Глава 8

Круглов не появлялся. Ни через час, ни через два. Солнце начало клониться к западу. Под деревьями легли густые тени. За это время мы успели похоронить погибших товарищей в лесу, выкопав неглубокую могилу. С останками Завьялова пришлось повозиться — кабина «Опеля» выгорела дотла, и то, что осталось от водителя, поместилось в одном мешке. В ногах погибших я, под удивленными взглядами Зимина и Гаврилюка, поставил колесный диск — запаску от «Опеля».

— Вовка, а это еще зачем? — спросил сержант.

— Так их потом легче найти будет, — ответил я.

Закопченный диск блестел в полумраке, словно вороненый.

Поверх тел я положил кусок жести — оторванную створку капота «Опеля» — на которой нацарапал ножом имена и возраст.

«Завьялов Илья, 20»

«Ступин Иван, 21»

«Нефёдов Пётр, 20»

«Сомов Алексей, 21»

«Кузьмин Дмитрий, 20»

Буквы вышли кривыми, но глубокими.

Семьдесят лет спустя сюда придут поисковики с металлоискателями. У них в наушниках зазвенит так, что не проверит это место они не смогут. Начнут копать. Найдут кости. Найдут створку капота с фамилиями. Перезахоронят с почестями на воинском мемориале. Не пропадут ребята без вести.

Потом мы наломали еловых лап и закидали ими холмик.

Все это время Михаил просидел рядом с братом, держа его за руку. Андрей не приходил в сознание — дышал тяжело, с хрипом, кровотечение не прекращалось — сквозь бинты проступили багровые пятна. Вероятно, один из осколков пробил кость черепа и задел мозг. Чудо, что после этого он вообще смог говорить.

— Как он? — спросил Зимин у Седых, когда мы вернулись с похорон.

— Живой пока, — ответил тот, не поднимая головы.

Круглов приехал, когда солнце коснулось края горизонта, и под кронами сгустился сумрак. Сначала мы услышали шум мотора — и, наконец, из «темного тоннеля» просеки вынырнули жёлтые круги фар. «Опель» выполз на дорогу и остановился.

Круглов вылез из кабины — усталый, перепачканный грязью и маслом, с красными глазами.

— Командир, было сложно, но мы справились! — сказал он, подходя к Зимину. — Пришлось повозиться — тот грузовик между двух стволов застрял, тросом тянули, а он — ни в какую. Пришлось срубать. Климчук и Кулешов здорово помогли, без них бы не справился.

— Как там Косуля и Добрынин? — первым делом спросил Зимин.

— Тарас что–то совсем расклеился — много крови потерял, а Витька — ничего, бодрячком. Убитых наших, Бойко и Коваля, пришлось там закопать. А здесь что произошло?

— Как видишь — ничего хорошего! — Зимин махнул рукой в сторону обгоревшего остова грузовика. — Нападение диверсантов. Всех наших положили, суки. Один только Андрей Седых в живых остался, но тоже сильно поранен.

— Вот прямо всех? — оторопел Круглов. — Ни хрена себе!

Зимин горестно вздохнул — я видел, как опустились его плечи.

— Ладно, рассусоливать некогда! Надо догнать тех мразей, которое это сотворили. Грузимся и едем.

— Зима, — сказал я. — Через час стемнеет окончательно. Куда мы там в темноте заедем?

— А я что, слепой, сам не вижу, что скоро ночь? — резко ответил Зимин. — Каждый час дорог. Грузимся!

Спорить я не стал и первым полез в кузов.

Дорога была ужасной. Просёлок превратился в полосу препятствий — корни, выступающие из земли, заставляли машину подпрыгивать и крениться. Промоины, полные подсохшей грязи, проглатывали колёса по ступицу, и грузовик с трудом выползал из них, рыча мотором на низкой передаче.

Когда после очередного удара о невидимое в темноте препятствие, внизу что–то громко хрустнуло, Круглов крикнул, перекрывая рев двигателя.

— Подвеска! Отвалится — встанем.

— Продолжать движение! — упрямо ответил сержант.

Через полчаса такой езды Зимин, наконец–то понял, что далеко не уехать, и скомандовал:

— Стоп, Петька! Сворачивай на ту полянку. Дождёмся рассвета.

Это была не полянка, а просто небольшой просвет между деревьями — только–только втиснуть грузовик.

Когда Круглов заглушил многострадальный мотор, сержант объявил:

— Привал! Перевязать раненых, принять пищу.

— А костерок можно запалить? — спросил Добрынин. — Горяченького хочется!

Сержант подумал несколько секунд и ответил:

— Ладно, пали. Лес глухой, авось немцы не почуят.

Мы собрали сушняк — ветки, шишки, кору — и разожгли небольшой костёр в углублении между корнями старой сосны. Пламя было маленьким, скупым, но давало тепло. Гаврилюк принёс ящик с консервами из трофеев, добытых в лагере Григоряна.

— Что–то немецкое, без надписей, — сказал он, доставая банку.

Этикетка на банке действительно отсутствовала, но на крышке были выбиты буквы и цифры — «W41» и «Schm».

— Похоже, что это свинина, — предположил я, повертев банку в руках. — «Schm» — это шмальц.

— Не отравимся? — опасливо проворчал Косуля.

— Вряд ли немцы стали бы подсыпать отраву в еду, предназначенную для диверсантов! — отмахнулся я, доставая нож.

Содержимое напомнило не нашу «классическую» тушенку, а нечто вроде жаркого с фасолью, сдобренное большим количеством белого жира.

Я первым поставил вскрытую банку на угли. Жир зашипел, по стоянке разнесся аромат мяса. Учуяв аппетитный запах, остальные бойцы тоже принялись вскрывать консервы и ставит их на угли.

— Эх, жаль, хлеба не хватает! — снова проворчал Косуля.

— И каши! — поддакнул Добрынин. — Обед у нас сегодня был вкусным. Жаль Ступина, теперь нам такого никто не приготовит.

После еды Зимин скомандовал:

— Отдыхайте! Несколько часов до рассвета у нас есть. Сошников, ты первым «на часах» стоишь. Потом Гаврилюк, Панкратов, Круглов, Седых. Я — последним.

Бойцы легли на траву, раненые разместились в кузове.

Я привалился спиной к дереву, положил на колени автомат и задумался.

Ровно сутки назад нас было восемнадцать. А сейчас осталось одиннадцать. Из них трое раненых, причем один — тяжело. Горькая арифметика войны — всего два боя и отряд уполовинен.

Через час я растолкал Гаврилюка, лег на его нагретое место, и провалился в сон. Проснулся от какой–то непонятной возни поблизости и сразу схватился за оружие. Было еще довольно темно, но небо уже начало светлеть. В этих утренних сумерках я увидел Зимина и Седых, стоящих возле откинутого заднего борта «Опеля». Решив, что поспать всё равно уже не удастся, тем более, что заметно похолодало, я встал и, на ходу разминая руки и плечи, подошел к товарищам.

— Андрей умер, — глухо сказал сержант.

Михаил Седых отвернулся, оперевшись на борт. В кузове лежал неподвижный Андрей, бинты на голове полностью пропитались кровью.

— Косуля без сознания, — продолжил Зимин. — Рана на ноге опухла.

Я залез в кузов и наклонился над раненым. Тарас дышал тяжело, с хрипом, лицо побелело. Я приподнял край повязки — кожа вокруг раны стала фиолетовой, почти чёрной.

— Гангрена, — сказал я, вылезая. — Ему срочно нужно в госпиталь.

— Госпиталь… — Зимин сплюнул на землю. — До Пинска ещё ехать и ехать. И неизвестно, что там — может, уже немцы хозяйничают.

В этот момент к нам бесшумно подошёл Гаврилюк.

— Товарищ сержант, разрешите доложить!

— Что у тебя, Григорий? — устало спросил Зимин.

— Я вчера не заметил, но сейчас посветлее стало — видно следы! Как шин, так и сапог. Похоже, что диверсанты тоже здесь останавливались. Огня не разводили. Разрешите осмотреть окрестности, товарищ сержант?

— Иди, — Зимин махнул рукой и потер лицо жестом смертельно уставшего человека. — Блин, еще и это…

Гаврилюк вернулся минут через десять.

— Командир, я нашел! Идите за мной.

Мы пошли за следопытом. Гаврилюк вёл нас вглубь леса, через заросли папоротника. Метрах в двадцати от нашей стоянки, в буреломе, среди наваленных друг на друга, заросших лишайником, стволов сосен, лежали три тела.

Двое были в форме НКВД — с краповыми петлицами, с эмблемой «щит и меч» на рукаве. У одного нога была замотана пропитанным кровью бинтом. У второго — три пулевых отверстия на груди. Рядом с ними лежал Григорян. У него во лбу чернело маленькое, аккуратное отверстие.

У диверсанта с бинтом тоже виднелась дыра на лбу. Только тот, что с тремя ранами в груди, «сохранил голову целой» — вероятно, умер раньше.

— Это те самые, — сказал Гаврилюк. — Которые на стоянку напали. Одного Андрюха Седых из пулемёта завалил. Труп они с собой забрали. Второго — ранил в ногу,

— И его добили уже здесь. В упор, из пистолета, — добавил я.

Зимин присел на корточки рядом с Григоряном и задумчиво произнес:

— Недолго ты, Левон–джан, на свободе бегал… Не пожалели тебя твои дружки.

— Выбросили, как использованный гондон, — ответил я.

Сержант выпрямился, еще раз посмотрел на трупы.

— Жестокие ребята. Своих не щадят.

— Что с ними делать, товарищ сержант? — спросил Гаврилюк.

— Оставить здесь. Зверьё разберётся, — ответил Зимин, поворачиваясь, чтобы вернуться к дороге. — Собакам — собачья смерть!

— Одно радует — их осталось четверо! — сказал я в спину сержанта. — Правда, теперь они не отягощены раненым.

— Догоним и разберемся! — не оборачиваясь, на ходу, бросил Зимин.

Мы вернулись на стоянку. Седых и Круглов уже начали копать могилу для Андрея между корней большой сосны.

— Всем, кто с карабинами — вооружиться автоматами! — скомандовал Зимин. — У нас теперь большой запас.

Кулешов, Климчук и Гаврилюк, залезли в кузов, сложили «Маузеры», принялись выбирать из кучи наименее поцарапанные «МП–40». Добрынин, как опытный пользователь, давал подсказки и советы.

С похоронами и сменой оружия управились за полчаса, погрузились в грузовик, снова тронулись в путь — уже рассвело. Я сел за руль, сержант в кабине рядом. Панкратов стоял у переднего борта, поставив «МГ» сошками на крышу кабины. Остальные бойцы сидели молча, придавленные грузом тяжелых одномоментных потерь. Тарас Косуля так и не пришел в сознание.

Дорога по–прежнему была едва проходимой — торчащие корни чередовались с заполненными едва подсохшей грязью промоинами. Ехать приходилось «шёпотом», как говаривал мой наставник, едва больше двадцати километров в час.

— Интересно, а как они тут на «Эмке» и «полуторке» проехали, да еще и ночью? — спросил я, не надеясь на ответ, просто озвучивая свои мысли. — Они ведь никуда не сворачивали — вон, их колея прекрасно видна.

— Видимо слово какое–то волшебное знают, — почти не разжимая губ, ответил Зимин, напряженно всматриваясь вперед.

И я так и не понял — пошутил он или сказал серьезно.

Километров через пять этого мучительно переползания, Зимин насторожился и положил руку мне на плечо.

— Притормози, Вовка, я что–то вижу!

Мне приходилось постоянно смотреть прямо перед капотом, чтобы не пропустить очередное коварное препятствие, поэтому вдаль я не глядел. И только остановив машину, бросил взгляд в перспективу дороги — там, на самом пределе видимости, двигалось что–то небольшое и явно живое. Но на человека непохожее.

Панкратов сверху видел лучше, чем мы через грязное ветровое стекло, поэтому опознал таинственный объект быстрее. Нагнувшись к окошку кабины, Матвей негромко сообщил:

— Там лошадь с телегой. Едут в нашу сторону. Но людей рядом не видно.

— Глуши мотор, Вовка! — скомандовал Зимин. — Панкратов — остаешься на месте. Остальные — рассредоточиться!

Бойцы быстро выпрыгнули из кузова и скрылись в придорожных кустах. Я тоже вылез из кабины и встал за приоткрытой дверью, хотя знал, что никакой защиты в случае перестрелки она дать не сможет.

Лошадь неестественно быстро приближалась, и я сначала не понял почему, но через пару секунд увидел — животное мчалось галопом, вытянув шею с развевающейся гривой. Из–под копыт летели комья грязи, бока часто–часто раздувались, на морде клубилась пена, из ноздрей валил пар.

Телега неслась следом, подпрыгивая на корнях и ухабах. Узлы и мешки в ней высоко подскакивали, грозя вывалиться. А на облучке никого — вожжи свободно болтались рядом.

— Мать твою… — выдохнул Зимин в кабине. — Это что за…

Договорить он не успел — лошадь заметила наш грузовик, перегородивший дорогу, и попыталась обогнуть препятствие. Рванула вправо, туда, где деревья торчали, как ей с перепугу показалось, чуть более разреженно. Но фактически по обе стороны просёлка лес стоял стеной, и телега сразу зацепилась колесом за ствол берёзы. Раздался треск лопнувшей оси. Несчастная коняшка забилась в постромках, захрапела, заскребла копытами землю — и замерла, сотрясаемая крупной дрожью, роняя с губ густую пену.

— Всем стоять! — скомандовал Зимин, вылезая из кабины. — Не стрелять!

Я не отрываясь смотрел на телегу — среди узлов и мешков виднелись две пары ног в полосатых плисовых шароварах, заправленных в грубые сапоги.

Зимин начал осторожно приближаться к повозке, держа ее на прицеле автомата. Я пошёл следом, обходя с другой стороны. Панкратов на крыше молчал, но я знал, что его палец лежит на спусковом крючке пулемета.

— Зима, давай справа, я слева, — сказал я одними губами.

Сержант кивнул.

Мы подошли к телеге с двух сторон одновременно. Лошадь всхрапнула и шарахнулась, но деваться было некуда — повозка застряла капитально. Я приподнял край дерюжного мешка.

Мужчина под ним смотрел в небо остановившимися глазами. Лет шестидесяти, может, чуть больше. С окладистой седой бородой, в холщовой рубахе, поверх которой надет старый пиджак. На груди темнеют три аккуратных входных отверстия. Пули легли плотно, почти в одно место — короткая очередь с близкого расстояния.

— Крестьянин. Убит из автомата в упор, — констатировал я и отошёл на шаг, разглядывая содержимое телеги. — Судя по узлам и мешкам — беженец.

— Похоже, что старик нарвался на диверсантов, — негромко сказал Зимин. — Что–то увидел и они пристрелили свидетеля.

Лошадь жалобно всхрапнула, дёрнула постромки. Телега скрипнула.

— Что делать будем, командир? — спросил я.

Зимин посмотрел на меня и пожал плечами.

— Времени нет хоронить. Диверсанты уйдут дальше. Оставим здесь — может, кто еще проедет, приберут.

Из–за «Опеля» вышел Гаврилюк. Посмотрел на убитого старика, печально вздохнул, достал нож и перерезал постромки.

— Нельзя здесь лошадку оставлять, — пояснил он свои действия. — А так, глядишь, до какого–нибудь жилья сама добредет.

Мы с Зиминым переглянулись — Григорий Гаврилюк нравился мне всё больше — не забыл о животном побеспокоиться, а я даже об этом не подумал.

Мы загрузились в грузовик и с черепашьей скоростью поползли дальше. Километра через два лес вокруг дороги вдруг расступился, и мы выехали на большую поляну. Слева, у кромки небольшой берёзовой рощи, стояли две телеги, запряжённые лошадьми — вожжи привязаны к стволам деревьев. Животные тряслись, дергались, явно неоднократно пытались ускакать с этого места — земля возле них была изрыта копытами, но постромки держали крепко.

Вокруг телег, среди разбросанных мешков и узлов, лежали тела.

Я насчитал пять. Двое мужчин лет сорока, две женщины того же возраста, одна старуха в чёрном платке. Они лежали в разных позах: кто на спине, кто ничком, кто на боку.

— Глуши, — сказал Зимин и растерянно помотал головой, прошептав себе под нос: — Что, черт возьми, происходит?

Я заглушил мотор. Стало слышно, как где–то в лесу кричат потревоженные птицы.

Зимин вылез из кабины, озираясь по сторонам, я последовал за ним. Красноармейцы не стали без команды покидать кузов, но взяли оружие наизготовку.

— Гриша, иди сюда! — Зимин позвал Гаврилюка. — Посмотри следы, может поймешь, что здесь случилось.

Гаврилюк выпрыгнул из кузова и пошёл к телам, низко пригибаясь, словно под обстрелом. Мы с сержантом двинулись следом.

Первая женщина лежала лицом в траву. На спине, на выцветшей кофте, — три дырки. Мужчина рядом лежал на боку. Ладонь прострелена, словно он ей заслонялся от пуль, но не помогло — на груди темнели четыре отверстия, все в районе сердца.

Вторая женщина уткнулась лицом в развороченный узел с каким–то барахлом. Второй мужчина лежал отдельно, метрах в пяти, у кустов. Видно, пытался убежать, но пули оказались быстрее.

Старуха полусидела на краю телеги — ноги свисали, спина упиралась в большой мешок.

Раны на всех аккуратные, плотными «осыпями». Одинаковый почерк — в упор, короткой очередью, без промаха.

Гаврилюк присел на корточки возле тела мужчины, осмотрел, пощупал, перешел к старухе, повторил «процедуру». Обошел всю поляну, глядя под ноги, пару минут всматривался в кусты, и, наконец, подошёл к Зимину.

— Это была одна семья — тот старик на дороге — глава, эти мужики — его сыновья — по лицам видно сходство. Их убили несколько часов назад, — сказал он негромко, — окоченение уже сошло. Гильзы в траве — такие же, как на месте нашей дневной стоянки. Лошади простояли здесь всю ночь. Полчаса назад их что–то напугало — они стали рваться из постромок.

— Значит, та лошадь сумела вырваться? — спросил я, кивнув в сторону, откуда приехали. — А эти не смогли…

Гаврилюк еще раз посмотрел в сторону кустов, повернулся ко мне и тихонько сказал:

— Поблизости волки. Пришли на запах крови. Лошади их почуяли и взбесились. Одной удалось сбежать.

— Значит, перебили крестьян еще ночью… — задумчиво произнес Зимин. — А я–то, увидев труп старика, решил, что мы почти догнали диверсантов. Гриша, а деревня рядом?

— Нет, товарищ сержант! — твердо ответил Гаврилюк. — Не ближе, чем в десяти километрах — крестьяне после дневного перехода на постой встали.

— Странно, что детей нигде не видно! — заметил я. — У крестьян обычно много детишек. А тут… Отцы и матери присутствуют, дедушка с бабушкой тоже… были. А детей нет!

— Так ты на возраст убитых посмотри, Вовка! — ответил сержант. — У них, небось, дети уже взрослые!

— Старшие дети — да, взрослые, лет по двадцать, наверное, — согласился я. — И живут, наверняка, уже отдельно. Но должны быть и младшие! Гриша, что скажешь, следы детей есть?

— Нет, товарищи, непохоже, чтобы здесь дети были! — качнул головой Гаврилюк. — Так–то Владимир прав — ребятишек должна быть куча — тут же две семейные пары во вполне еще детородном возрасте. У меня самого пять младших братьев и сестер. И четыре старших…

— Загадка, — пробормотал сержант.

— Что будем делать, Зима? — спросил я, наклонившись к самому уху сержанта. — Нельзя здесь тела оставлять, на поживу зверью.

— Не трави душу, Вовка! — так же тихо ответил Зимин. — Сам знаю, что это не по–человечески. Но что поделать? Начнем их хоронить — время потеряем! Так что, заткнись и лезь за руль! Этот грех я на себя возьму!

Он повернулся к грузовику и скомандовал:

— Погнали!

Я, скрепя сердце, сел за руль, завёл мотор. Лошади на поляне продолжали тревожно прядать ушами. Одна жалобно всхрапнула, когда мы тронулись с места.