Глава 43

Лена

— Андрей, нет!

Я требую, заранее зная, что слова ничего не дадут.

Муж давит мои губы своим ртом, раздвигает их и проникает внутрь языком. Затылок вжимается в стену. Пальцы Андрея с силой дергают вниз мои легинсы.

Я пытаюсь давить на его грудь настойчивее, но без толку. Бью — тоже безрезультатно.

Кое-как вывернувшись, требую:

— Андрей, не смей! — И ничего не меняю.

Муж впервые сейчас ощущается настолько большим, сильным и каким-то неотвратимым. Дыхание рвется. Я ловлю панику, потому что допустить нельзя. Мне больше нельзя с ним спать.

Когда Андрей сам отрывается от моих губ и спускается вниз, царапая кожу, втягивает на шее до болевых ощущений, я ловлю себя на том, что легкие разрывает от частоты выдохов. Я будто изгоняю из себя его воздух, а он снова и снова заползает внутрь.

Пытаюсь просунуть между его ртом и своей кожей ладонь — делаю хуже.

Он со мной не говорит. Разворачивает и, сжимая поперек талии, приближает к столу.

Стул со скрежетом уезжает в сторону. Дальше — с грохотом падает. Я упираюсь в длинную-длинную столешницу руками, эластичная ткань едет по ногам вниз.

— Андрей, нет! Нет! Я не хочу!!!

Губы прижимаются к шее сзади. Я дура, что собрала хвост. Теперь всё чувствую слишком ярко. Пальцы Андрея бесцеремонно ныряют между ног и слишком уверенно трогают. Он давит своим телом вниз. Ладонь смыкается на моей груди.

Во мне столько же бешенства, протеста, желания и адреналина, сколько было в его глазах, которые сейчас я не вижу.

Дергаюсь вперед, как будто от него можно сбежать, Андрей удерживает и снова разворачивает.

Поясницу и ягодицы жжет холод стекла. Кроссовки с грохотом летят на пол. Секс с ним сейчас кажется неизбежным и одновременно смертельно опасным. Я не хочу до боли.

До нее же хочу.

Наши лица снова близко. Пальцы сжимают уже мой затылок. Губы побеждают очередной бой. Я мычу и сопротивляюсь, он раскрывает мой рот и заполняет собой.

Пытаюсь оттолкнуть, но сейчас совсем не так, как в ванной. Андрей уже не спрашивает. Не прислушивается. Не верит.

Грубо трахает языком рот и с бряцаньем расстегивает ремень.

Спускает боксеры, давит к себе и я давит раскаленной головкой на вход. Он тоже чувствует, что там влажно. Прогибаюсь — припадает к шее и больно втягивает кожу. А снизу толкается и меня разрывает.

Не от боли. Ни черта. От запрещенного и такого долгожданного… Хотя бы секса.

— Блядь… — Это далеко не признание в любви, но меня волной накрывает обычный грязный мат. От переизбытка чувств всхлипываю. Не хочу.

Бью в плечо и извиваюсь. В вернувшийся к моим губам рот выдыхаю:

— Ты урод.

— Твой муж.

И мы снова не говорим. Он начинает двигаться во мне, а я царапаю смуглую пряную кожу сквозь ткань. С ума схожу от похоти и ненависти. Не знаю, к нему или к себе.

Происходящее — неправильно и нечестно. Но я стискиваю зубы и прогибаюсь, потому что таю от его близости. И сопротивляться не могу.

Наш секс сейчас ужасный. Он порочный и грязный.

Андрей сдвигает вверх тугой топ и припадает горячим ртом к груди, к которой я прикладываю сына. Плод нашей с ним огромной нелюбви.

Мне одновременно больно чувствовать там его губы и язык и приятно до судорог. Это абсолютно соответствует тому, что я чувствую в жизни с ним.

Я теряю себя и свой протест.

Я слабая. Я ненавижу, но сдаюсь.

Дергаю вверх его кофту. Андрей с треском ткани снимает через голову, и я вжимаюсь ногтями сначала в грудь, а потом в спину. Долгожданно и так нужно.

Он упирается руками в столешницу и нависает, продолжая вбиваться. Смотрит в лицо. Смотрит, как извиваюсь.

— Плохо тебя трахал? Надо было жестче?

— Я тебя ненавижу, — подается вперед и заталкивает слова обратно мне в горло.

Движения внутри становятся быстрее и резче. По ощущениям — всё точно так же, как до родов. А ему?

Андрей мнет мою кожу. До синяков сжимает бедро, подталкивая навстречу и проникая как бы глубже.

Я вжимаюсь пятками в плотный джинс на твердых ягодицах и пытаюсь не кончить. Иначе стыдно. Иначе совсем плохо.

Иначе нет шанса, что разлюблю.

Увожу взгляд, он возвращает. Держит лицо пальцами, заставляет смотреть на себя. Низ живота налит свинцовой тяжестью. Нарастающее с каждым толчком желание будто бы выплескивается обжигающими языками по бедрам и животу. Андрей не прекращает двигаться. Я ощущаю на коже слишком знакомые мучительные покалывания, которые предшествуют оргазму. Душу острым лезвием вспарывает черный-черный взгляд и всё ещё дико злое:

— Что я не сделал, Лен? Что я, блядь, не сделал? Что ещё надо? Скажи, блядь! Ты мои берега проверяешь? Мы за ними.

— Кончать в меня не смей.

Мне на секунду кажется, ударит сейчас.

Дядя ударил бы.

Андрей закрывает глаза и снова затыкает. Между моих зубов со свистом проскальзывает ядовитое:

— Сука.

Мы занимаемся сексом и жестоко боремся. Я хочу до последнего, но Андрей априори победитель во всем. Он фиксирует мои руки над головой, слишком откровенно ведет языком по открытой коже и меня уносит.

Я кончаю со страдальческим стоном и невероятно долго. Впервые настолько. Теряю всё: чувство времени, пространства и собственное достоинство.

Не вижу ни потолка, ни люстры, ни черта. Растворяюсь в горячем дыхании на коже и влажных, из-за этого постыдно-громких, движениях члена во мне.

Размякаю до невозможности ни говорить, ни бороться.

Он должен выйти. Он знает, что должен. Мое тело расслабляется. Хват на запястьях ослабевает. Я закрываю глаза и чувствую, как Андрей каменеет на мне.

Считаю секунды. На третьей понимаю, что нужно оттолкнуть, но внутри… Уже горячо.

Мужской кулак врезается в стол. Внутри я вздрагиваю от испуга, снаружи мне всё равно. Я проиграла.

Стол стеклянный. Весит больше, чем мы с Андреем вдвоем. Он всё выдержал. А я…

Ещё как-то балансирую на грани, пока у Андрея быстро-быстро бьется сердце в мои ребра и кожу щекочут ускоренные вдохи. А потом между нами просачивается воздух и я рассыпаюсь на мелкие осколки вместе с первым всхлипом.

— Блядь, — Темиров ругается. Из меня выходит его член.

Я не могу справиться с эмоциями. Переворачиваюсь на бок, сжимаюсь, подтягивая колени к груди. Под закрытыми веками чувствую ненужную сейчас влагу. Слезы выходят с дрожью и всхлипами. Трогаю пальцами губы, как будто не верю, что источник звуков во мне.

Что мы сделали? Что мы снова наделали?

Звуки вокруг глухие. Я слышу их плохо и, возможно, даже с опозданием.

Андрей отворачивается и приседает на корточки. Это тоже меня пугает. Меня пугает сейчас всё.

Встает — громко всхлипываю и отползаю дальше.

Он, ожидаемо, ловит. Меня изнутри разрывает отчаянье. Дело не в страхе, а в окончательно осознанной неизбежности. Моя неизбежность — это он.

С ним бороться я не могу. Я всю жизнь буду из-за него страдать.

Смысл теряет всё: зашитая на подкорке мысль, что где-то там наш сын и громко плакать нельзя. Жизненно необходимая задача не подпускать. Сопротивляться. Спастись.

Андрей усаживает меня, кладет руки себе на плечи. Тянется к лицу.

Мне стыдно, что реву.

Мне больно, но и он уже совсем другой.

Трогает губами кожу, делая это иначе. Бережно и аккуратно. Мне с этим жить ещё сложнее. Рыдать хочется больше. Слезы и всхлипы никак не остановить.

— Лена, прости меня. Тебе больно было? Сука, прости. Где больно?

Мотаю головой. Нет. Мне было не больно. Мне больше сейчас.

Просто… Какой в этом был смысл? Что ты нам доказал? Что я тебя люблю? Да. И это, сука, больно!

Бессильные руки сползают по мужской груди. Андрей снова забрасывает их себе на шею. Вместо того, чтобы оттолкнуть, я крепко его обнимаю.

Вжимаюсь в шею. Оплетаю ногами бедра.

Дрожу. Рыдаю. Умираю.

И всё это в его объятьях. Сильных до хруста в моих ребрах. А вся самостоятельность и смелость валяются осколками под не разбитым нашим сексом столом.

На внутренней стороне бедра его сперма.

Сквозь слезы пробивается:

— В меня нельзя, Андрей! Я же сказала: в меня было нельзя! Я Даву кормлю! Мне нельзя таблетки пить!!!

С головой накрывает паникой. Топит в новой порции отчаянье. Ещё раз три года я так не выдержу. Ещё три года я так не хочу.

А сердце за его ребрами бьется ещё быстрее. Я чувствую.