***

Меня будит протяжный то ли стон, то ли вой. Без труда распознаю в нём ревущую дочь. Вот именно ревущую — белугой, тревожной сиреной, медведем — можно сходу придумать сколько угодно эпитетов. Особенно если ты только что крепко спал, особенно если на часах всего лишь…

— Пять утра! Матерь божья, Настя! Ты в своём уме?

— Ты обещал не ругаться!

Дочь стоит прямо напротив меня и делает вид, что плачет. Я уже научился распознавать, когда ей действительно хреново, а когда она творит то же, что сейчас. Пытается обратить на себя внимание. Закрываю глаза и взываю к своей выдержке, которая в этот прекрасный ранний час держится на волоске.

— Я не ругаюсь, и мы ложимся спать дальше. Где твой поросёнок?

— Мы его забыли!

— Где?

— У мамы.

Да ежа мне в рот…

— Так, во-первых, мама тоже ещё спит. Это раз. Два — спим и мы. Поросёнка заберём позже.

— Когда?

— Утром. Но не настолько ранним.

Странно, но Настя вдруг слушается, обегает кровать и юркает под одеяло рядом со мной. Мы раньше часто спали вот так, вместе, когда Тани не стало.

— Хорошо, я буду ждать. Когда она проснётся?

— Кто?

— Мама.

Так и хочется сказать всё, что думаю по этому поводу. Выпалить здесь и сейчас, без прикрас. Вернее, с ними — в виде отборного русского. Но она такая маленькая… моя Наська. И ей так нужно верить, что у неё снова появилась мать.

— В девять часов. Нет, даже в десять. А теперь спи! Проснёмся и поедем за твоим хрюнделем.

Меня рубит снова — быстро, чего давно не случалось. Как будто кто-то отключает внешний мир, и я проваливаюсь в сон.

Снится море — лазурное, чистое, крики чаек, солнце над водой. И я один. И мне — хорошо. Ровно до тех пор, пока не понимаю, что рядом мерно стучит что-то. Распахиваю глаза — перед ними нога Насти. Дочь положила её на вторую ногу и качает ею, да ещё и с такой силой, что матрас под нами пружинит.

— На-асть…

— Да? Ещё разве не десять?

Открываю глаза и смотрю на часы. Без десяти шесть.

— Нет. И клянусь, если ты не угомонишься и не дашь мне доспать, мы вообще никуда сегодня не поедем.

Она снова замолкает, но лишь для того, чтобы через пару минут всё повторилось с точностью до каждого движения. Хватают мельтешащую в нескольких сантиметрах от лица крохотную ступню, прижимаю к матрасу и почти рычу:

— Предупреждаю последний раз…

В глазах дочери сначала появляются слёзы, которые, впрочем, быстро сменяются прищуром. И откуда только набралась этого?

— Хорошо, — тихо произносит Настя, и я снова проваливаюсь в сон.

До десяти утра, конечно, доспать не удаётся, зато до восьми — вполне. Не знаю, чем всё это время занята Настя, но мне не мешает, а это значит, у меня есть возможность отдохнуть хоть немного. Когда встаю и иду в ванную, по пути заглядываю в кухню, где на столе красуется бутерброд, заботливо приготовленный дочерью. Сама она уснула на маленьком диванчике, так и не доев свой. Помимо воли расплываюсь в улыбке. Сегодня точно придётся снова ехать к Кате, лишь бы только она не выставила за порог сходу, потому что на это у неё есть все основания.

От воспоминаний о ней нутро начинает как-то ныть — не болезненно, а очень даже наоборот. Дерьмово это. И совсем не хочется испытывать того, что испытываю. И задаваться вопросами на тему — что было бы, если..? — тоже не хочется.

Когда выхожу из душа и тихонько готовлю себе кофе, просыпается Настя, смотрит на меня осоловевшими глазами и первое, что произносит:

— Уже десять?

— Нет, девятый час. Может, поспишь ещё?

— Нет. Я уже поела, пойду одеваться.

Она убегает, быстро шлёпая по полу босыми ногами, а я принимаюсь за бутерброд. И снова не могу избавиться от царапающего изнутри ощущения, и от улыбки, даже когда пытаюсь прожевать подсохший сыр.

Через двадцать минут выясняется, что мне нужно сначала заехать в офис, где я проторчу неизвестно сколько времени, потому что у Вадима ко мне дело. Значит, или нужно вызванивать бабушку Насти или брать ребёнка с собой, чего мне совершенно не хочется делать.

Дочь начинает возиться в прихожей, очевидно, уже натягивает сандалики, чтобы стоять под дверью, капая мне на нервы, пока я буду одеваться.

— На-а-асть! Погоди обуваться. К маме поедем вечером.

Слово «мама» удаётся произнести очень даже спокойно, хоть внутри всё переворачивается. Но когда мои тараканы пересекаются с потребностями дочери, первых вполне можно услать в пешее эротическое.

— Почему?

Снова в голосе слышна готовность реветь, хотя, надо отдать Насте должное, она старается сдержаться.

— Потому что сейчас у папы дела. И я закину тебя бабушке. Потом заберу и поедем к маме.

Говорить стараюсь с преувеличенным оптимизмом, от которого самому тошно — настолько неправдоподобно он звучит. Личико дочери кривится, но она заявляет упрямо:

— Я с тобой. Я буду вести себя тихо.

Да твою ж… Как же меня выворачивает от такого. Потому что ни черта не выходит быть хорошим отцом. И дело совсем не в Насте — это у меня напрочь не получается создать для дочери условия, какие есть у других детей. Она постоянно на каком-то нервяке, цепляется за меня, даёт обещания… Она ведь ни фига не обязана вести себя тихо, если недо-папаша протаскал её несколько часов в машине по жаре, холоду, снегу и зною. Не долж-на!

— Насть… малыш, послушай. У бабушки будет хорошо — там мультики, обед. Погулять сходите, а вечером я за тобой приеду и сразу к маме. Окей?

— Окей, — вздыхает Настя и плюхается на пол возле двери, чтобы ждать, пока я оденусь.

В офис часом позже я вхожу в компании дочери, уже нимало не удивляясь тому, что мне всё же пришлось вернуться обратно к тёще и забрать Настю, которая первым делом, естественно, устроила бабушке концерт. На первые звонки я пытался не реагировать, но когда тёща заявила, что к вечеру такими темпами её заберут в психушку, а Настю — в детдом, сорвался и помчался обратно.

Нет, я не злился. Почти. Наверное, начал привыкать.

Когда вхожу в приёмную, чтобы идти в кабинет Вадима, уже чую опой, что сейчас что-то случится. И точно — сначала вижу Катю, которая впервые за то время, что я здесь работаю, приехала к мужу. Улыбаюсь, как идиот, одёргиваю себя, чтобы не лыбиться. Тем более и повод охренеть находится в виде Насти, которая несётся к Персидской с криком:

— Мамочка!

Застываю взглядом на Вадиме, стоящем напротив. Уже вижу по его глазам, что нас ждёт за*бись какая интересная беседа. А Наська… она счастлива. Что-то лопочет — то про поросёнка, то про то, как она успела соскучиться, потому буквально заставила меня сегодня взять её с собой. М-да…

К вам приехал ревизор.

Немая сцена. Занавес.

***

Я чувствую, как сердце бьётся где-то в горле, и не могу выдавить из себя ни звука. И только ощущение того, как к ногам прижимается Настя, придаёт сил. Мне впервые настолько страшно за кого-то. Страшно, что сейчас Вадим может выдать какую-нибудь уничижительную фразу, и Настя решит, что больше не хочет считать меня своей мамой.

— Персидская… а ты когда успела потомством обзавестись, да ещё и от моего зама? — звучит голос мужа, в котором сквозят нотки издёвки. Но ответить не успеваю — Илья встаёт перед нами лицом к лицу с Вадимом и твёрдо произносит:

— Не сейчас.

И теперь уже впервые чувствую себя настолько защищённой. Чего не было раньше никогда. У меня нет сил оставаться здесь и дальше, хотя, наверное, нужно бы. Что будет происходить между Ильёй и Вадимом даже представлять не хочу. Но мне так нужно побыть слабой… хотя бы сейчас.

— Мы с Настей ко мне на работу съездим, хорошо? — выдавливаю из себя в спину Илье, и он, быстро обернувшись, кивает.

— Только скинь мне адрес, я заеду за вами как улажу дела.

Настя уже притопывает от нетерпения, и я хватаю её за руку и почти что сбегаю с «поля боя». Выдохнуть удаётся только когда подходим к машине, постоянно кажется, что Вадим отправится за нами и сделает что-то ребёнку.

— Ох… у меня же нет детского кресла, — шепчу, когда Настя забирается на заднее сидение.

— Папа меня просто ремнём пристёгивает.

В её глазах на мгновение мелькает испуг, наверное, это зеркальное отражение того, что чувствую я сама. Окей… значит, просто ремнём, но по дороге заедем и купим детское кресло. Даже два детских кресла, второе из которых я отдам Илье. Это — словно подтверждение того, что Настя реальна и будет присутствовать в моей жизни и дальше. Что мы будем куда-нибудь ездить с ней вдвоём — например, поесть мороженого. Или в гости. Или в детский магазин, где я куплю ей обновки или игрушки. От этих мыслей становится легче дышать, а когда всё же трогаемся с места и отъезжаем от офиса, облегчение становится острым, почти что болезненным.

— Куда мы едем? — с интересом спрашивает Настя, глядя в окно.

— Как я и сказала — ко мне на работу. Будем шить Кате одежду.

— А Катя с тобой?

— Да. В сумке. Отдам, когда доберёмся.

Смотрю на Настю в зеркало заднего вида, и сама испытываю то, что отражается на лице девочки — радость, которую трудно выразить словами. Она у нас одна на двоих, и я хочу, чтобы этот день стал хоть немного светлее для нас обеих.

— Да ты, мать, хитра! Сразу готового ребёнка где-то добыла, — восклицает Тамара, моя младшая сестра, когда добираемся до мастерской. Тома величает её не иначе как дизайнерская студия, хотя у нас не сказать, что слишком много заказов в последнее время, и в основном мы используем помещение для творчества. Я — изготавливаю бронзовые скульптуры, Тома — рисует.

Насте Тамара нравится сразу — это видно по тому, как девочка доверчиво забирается к ней на колени, когда садимся пить кофе, и как рассказывает о поросёнке, которому мы приехали пошить одежду. А я ловлю раз за разом вопросительно-удивлённый взгляд сестры, в ответ на который уже устала пожимать плечами, и понимаю, что когда останемся одни, меня ждёт допрос с пристрастием.

— Ладно, сейчас мы сходим к Лиле, я попрошу заняться одёжкой. Если у неё нет никого, то она может сразу что-нибудь и скроит. А потом вернусь и мы с тобой поболтаем.

Одарив меня напоследок ещё одним взглядом, в котором ясно читается, что терпение Тамары почти иссякло, они с Настей уходят в соседнее помещение, в котором располагается ателье. А я остаюсь наедине со своими мыслями.

Гоню от себя настойчивое желание позвонить Илье. Потому что снова страшно. Например, услышать, чтобы я возвращала Настю немедленно, и причина совсем неважна. Я вообще холодею от мысли, что он может запретить нам видеться. О том, что у них там могло произойти с Вадимом, стараюсь не думать. Лишь бы только не окончилось потасовкой, хотя, это очень сомнительно. Максимум, на что способен муж, — нахамить или выдать пару шуточек.

— Так. У меня голова кругом, — признаётся Тамара, вернувшись из ателье и поясняет в ответ на мой тревожный взгляд: — Оставила Настю с Лилей. Там дочка её пришла. Если что, Лилька наберёт тебя или меня.

Она вскидывает брови и, не дождавшись от меня ни слова, командует:

— Рассказывай!

— О чём?

— Обо всём. Что это за чудо? Почему она тебя мамой называет? Где её… папа? Ты от него её родила тайно и мне ничего не сказала?

В голосе Томы сквозит веселье, а вот мне совсем не до него. Понимаю, насколько всё это странно.

— Её папа работает с Вадимом. Он привёз мне на днях документы на развод, с ним была Настя. Её мама умерла некоторое время назад. Ну и девочка решила, что я её новая мама.

Усмехаюсь, когда произношу эти слова, больши похожие на рапорт. В глазах Тамары — такое неподдельное изумление, переходящее в ошарашенность, что меня начинает разбирать нервный смех.

— Так. Погоди. Дай я выдохну. Ты разводишься с Вадимом?

— А ты думала, его уход к другой может окончиться чем-то иным?

— По правде говоря, да. Ты только не дуйся, но я уже начала подозревать, что… если этот козёл придёт к тебе и скажет, что возвращается, ты примешь его с распростёртыми объятиями.

Она озвучивает то, что мне и самой пришло в голову не далее как сегодня утром, когда осознала, что именно содержится в тех чёртовых бумагах. Если бы не Настя, наверное, я бы не была сейчас так уверена в том, что к слову «муж» относительно Вадима теперь применим эпитет «бывший». Потому что готова была простить. Даже понимая всю чудовищность той боли, которую он мне причинил.

— Нет. Это дело решённое.

Делаю паузу, прежде чем поделиться остальными новостями. Потому что не знаю, стоит ли о них говорить с Томой. По крайней мере, до того момента, когда я утрясу все дела с адвокатом. Она у меня дама решительная, неизвестно, что может выкинуть, когда дело касается её семьи.

— И он хочет отсудить у меня половину квартиры.

— Вот мудак!

— Есть такое.

— Он вообще с дуба рухнул? Эта квартира — твоя заслуга полностью. Говорила я тебе, что нужно составлять брачный договор!

— Что теперь об этом думать? Всё уже сделано.

— Ну, на будущее. Кстати, папа как у Насти, ничего?

— На что ты намекаешь?

— Ни на что. Ты теперь девушка свободная, он, как я понимаю, тоже холост.

— Том, ей-богу… мне сейчас вообще не до этого.

Я морщусь, поднимаюсь с диванчика и начинаю расхаживать туда-обратно по студии, чувствуя на себе внимательный взгляд сестры.

— Зря. Если нормальный мужик — так может это судьба?

— Он очень молод.

— Тем более! Блин, Кать… Ладно, я молчу. Хотя, нет. Молодой, с дочерью, которая тебя как мать приняла, да тут сам бог велел.

— Ничего он не велел. Мы виделись с ним пару раз.

— И что? Познакомься поближе, делов-то.

— Не дави на меня, окей? У меня сейчас все мысли о разводе, о том, как не потерять квартиру, и в первую очередь — о Насте. И больше я ничего не хочу.

— Поняла-поняла. Дело твоё, конечно.

Она замолкает, и это довольно странно, потому как обычно Тому ничто не способно удержать от того, чтобы она высказала всё, что думает, даже если её ни о чём не спрашивают. Просто смотрит на меня внимательно, чуть прищурившись, как будто хочет что-то понять. И вздыхает через пару минут:

— Ладно. Пошли к Лиле, вижу, что изводишься.

Я действительно начала переживать — оставила ребёнка одного с незнакомой ей тётей. И хоть знала Лилю едва ли не половину жизни, всё равно не могла быть спокойной.

Я усмехнулась собственным мыслям прежде чем отправиться за Настей в ателье. Кажется, превращаюсь в наседку. И почему мне это так нравится?