13. Вечер в Шантосе

Комната Анны

Солнце уже клонилось к закату, окрашивая небо в багряные тона, когда Анна снова осталась одна в своих покоях. Обсидиан мурлыча свернулся у ее ног, но даже его успокаивающее присутствие не могло развеять тянущее беспокойство Анны, засевшее где-то глубоко в груди.

Она не готова была признаться в этом даже себе, но уже скучала по герцогу. По его тонкой иронии, по мечтательному взгляду вдаль, который появлялся у него, когда он рассказывал что-то интересное.

«Я не влюбляюсь… Это немыслимо…»— повторяла про себя Анна, и сама понимала, что лжет. Жюстин де Монфор никогда не вызывал в ней и десятой доли тех эмоций, что получил герцог всего лишь за пару коротких встреч.

Анна подошла к окну, оперлась о прохладный камень и прикрыла глаза. Ей казалось, что она слышит далекое ржание коня, значит, герцог уже покидал замок.

«В Машкуль. По делам. Каким делам? — пронеслось у нее в голове. — И почему именно сейчас? Сразу после нашей прогулки, после тех разговоров, что, кажется, изменили все?»

В этом и была опасность. Герцог де Лаваль затягивал ее в свою жизнь, и ей самой начинало казаться, что она безропотно следует за ним.

«Именно так он и должен был действовать: обаятельный, внимательный, почти… обыкновенный». — Анна ощущала, что эмоциональная часть ее личности желает поверить герцогу, а другая, более разумная, пытается найти подвох.

Герцог рассказывал ей о своем детстве — о побегах с уроков, о первой охоте, о том, как боялся темноты в огромных коридорах Шантосе. Он говорил так искренне, что Анна стала невольно забывать, с кем имеет дело.

«А что, если это всего лишь маска, чтобы усыпить мои подозрения? Он же понимает, какие о нем ходят слухи».

Она сжала кулаки, ощущая, как ногти отрезвляюще впиваются в ладони.

«Двенадцать жен. Двенадцать исчезнувших в этом замке женщин. И теперь он улыбается мне, говорит о доверии, смеется над моими шутками…»

Анна резко отвернулась от окна и прошлась по комнате.

— Ты теряешь бдительность, — прошептала она сама себе.

Обсидиан приоткрыл один глаз, словно спрашивая, о чем речь.

«Герцог умен. Опасно умен. И он знает, как заставить меня забыть, кто скрывается за этой маской учтивого хозяина и интересного собеседника».

Сегодня, когда они говорили о книгах, когда он слушал ее рассказы о детстве с таким вниманием, она почти поверила, что за зловещими легендами о «герцоге—колдуне» скрывается просто умный и одинокий человек.

Анна подошла к прикроватному столику, где лежала связка ключей. Она взяла тот самый — большой, с причудливым узором.

«Он доверил мне ключи от всего замка. Дал иллюзию свободы. Но сказал ли он мне хоть слово правды?»

Мысль эта пронеслась в ее голове, острая и тревожная, но уже лишенная прежнего панического ужаса. Теперь это было скорее предвкушение, смешанное с любопытством, — то самое чувство, с каким ребенок остается один в огромной, полной тайн комнате, зная, что все шкафы и сундуки теперь открыты для его исследований.

Положив связку обратно, она глубоко вздохнула.

— Нет, — сказала она вслух. — Я не позволю себе забыть в чьем замке отказалась, и что болтают о его хозяине.

«Некоторые двери лучше не открывать», — снова прозвучал в ее памяти голос герцога, но на этот раз в нем слышалась не угроза, а скорее… предостережение. Предостережение друга? Или все же тюремщика, искусно играющего свою роль?

Обсидиан потянулся и перевернулся на спину, подставляя пушистое брюхо. Анна улыбнулась, проводя рукой по его шерсти.

— Но это не значит, что я должна бояться каждого его слова. Я буду осторожна, но не до безумства, — сказала она коту.

«Как быстро прошел день… Когда я увижу герцога снова, то буду внимательнее», — в который раз пообещала себе Анна.

Но даже себе она не готова была признаться, что ждет этой встречи со странным, тревожным нетерпением. В голове, не прекращаясь, роился клубок сомнений и размышлений, не давая задремать:

«Страх ослепляет, а мне нужно видеть и наблюдать. Замечать каждую деталь, каждую фальшивую ноту в его голосе».

Анна отвернулась от окна, но пред внутренним взором снова возникла сцена ее первого дня в Шантосе: герцог был утонченно предупредителен за ужином и проводил ее до комнаты.

Он наклонился тогда так близко, что Анна почувствовала его дыхание — теплое, с легким ароматом чего-то неуловимо-пряного. Удивительные глаза цвета старого янтаря. И Анна не отпрянула тогда. Чего она ждала и чего жаждала?

Она резко встряхнула головой.

«Он знает, что делает. Это ловушка, как со всеми двенадцатью. Герцог — чудовище, а я его очередная пленница. Все остальное лишь опасная игра».

Но в глубине души, там, куда не добирался страх, шевелилось другое — стыдливое, но живое.

«А если… нет? Как же хочется верить, что хотя бы часть всего этого… правда!»

В этот момент Анна готова была презирать себя за глупость и слабость, но тело помнило иное: как мороз продрал по коже, как предательски участился пульс. Бывший жених за все годы помолвки не вызывал ничего подобного — его прикосновения были холодными и бездушными, как церемониальные доспехи.

Комната тонула в синеватых сумерках. Анна забралась в кровать, показавшуюся слишком большой для нее одной. Обсидиан свернулся у ее ног, мурлыча ровно и убаюкивающе. Последние свечи были погашены, лишь лунный свет струился сквозь щели ставней, рисуя на полу бледные узоры.

«Герцог уехал. В замке тихо. Можно спать», — убеждала себя Анна, но сон бежал от нее.

Сначала она услышала едва уловимый скрип, будто старый дуб терся веткой о камень. Потом — металлический звон, словно кто-то уронил меч в дальнем коридоре.

— Кто здесь? — прошептала она, приподнимаясь на локте.

Анна припомнила, что на ночь опустила засов только своей комнаты, но снова не заперла изнутри дверцу в коморку служанок. Что если скрип раздался оттуда? Что если сейчас эта дверца медленно, бесшумно приоткрывается?

Обсидиан насторожился. Его спина выгнулась дугой, а золотистые глаза расширились, отражая нечто во мраке, чего Анна пока не видела.