушно, сказал:

— Ну, рассказывай, оберфельдфебель. Или кто ты там на самом деле. Где люди, которые здесь жили?

Григорян хмуро сплюнул на чистый пол и ничего не ответил.

Зимин не торопился. Он сидел лавке, покачивая ногой в пыльном сапоге, и рассматривал пленного, как рассматривают бракованную вещь — без злобы, скорее с брезгливым интересом.

— Не хочешь по–хорошему, значит, — буднично констатировал сержант. — Ладно, будет по–плохому.

Зимин неторопливо встал, подошел вплотную к Григоряну и коротко, без замаха, ударил его кулаком под ребра. Удар был четкий, акцентированный, сильный, и точный. Диверсант захрипел, согнулся пополам, чуть не сверзился на пол, но я придержал его за воротник.

— Хочешь еще? — спросил Зимин все тем же будничным тоном. — Я могу так весь день развлекаться.

Григорян дышал тяжело, с присвистом. Я чувствовал, как дрожат его плечи. Прошло с полминуты, прежде чем он смог разогнуться.

— Да пошел ты… сволочь краснопузая, — выдавил он. Голос был сиплый, с отчетливым кавказским акцентом.

— Ага, еще не созрел! — равнодушно кивнул сержант и врезал диверсанту по печени еще раз.

Григоряна стошнило желчью на выскобленный пол.

— А давай, Вовка, мы ему яйца отрежем? И с голой жопой в лес отпустим? Как быстро его там муравьи сожрут, как думаешь? — нарочито скабрезным тоном спросил Зимин.

— Если бы только муравьи! Я ночью возле дороги волка видел! А вот те на запах свежей кровушки в течение часа сбегутся. Завалят, как теленка и начнут живьем жрать! — в тон Зимину ответил я. — Сперва отгрызут то, что от яиц осталось, потом за ляжки примутся. Четверть часа замечательных ощущений у него точно будет!

Григорян дернулся, и в его глазах впервые мелькнул страх. Не перед смертью — перед болезненным унижением. Восточный мужчина — менталитет не изменить.

— Это мои солдаты убили жителей на этом хуторе, — сказал он, глядя в пол.

— Зачем? — спросил я.

— Они поняли, что мы не те, за кого себя выдаем. Мужик отправил девчонку за подмогой. Пришлось всех зарезать. Чтобы не оставлять свидетелей. Тела скинули в болото. Их никто не найдет.

Я переглянулся с Зиминым. Сержант смотрел на Григоряна с ледяным спокойствием, но на скулах у него вздулись желваки.

— А на хуторе в десяти километрах отсюда не вы побывали? — спросил я.

— Да, — просто ответил Григорян. — Там мы тоже всё зачистили.

— Где еще шестеро? — спросил Зимин. — Мы точно знаем, что в твоем подчинении должно быть четырнадцать человек. Восьмерых мы застрелили. Где остальные?

Григорян снова замолчал. Зимин шагнул к нему и взял за подбородок, заставляя поднять голову.

— Ты, Левон, пойми простую вещь. Мы тебя в любом случае шлепнем. Вопрос только в том — как именно ты сдохнешь. Быстро и почти без боли, как воин. Или долго и очень неприятно, как предатель и убийца детей. Выбирай.

— Будьте вы прокляты, суки! — прошептал Григорян. — Ладно, я всё скажу. Остальные солдаты сейчас на базе в лесу. Мы разбили лагерь в двенадцати километрах к югу отсюда. Там два грузовика, радиостанция, боеприпасы. Люди ждут моего возвращения.

— Как они вооружены? — уточнил я.

Григорян помедлил, но еще один взгляд на Зимина, который демонстративно разминал пальцы, заставил его ответить:

— У каждого «MP–40». И два ручных пулемета «MG–34».

— Взрывчатка есть?

— Конечно! У нас было задание уничтожать штабы и склады! — высоко подняв голову, с ноткой гордости, сказал диверсант.

— Ну и как? Получилось что–нибудь взорвать?

Григорян промолчал и, как–то сразу растеряв спесь, отвернулся и стал смотреть в «красный» угол.

— Ясно. «Взрывалка» у вас не отросла! — хмыкнул Зимин. — Или вы просто зассали, Левон? Одно дело — гражданских резать, и совсем другое — сойтись в бою с настоящими бойцами. Вот вы на нас нарвались — и все полегли. Без единого выстрела!

Григорян отчетливо скрипнул зубами.

— Кстати, Левон–джан, а почему ты в кустах сидел? — я вспомнил странное появление Григоряна. — Твои дуболомы без пригляда совсем на нормальных людей перестали походить — как болванчики стояли.

Григорян вздохнул — как мне показалось, с грустью.

— Или у тебя живот скрутило и ты там дристал, оторваться не мог? — с усмешкой предположил я.

Но вдруг, по заалевшим ушам диверсанта понял — угадал! Оберфельдфебеля действительно в самый неподходящий момент прихватил понос.

Зимин коротко хохотнул — тоже сообразил. Мы с сержантом переглянулись, и начали ржать в голос.

Григорян смотрел на нас с ненавистью, но снова ругаться не стал. Мы проржались только минуты через две. В горнице стало тихо, слышно было как муха бьется о стекло, пытаясь вырваться наружу.

— Ладно, посмеялись, и хватит. — Сказал сержант. — Продолжим по делу: как вы держите связь с немецким командованием?

— Радиостанция на базе. Выходим на связь два раза в сутки. Утром и вечером. Я должен был доложить о результатах разведки сегодня в двадцать один ноль–ноль.

— Позывные? — уточнил я.

Григорян помолчал, нервно облизывая губы, но всё же ответил.

— Позывной штаба — «Река», наш — «Берег–три». Коды меняются каждый день.

— Теперь расскажи про другие группы, — продолжил сержант. — Сколько вас всего в нашем тылу? Где еще действуют такие же банды?

— Насколько я знаю, полк «Бранденбург–800» действует в полосе 4–й армии шестью группами, — медленно заговорил Григорян. — Первая — группа оберлейтенанта Климке, десять человек, позывной «Берег–1». Они захватили один из мостов через Буг. Вторая — группа гауптмана Штольца, самая многочисленная, почти шестьдесят человек, позывной «Берег–2». Она работает на Минском шоссе. Третья — группа оберлейтенанта Фогеля, восемь человек, позывной «Берег–27». Они должны действовать на шоссе Кобрин–Малорита. Четвертая — группа лейтенант Янкаускаса, шесть человек, позывной «Берег–11». Пятая — группа лейтенанта Трумпа, десять человек, позывной «Берег–22». Шестая — моя группа.

— А мне Фогель только о трех группах рассказал! — хмыкнул я. — Вот же сука…

— Где они сейчас? — спросил Зимин.

— Я точно не знаю, — пожал плечами Григорян. — Мы не поддерживаем связь между группами. Каждая действует автономно.

Зимин потер переносицу.

— Ладно. Теперь про твою базу. Где точно она находится? Как лучше подойти? Какое охранение?

— Лагерь разбит в старом ельнике, на небольшой поляне, туда ведет едва заметная лесовозная дорога. Охрана — двое часовых, которые меняются каждые четыре часа. Остальные отдыхают, чистят оружие, готовят пищу. Грузовики стоят в кустах, замаскированные ветками. Там же — палатка с радиостанцией, — как–то излишне подробно рассказал Григорян.

— Молодец, всех сдал! — мрачно усмехнулся Зимин, когда Григорян замолчал. Сержант посмотрел на меня и сказал: — Вовка, выведи его пока. Пусть у сарая посидит. Скажи Мишке Седых, чтобы приглядел. Особо уточни: он не должен ни с кем разговаривать.

Я выволок Григоряна из дома. Он шел, спотыкаясь, и на крыльце чуть не упал. Я усадил его на землю у пустого овина, и жестом подозвал Седых. Оставив пленника на попечение разведчика, пошел к колодцу ополоснуться.

Ступин развел костер на опушке, пристроил над огнем котел, и теперь в нем булькала каша, распространяя по всей поляне густой запах пшена и тушенки. Бойцы, успевшие помыться, сидели вокруг, блаженно щурясь на огонь, и ждали, когда повар разрешит снимать пробу. Отставшие торопливо полоскали гимнастерки в ведре, выжимали их, развешивали на веревке, протянутой между сараем и амбаром. Мокрая ткань хлопала на ветру.

Косуля по–прежнему лежал на опушке за пулеметом. Панкратов стоял у сарая. Климчук колол дрова для костра. Бойко и Коваль о чем–то тихо переговаривались, сидя на бревне. Младший Седых чистил «дегтярь», разложив детали на промасленной тряпице.

Из дома вышел Зимин. Лицо его было задумчивым. Он подошел ко мне, встал рядом, глядя на солнце, которое начало клониться к западу.

— Надо решить, — негромко сказал он. — С одной стороны — у нас приказ: двигаться к Пинску. С другой — в лесу сидят шесть диверсантов, которые уже к вечеру поймут, что их подельники, во главе с командиром, куда–то пропали. И начнут действовать. Выйдут на дорогу и на кого–нибудь нападут. Мы сумели дать им настоящий отпор только потому, что вовремя их опознали — и эффект неожиданности перешел на нашу сторону. А другие красноармейцы угодят в ловушку.

— Ты прав — нельзя оставлять за спиной живых врагов! Надо атаковать их базу! — предложил я. — Сейчас, пока светло. У нас преимущество — они не ждут нападения. К тому же, насколько я помню, основные цели поиска: уточнить обстановку по пути следования, выявить наличие противника, его силы и состав. Вот мы и найдем противника. И, так сказать, уточним его силы. А Григорян нам поможет, доведет до места.

Зимин покачал головой:

— Не нравится он мне. Слишком быстро согласился помогать. Слишком быстро всё рассказал.

— У него не было выбора.

— Выбор есть всегда, — возразил Зимин. — Он мог умереть молча. А он заговорил. И теперь я думаю — не врет ли? Не ведет ли в засаду?

Я посмотрел на Григоряна. Тот по–прежнему сидел неподвижно, но я заметил, что его плечи слегка тряслись.

— Хорошо, тогда не будем его с собой брать, сами проверим, — сказал я. — Он сказал — база в двенадцати километрах. За пару часов можем управиться. Если что — у нас четыре пулемета.

Зимин долго молчал, глядя на лес. Потом кивнул.

— Ладно. Сначала пусть бойцы поедят. Потом — совет. Решим, как действовать.

В этот момент Ступин ударил поварешкой о край котла и громко объявил:

— Каша готова! Налетай, братва!