Рита 7
Мама отправила её собирать вещи, а сама тем временем переговорила с отрядными вожатыми. Затем они все вместе зашли к начальнику лагеря, чтобы ввести его в курс дела. Рита мрачно сидела в кабинете на краешке кожаного кресла и продолжала угрюмо молчать. Впрочем, никто не лез к ней с расспросами - люди понимали, что у девочки горе. На самом-то деле, Рита не столько горевала, сколько со злостью отмечала, что её красавица-мать по-прежнему умудряется непроизвольно очаровывать всех - от мала до велика. От Полины Кочетковой явно были без ума и вожатый Виталий Романович, моложе её лет на пятнадцать, и даже лысый начальник лагеря, по возрасту, скорее, годившийся ей в отцы, а не в кавалеры.
- Если вам угодно, - любезно предложил начальник, - мы оставим за Ритой её законное место. Девочка может вернуться в лагерь в любой момент, пока не окончится смена.
Мать изобразила кроткую скорбную улыбку.
- Спасибо вам, милый Афанасий Николаевич, но вряд ли мы воспользуемся вашим предложением. Не думаю, что возвращение в лагерь... - она запнулась, подбирая подходящее определение, - будет уместным в данной ситуации. Нам ведь сейчас не до отдыха и веселья... правда, Ритуля? Она уже большая, она и сама всё понимает.
Рита промолчала, продолжая ещё больше ненавидеть мать - кипучей, яростной ненавистью. Само собой, она не вернулась бы в "Сказку", даже если бы ей предложили. Она просто не может оставить бабушку в такой беде... Но мать даже не спросила её мнения на этот счёт. Она всё решила сама. По какому такому праву?! Господи, ведь Рита была всего-навсего пятнадцатилетней сопливой девчонкой, по сути - ребёнком, который и не знал толком, что такое счастливое детство...
У начальника лагеря они пробыли не очень долго: мама торопилась успеть на автобус в Минск, откуда вечером, с железнодорожного вокзала, отходил их московский поезд.
Всю дорогу, которая длилась чуть ли не сутки, Рита не перемолвилась с матерью и парой слов. Она просто замкнулась в своём молчании, отгородилась непробиваемой стеной. К счастью, мама не пыталась лезть в душу. Может, понимала, что чувствует сейчас девочка, а может, ей было просто наплевать.
В первый и последний раз Рита зарыдала по дедушке, когда они с матерью, наконец, оказались дома. Они поспели аккурат к выносу тела. Увидев в гробу посреди комнаты ссохшееся тело какого-то чужого старичка, не имеющего ничего общего с её энергичным и пышущим здоровьем дедом, она кинулась в объятия к бабушке. Та тоже выглядела непривычно, как незнакомка - в чёрном платке, покрывающем седые волосы, в тёмном строгом платье, со скорбно поджатыми губами и исплаканными глазами. Но всё-таки это была бабушка, родная и любимая, и пахло от неё знакомым с младенчества уютным запахом, поэтому Рита с облегчением уткнулась в мягкую грудь старушки и наконец-то разревелась, как маленькая.
Поездка на кладбище прошла для девочки, как в тумане. Она почти ничего не запомнила: ни как играл оркестр похоронной процессии, ни как произносили прощальные речи, ни как бросали в могилу комья земли, ни как закапывали яму.
Поминальный обед устроили прямо в квартире.
Бабушка и добровольные помощницы из числа сердобольных приятельниц-соседок напекли блинов с пирогами, сварили огромные кастрюли щей и компота из сухофруктов. Кутью приготовили в столовой бывшей дедушкиной работы.
Дверь то и дело открывалась и закрывалась, входили коллеги деда, товарищи и соседи. Рита с удивлением обнаружила среди гостей даже бабушку и дедушку Нельки - обычно старики не жаловали друг друга. Дедушка Риты при жизни презрительно пофыркивал в сторону такого интеллигентного Нелькиного деда, считая, что тот слишком уж кичится своей образованностью - подумаешь, белая кость, классику читает, рыбу без специального ножа есть не может!.. Но большей частью Рита всё-таки не понимала, кто все эти люди, которые толклись в их тесной квартирке возле накрытого стола, во главе которого стояла большая фотография дедушки в траурной рамке, а рядом с ней - стакан, покрытый сверху куском хлеба.
Чужаки шумно и даже оживлённо переговаривались между собой, жевали блины, макая их в блюдца с янтарным мёдом, и жадно запивали еду водкой. Больше всего раздражала почему-то одна из дедушкиных коллег - неуместно визгливая, заполошно-суетливая, с мышиными глазками тётка. Девочке было невдомёк, что это та самая многодетная мамаша, из-за которой у деда вышел конфликт по поводу путёвки в лагерь. Тётка, видимо, имела все основания полагать, что именно её скандальность могла послужить косвенной причиной сердечного приступа покойного, и сейчас пыталась построить из себя искренне скорбящего товарища по работе. При этом она не забывала хватать с блюда всё новые и новые куски пирога с рыбой и рисом, а затем, воровато озираясь, запихивала их в сумку - для своего многочисленного потомства.
Рита жалась к бабушке и почти не притронулась к еде.
- За дедушку... съешь хоть немного, помяни его, - прошептала старушка, утирая вновь выступившие слёзы платочком и подкладывая внучке на тарелку блин. - И компотику выпей...
Рита не понимала, что значит "помяни" - она и не думала забывать деда, кому и зачем нужны были доказательства её памяти в виде количества съеденной пищи?.. Но перечить бабушке не хотелось, и она покорно жевала, не чувствуя вкуса.
Тут она увидела, что сквозь толпу к ним протискивается мать, виновато улыбаясь. "Ну, чего ещё отчебучит?" - подумала Рита устало.
- Мам, я поеду, наверное... - сказала Полина, пряча глаза. - Всё равно от меня больше нет проку. Рита поможет посуду помыть и со стола убрать, да и соседки тебя сегодня не оставят. А мне домой надо. Столько дел накопилось...
- Бессердечная ты, Полька, - сказала бабушка, но голос её был не осуждающим, а совершенно бесцветным. Она махнула рукой, словно давая своей непутёвой дочери окончательную вечную вольную:
- Ступай себе! Скатертью дорога...
Рита ужасно обрадовалась. В глубине души она боялась, что теперь, после дедушкиной смерти, мать заберёт её с собой - а ей этого совершенно не хотелось. Она давно выросла из своих глупых детских мечтаний и понимала, что ближе и дороже бабушки у неё нет никого на свете. Тем более, Рита не могла сейчас оставить старушку наедине с этим страшным несчастьем.
Мать, похоже, тоже обрадовалась, что её так легко отпускают - без слёз, условий и обещаний. Каким-то внутренним чутьём она догадалась, что ждать традиционного денежного подношения в этот раз ей точно не стоит, а значит - ничего больше её здесь не задерживает, пора ретироваться.
- Ну... - пробормотала она, не зная, что ещё сказать. - Вы уж тут держитесь.
А через секунду и след её простыл.