Глава 34

Лена

Весна в этом году какая-то… Ни да, ни нет. А может быть всё дело в том, что это первая моя весна в столице и я не знаю, как тут и что.

Не влилась.

В лицо бьет сильный влажный ветер. Небо на глазах затягивает густым серым. Будет дождь.

По щекам снова текут слезы. Я делаю глубокие сочные вдохи, периодически их стирая.

Не плачу навзрыд. Просто держаться бывает сложно.

Неделю назад в Меланфии рядом с покойной женой похоронили дядю Димитрия.

Вот так.

Вечером, когда мы с Андреем ужинали в оранжерее, его сбили на пешеходном переходе в городе. Кто сбил. Это случайность или расплата за невозвращенные деньги. Кто будет возвращать эти деньги теперь и будет ли кто-то добиваться наказания виновника — вопросы, которые я не задаю.

Ехать на похороны мне было нельзя.

Я это понимаю. У меня ребенок родится через неделю или две. Куда?

Я понимаю, а вот бабушка не поняла бы.

Губы снова начинают дрожать, я опускаю взгляд от раскинувшегося у моих ног спуска к речке и пытаюсь с собой справиться.

Всё очень сложно. На моей грудной клетке лежит плита.

Все мысли состоят из бесконечных если.

Я плачу чаще, чем сама же считаю допустимым. И отдельный повод для самобичевания: я не уверена, что в большей степени оплакиваю дядю, чем нелюбовь Андрея.

Наши с Димитрием отношения были сложными. Но по-своему он меня любил. Меньше, чем Кали Нихта. Чем своих детей. Чем свои мечты о достойном месте фамилии Шамли в греческом обществе. Но… Хоть как-то. Другие никак.

Глажу живот и снова смотрю в небо.

На секунду слепит вспышка, дальше — бешеным рокотом по пространству разливается гром.

Я вижу, что на горизонте дождь уже идет.

Пора домой.

Пора домой, Лен. Но… Не хочется.

Защита Авроры, о которой я всё равно не жалею, стоила мне очень дорого. Роман надломил меня. Новость с Побережья добила.

Наверное, не будь у меня под сердцем сына, я увязла бы в депрессии, но, с другой стороны, не было бы сына — не было бы нас с Андреем. Всё было бы иначе.

Я бросила свои лживые надежды и пытаюсь просто выплыть.

Нет смысла спрашивать про чувства и ждать признаний. Пусть очень многое Роман нёс, чтобы унизить, сквозь дерьмо просвечивает истину: я для Андрея — вынужденность. За каждое свое обещание мне он отвечает. Расписаться. Признать. Дать фамилию. Обеспечить. Защитить.

Ебать максимально ответственно.

Но не любить.

Ни черта не любить.

Через два с половиной года его ждет свободная жизнь, которую он поставил на паузу. А меня?

Секса сейчас не хочется. Мучает бессонница. Еда не лезет.

Андрей почти каждую ночь проводит в доме. Раньше я радовалась бы, а теперь по моим венам идет ток, когда он близко. Сейчас, наверное, я была бы не против его детокса.

Детокс нужен мне. Только не помогает.

Я хочу близости. Не трахаться, а близости, но попросить не могу.

Много гуляю. Бывает, плачу.

Думаю о своей жизни. Своем будущем. Своей семье.

Где я найду свое место? Как все будет, когда срок закончится? Я буду давать Андрею сына на выходные? Или неделя через неделю? Где мы будем жить? Смогу ли я потом когда-то ещё… Полюбить? Смогу ли пережить? Не ревновать? А когда он снова кого-то встретит? Кого-то… Выберет?

У меня будут ещё дети? А у него?

Он нашего будет любить сильнее?

Господи. Дура какая.

Стираю новую порцию слез и стараюсь продышаться.

Не хочу, чтобы Андрей видел, знал и спрашивал. Не хочу просить. Не хочу страдать. Хочу вернуть себе ту дистанцию, с которой мы зачем-то друг на друга сорвались.

Выставляю вперед руку ладонью вверх и ловлю первые капли.

Трава шелестит тревогой. По воде идут волны. Ветер поднимает мои волосы.

Пора домой, а ноги приросли к земле.

Нерационально хочется остаться и растаять. Вдруг, получится?

Но сегодня — точно нет.

Сзади тихо рокочет мотор. Хлопает дверь. Дальше — шаги. По асфальту и уже траве.

— Лен, дождь…

По голосу Андрея считывается волнение и злость. Он бесится, что я схожу с ума. Терпит, но…

Но я не хочу его раздражать. По-прежнему.

Быстро стираю слезы и оглядываюсь.

Он хмурый, на напряженных скулах волны до висков, а я улыбаюсь. Дура беременная. Что с такой взять-то?

Зато у меня — самый красивый в этом мире фиктивный муж. Широкие плечи обтягивает футболка-поло цвета дорогого молочного шоколада, длинные ровные ноги подчеркивает светлый джинс. Смуглая кожа оттеняет настроение.

Я уверена, что любая счастлива была бы родить ему первенца. Природа выбрала меня. Спасибо.

Разворачиваюсь и делаю шаги навстречу. Нет смысла сопротивляться.

Сейчас и сама не знаю, как залезла прямо к обрыву через высокую траву. Назад пробираться сложно.

На полпути сталкиваюсь с Андреем. Он не держит дистанцию, которую я, наверное, сейчас хотела бы держать. Сжимает мое лицо ладонями, запрокидывает и изучает.

Я ужасная, но отчасти даже рада, что у меня есть легальная причина плакать. Дядя.

— Лен…

— Все хорошо.

Вру. Андрей вздыхает и прижимает к себе. Это лишнее. Я даже сначала стараюсь сильно глубоко не вдыхать, но он всё равно просачивается внутрь. Через ноздри. Поры. Мысли.

Покрывает короткими поцелуями мои щеки, веки, губы.

— Я тебя замкну, ты допросишься.

Улыбаюсь в ответ на угрозу.

Да дура я, знаю. Ты за ребенка волнуешься. Ты прав. А я…

— Мне дома воздуха мало. Окна открыла — не помогло. А тут немного пахнет морем. Водой.

Взгляд Андрея замирает на моих глазах. А они, предатели, снова наполняются…

Он не кричал, не давил, не обвинял, что наша семья несет одни только проблемы. Я в свою очередь даже толком не спрашивала ничего. Но вполне допускаю, что греческие войны вышли за грани разумного. И для самого Андрея это тоже стресс.

Спросила только, могу ли поехать. Получила в ответ закономерное «не надо».

Мы потом поедем. Андрей пообещал.

Обычно свои обещания он выполняет.

— В машину давай, — муж сжимает мою ладонь в своей руке крепче, чем если бы делал это просто формально. Ведет за собой к Мерседесу.

Я с грустью оглядываюсь, запечатлевая в памяти сине-серое штормовое небо. Внутри меня сейчас так же. Я бы ещё постояла, но сажусь на пассажирское. Уже внутри машины осознаю, что замерзла и дрожу.

Пока Андрей, хлопнув моей дверью, обходит капот, стараюсь справиться с тремором.

Если заболею… Господи, сама же себя не прощу. Дура. Дура. Дура.

Муж садится и из отверстий для кондиционирования салона начинает с гулом выходить теплый воздух.

— Прости, — извиняюсь по инерции и за дело. Он бросает на меня короткий взгляд. Не понимаю, какой. То ли раздраженный. То ли укоризненный. То ли просто глубокий.

Ещё сложнее стало его понимать, когда я запретила себе романтизировать.

— Не надо так далеко ходить, Лен. Тебе рожать скоро.

— Я помню.

Покорно принимаю его замечание. Он уже не впервые просит. А я как-то выхожу из дома и иду… Иду… Иду.

Мне так легче.

Мы в кромешной тишине едем обратно по моему маршруту. На машине это быстро. Около семи минут. А пешком я шла все сорок. И это даже символично. Для Андрея время идет иначе. Усилия другие. Последствия тоже.

Я ему завидую.

Это не он носит нашего ребенка. Не в нем течет моя кровь. Это не у него жизненный опыт сводится к одному сильному случайному чувству. Это не он слишком наивный.

— Ты надолго? — Спрашиваю, смотря вниз на живот и колени. Запрещаю себе мечтать услышать, что да. Сейчас чем дольше он рядом — тем хуже.

Андрей по привычке не отвечает.

— Давай в город, Лен.

Уже не впервые предлагает мне переехать в свою квартиру, но я не хочу. Мотаю головой, сжав губы.

Зачем я ему там? До роддома ближе, но я и отсюда доеду.

Он волнуется, я понимаю. И люблю его за это ещё сильнее.

— Почему нет?

Молча пожимаю плечами.

Еще месяц назад я бы с ума сошла от счастья, получив такое предложение. Теперь я умнее.

Андрей ждет какое-то время, я чувствую взгляд щекой. Дальше — уводит глаза на дорогу. Плотнее сжимает руль. Дворники безрезультатно пытаются справиться с бьющими в лобовое косыми струями воды.

Мы доезжаем до своих ворот уже под жутким ливнем.

Я хватаюсь за ручку, но Андрей тормозит тихим:

— Зонт возьми.

Киваю.

Андрей поднимает подлокотник, достает сигареты и выходит. Хлопает дверью так громко, что я вздрагиваю. От грома нет. А от этого…

А может не от этого.

По телу снова проходит дрожь.

В его бардачке по-прежнему идеальный порядок.

Куча свободного пространства.

Там салфетки. Зажигалка. Складной нож. На дне — зонт. А сверху…

Вроде как высохшие уже глаза снова становятся мокрыми.

Отодвигаю в сторону самодельную корону из белых бусин, проволоки и граненного зеленого бисера. Я сделала ее для празднования Пятидесятницы. Тогда Андрей спас меня от Георгиоса и увез.

Сколько она тут лежит? Год почти?

Достаю зонт и захлопываю.

Выйдя, оглядываюсь.

Андрей стоит под навесом. Смеряет меня тяжелым взглядом и кивает на дом. Мол, иди.

Я слушаюсь. Разворачиваюсь и под самым настоящим проливным ливнем спешу по дорожке домой.

Оглянувшись с порога, стряхиваю зонт и слежу, как он затягивается и выпускает дым в сторону.

Злится.

Я его понимаю.

Не понимаю только, зачем хранит дурацкий венок навязанной обстоятельствами девки.

В дом Андрей заходит через десять минут, которые я провела, сидя на обувной полке в холле.

По мужу видно, что немного остыл. Воздух вокруг не колеблется. Атмосфера легче. Но я продолжаю чувствовать себя виноватой.

Слежу заторможено, как разувается и бросает в вазу ключ.

Не проходит мимо, а приближается ко мне, присаживается на корточки.

Теперь смотрю на него сверху. И так он тоже для меня самый красивый. Самый любимый. И самый болезненный опыт.

— Лен…

Дергаю подбородком.

— Ты меня пугаешь.

— Прости.

Его пальцы растирают мои кисти. Это приятно.

— Давай договоримся, если я ещё раз приезжаю и вижу, что ты ушла хуй пойми куда без телефона…

Черт. Точно. Я телефон дома забыла.

Стыдно.

— Переезжаешь.

Закрываю глаза и киваю. Не потому, что согласна, а потому что не способна с ним спорить.

— Мне нравится гулять.

— Лен… — Зовет, но я держу глаза закрытыми. Долгий зрительный контакт не выдерживаю. Услышав свое имя, кривлюсь.

Делаю вдох-выдох вздрагивающими ноздрями. Открываю глаза, потому что он этого ждет.

— Не изводи себя. Мы ничего не могли сделать. Ни ты, ни я. Люди иногда умирают внезапно.

Киваю. Я это понимаю. Ты мне это уже говорил. Ещё говорил, что разберешься. Ещё говорил, что нас с сыном это не коснется. Спасибо тебе. За всё-всё-всё спасибо.

— Зачем ты его хранишь? — Спрашиваю, вытаскивая свои пальцы из мужских и стирая новые слезы.

Мне сложно себя контролировать. Я поэтому и ухожу. Ты же не любишь, когда плачут. Так зачем?

— Что храню? — Андрей спрашивает искренне, кажется, не понимая. Только подтверждает, что я — ничтожество. Я даже не из-за дяди столько плачу.

— Венок. Корону мою. В бардачке.

Пауза с ответом для меня — просто пустая. Я ничем её не заполняю.

— Ты серьезно?

Киваю. Моргнув, Андрей, вздыхает. Качает головой.

— Она мне не мешает.

Встав, прижимается губами к моему лбу.

— Договорились, Лен, с тобой?

Засчитав за положительный ответ даже не кивок, а опущенные на секунду веки, Андрей проходит в гостиную, чтобы закрыть все распахнутые настежь окна.

Дом вздрагивает из-за нового оглушительного раската. Я слышу приглушенное, вряд ли посвященное ему, уставшее:

— Пиздец.