1. Пролог

Королевский замок, Франция, 1435 год, за десять лет до основных событий

Сотни свечей заливали величественный зал королевского замка золотистым сиянием, сквозь стрельчатые витражи на каменный пол ложились причудливые пестрые блики. На галерее, меж резных горгулий, музыканты настраивали лютни. Мелодия еще не звучала, но уже витала в воздухе, напоенном ароматами розовой воды, жареного мяса и терпкого воска. Юный паж в ало-золотой ливрее, дрожа, раскладывал ноты.

Придворные дамы в высоких энненах, увенчанных воздушными вуалями, расположились на дубовых скамьях. Мужчины в обтягивающих дублетах стояли тесными группами и переговаривались.

— Герцог де Лаваль женится в четвертый раз, — отрывисто произнес де Бросс, ни к кому конкретно не обращаясь, но его слова привлекли внимание.

Маркиза д’Этан, с напудренным лицом, которое больше напоминало фарфоровую маску, встрепенулась. Ничто так не согревало ее душу, как сплетни, особенно о тех, кто был могущественнее и опаснее ее.

— Три его жены умерли, — маркиза сделала многозначительную паузу, словно набивая цену своей осведомленности, — при… странных обстоятельствах.

Лысеющий унылый король Карл VII, восседавший на троне под балдахином из пурпурного бархата, едко усмехнулся, прислушиваясь к болтовне аристократии. Его настроение не укрылось от взглядов придворных.

— Ваше Величество, — граф де Бросс склонил голову в почтительном поклоне, — позвольте поинтересоваться, почему вы столь благосклонны к герцогу? О нем ходят дурные слухи…

Король лениво махнул рукой, словно отмахиваясь от назойливой мухи.

— Герцог стал жертвой самой банальной зависти, раз уж англичане ничего не могут поделать с его военным гением. Когда человек обладает богатством и властью, всегда найдутся те, кто будет шептаться за спиной.

Придворные напряженно переглядывались, боясь рассердить короля. Страх перед монархом боролся в них с жаждой скандала.

— Собаки скулят и прячутся, когда он проходит мимо, — выпалил кто-то из толпы. — Даже королевские псы!

Бледные пальцы короля сжали бокал, словно это была талия его фаворитки — Агнесс Сорель. Судя по скучающе-раздраженному лицу Карла, этот разговор успел ему надоесть, как и еще не начавшийся праздник.

— Значит, он превосходный охотник, раз собаки чувствуют в нем вожака, — бросил он.

Но осу-сплетню было уже не остановить. Граф де Бросс, чувствуя поддержку, продолжил:

— Говорят, у него в библиотеке есть книги, переплетенные в… человеческую кожу, — сбивчиво продолжил граф де Бросс, — И если приложить ухо, можно услышать… как бьется чье-то угасающее сердце.

— Книги? И даже не одна? — Король шевельнул губами в подобие саркастичной улыбки. — Книги — дорогая редкость. Вы просто не любите де Лаваля, потому что он займет ваше место маршала Франции.

Кто-то из толпы нервно засмеялся, но большинство сохраняли каменные лица.

— Есть темы, которыми не шутят, Ваше Величество! — маркиза д’Этан жеманно вжала голову в плечи, — Вы забыли, что случилось со знаменитым менестрелем Жаном Фасьеном? Пел балладу о «Черном герцоге» и… наутро исчез.

— Менестрели — народ беспокойный, — король скорчил очередную гримасу раздражения. — Наверное, отправился искать вдохновения в другие земли.

— А раненый солдат? — не унимался граф де Бросс. — Тот, что кричал: «Он кормит зло нашими душами!» Его нашли в канаве с перекошенным от ужаса лицом?

Скучающее лицо короля, наконец, сменилось на откровенную досаду. Болтовня придворных окончательно вывела его из себя.

— Его разум помутился на войне с англичанами. И умер он от ран, а не от сплетен, — резко сказал Карл и снова пригубил вино, показывая, что тема себя исчерпала.

В этот момент тяжелые дубовые двери зала распахнулись, и ближайшие к выходу придворные склонились в поклонах. Гомон и разговоры стихли мгновенно. Дамы замерли, мужчины выпрямились, как по команде, даже пламя свечей, казалось, затаило дыхание.

На пороге возник Жиль де Ре де Лаваль-Манморанси — очень высокий, затянутый в черный бархатный дублет, расшитый серебром. С его плеч ниспадал плащ, отороченный мехом чернобурого лиса, а на руке мерцал перстень с гербом, символом рода — три аиста на щите.

Его темные волосы отливали синевой, высокие скулы были резко очерчены, тонкий нос с легкой горбинкой придавал лицу аристократическую утонченность, а губы цвета темного вина складывались в едва уловимую усмешку. Но больше всего пугали глаза — янтарные и пронзительные, как у хищной кошки, видящей в сумерках то, что скрыто от дневного света. Он медленно обвел зал тяжелым, изучающим взглядом, и каждому показалось, что этот человек видит самые потаенные, грязные уголки их душ, их страхи, грехи и тайные помыслы.

Стоило ему сделать первый шаг, как королевские псы, дремавшие у камина, бросились прочь, поджав хвосты. Герцог усмехнулся.

— Монсеньоры… дамы… — голос был негромким, бархатистым, — Кажется, я несколько опоздал…

Он снова окинул зал медленным взглядом, будто выискивая кого-то.

— … но, судя по тому, как оживленно вы шептались, вы неплохо проводили время и в моем отсутствии.

Тишина стала мертвенной, даже музыканты затаились в галерее. Герцог направился сквозь толпу, безошибочно отыскивая свою невесту. Когда он проходил мимо канделябров, пламя кренилось в его сторону, словно в поклоне. Герцог шел медленно, давая каждому рассмотреть себя, и наслаждался страхом, который оставлял за собой.

Юная Элоиза де Шательро стояла в окружении прочих фрейлин королевы Марии, словно зачарованная. Ее розовое с золотом сюрко, шитое алмазами, оттеняло пшеничные волосы, убранные в ажурную сетку.

«Матерь Божья, дай мне силы», — молилась она про себя, чувствуя, как колени подкашиваются от страха.

Воздух внезапно стал тяжелым, словно в преддверии грозы.Когда пальцы герцога коснулись ее руки, Элоиза едва сдержала вздох.

— Вы дрожите, мадемуазель, — прозвучал над ее головой бархатистый и насмешливый голос герцога. — Страх ли заставляет ваше сердце биться так часто? Или же вы предвкушаете ту бездну, в которую готовы шагнуть?

За ее спиной послышался сдавленный смешок. К горлу подкатил ком, но Элоиза сжала зубы, заставляя себя держать голову высоко — жалости в этом зверинце, прикрытом шелком и бархатом, она не ждала.

По щекам разлился горячий стыд. Рука герцога скользнула ниже по спине, коснувшись изгиба талии, и Элоиза непроизвольно прижалась к нему.

— Я… не понимаю, о чем вы, монсеньор, — выдохнула она едва слышно.

«Что творится со мной? Это колдовство…» — замелькали мысли.

— Вы боитесь меня, милая Элоиза? — повторил герцог, склоняясь так близко, что его прохладное дыхание коснулось ее щеки. — Или же тех чувств что я в вас пробуждаю?

Мысли Элоизы заметались, словно перепуганные птицы:

«Филипп… мой бедный, легкомысленный брат… Если бы ты знал, какую цену я плачу за твои долги. Ты бы все равно проиграл наш дом? Нашу честь? Мою жизнь?»

Герцог притянул ее ближе, и Элоиза почувствовала его бедро между своих ног. Тело предательски ответило волной жара.

«Нет… нет! Это не могу быть я — воспитанная в монастыре, чистая. Как та самая кобылица, которую отец показывал мне в детстве — дрожащая, покорная, готовая принять жеребца».

— Нет, — солгала Элоизаа, опустив ресницы. — Мне просто… холодно.

Герцог де Лаваль снова довольно улыбнулся, на этот раз только для нее, но взгляд его остался внимательным и изучающим.

И словно по незримому приказу, музыканты заиграли. Герцог повел ее в центр зала, открывая бал.

Элоиза затравленно оглянулась. Ей померещилось, что все лица искажены злобными гримасами и глумлением. Шепот де Лаваля врезался в ее сознание:

— Вы лжете. Я чувствую ваш пульс, — он сжал ее запястье, прижимая ладонь к своей груди. — Чувствуете себя загнанным зверьком?

Герцог иронично усмехнулся.

— Вас впервые коснулся мужчина? Но почему вы отводите взгляд? Хотите, я отпущу вас? Откажусь от брака?

Элоиза мысленно закричала:

«Да! Ради всех святых, да! Но… Филипп? Его ждет долговая яма или того хуже… Нет, я должна…»

— Я… ваша невеста, монсеньор, — выдохнула она, ненавидя дрожь в своем голосе.

Губы герцога скользнули по ее шее. Внутри Элоизы все сжалось от ужаса…и странного ожидания.

«Господи, что он делает? Это грех… но такой сладкий… Нет! Думай о Филиппе! Только о нем!»

Перед внутренним взором встал образ брата: на коленях, с разбитым лицом: «Сестра, они убьют меня! Ты же не дашь им убить меня?»

А теперь кредиторы довольны — их долги оплатит сам герцог де Лаваль. Ценой же будут ее тело и душа.

Ладонь герцога скользнула по ее щеке. Элоиза закусила губу, сдерживая стон.

«Как он читает мои мысли?.. Он точно знает, где прикоснуться, чтобы вызвать этот трепет… Неужели он и вправду дьявол?»

Герцог смотрел на свою невесту с затаенной усмешкой, словно знал все, что она чувствует.

— Вы платите высокую цену за жизнь брата. Но кто сказал, что расплата не может быть приятной — в его голосе звучала насмешка. — Я позабочусь о вашем удовольствии. Но не молчите. Я вижу, вас гложут сомнения.

— Правда ли то, что о вас говорят? — прошептала Элоиза, не в силах поднять глаза на герцога.

— Какие именно слухи терзают ваше невинное сердечко, мадемуазель? — голос герцога стал особенно мягким и ласкающим.

— Что вы… продали душу дьяволу… — голос Элоизы сорвался.

Герцог рассмеялся — красиво и мелодично, но от этого смеха у нее кольнуло под сердцем.

— Какая глупость. У меня никогда не было души.

Элоиза побледнела еще сильнее, губы задрожали от святотатства. Ее глаза снова забегали по лицам придворных. Они казались такими далекими, будто ее отгородили от всего мира прочной кристальной стеной. Все улыбки казались ей притворными, словно за ними скрывались шепот и злорадство: все были рады отдать ее на закланье зверю.

— А то, что вы проводите в подземелье… странные обряды? — голос Элоизы вновь прервался.

Лицо герцога стало серьезным, янтарные глаза снова блеснули… Он резко сменил фигуру танца, притянув Элоизу еще ближе.

— А вот это — правда, — наклонился он к ее уху, снова понизив голос до вибрирующего шепота. — И вы, как моя супруга, примите в них живейшее участие. Я открою вам многие тайны, Элоиза.

Герцог помолчал, давая словам просочиться в ее сознание.

— Мой замок полон сокровенных знаний. И я поделюсь ими с той, что разделит мое ложе. Вы научитесь видеть мир за гранью привычного, чувствовать музыку сфер и поэзию звезд.

Элоиза снова вздрогнула, вцепившись пальцами в его рукав.

— Вы пугаете меня.

На лице герцога появилась удовлетворенная улыбка.

— Наконец-то честность. Страх — начало покорности.

Голова Элоизы шла кругом от бешеной скачки мыслей:

«Он все чувствует! Но если я сбегу, Филиппа найдут в Сене с камнем на шее. А если останусь… что сделает со мной это чудовище? Как умерли три другие его жены? Я предаю себя и свою веру… Но разве не большее предательство — позволить брату умереть? Где грань между жертвой и соучастницей? И когда ужас становится… этим томлением?»

— Эти ритуалы… — она закусила губу, пытаясь игнорировать странный жар, разливающийся внизу живота. — Что вы будете со мной делать?

«Говорят, он пьет кровь девственниц. Что его жены умирают в муках экстаза. Но раз я согласилась… я уже одна из них? Я уже обречена?»

Герцог резко остановился перед высоким зеркалом в позолоченной раме, все еще прижимая к себе готовую лишиться чувств девушку. Его пальцы с силой развернули ее лицо к отражению.

— Все, что пожелаю, — прошептал он. — Но сначала научу вас жаждать того же. Посмотрите, как вы прекрасны в этой борьбе с собой. Огонь отчаяния в глазах, дрожь страсти на губах… Вы уже не знаете, чего хотите — вырваться или пасть.

Последней отчаянной мыслью Элоизы было: «Спаси меня, Филипп… Брат, если бы ты знал, в какую бездну я погружаюсь ради тебя… Но ты не узнаешь. Никто не узнает, что творится за стенами Шантосе».

Рука герцога скользнула ниже талии. Элоиза закрыла глаза, чувствуя, как тают последние остатки гордости.

Король наблюдал за ними из-под нахмуренных бровей, его пальцы нервно барабанили по дубовому подлокотнику. Придворные переглядывались и перешептывались.

— До встречи у алтаря, моя невеста, — герцог в последний раз взглянул на Элоизу и резко повернулся к дверям.

Де Лаваль покинул зал, и за ним повисла тяжелая, гнетущая тишина.