30. Сосуд для тьмы

Внутренние помещения Шантосе

Анна провалилась в сон, уносящий последние следы тревоги и усталости. Ее последним осознанным ощущением было тяжелое, ровное и убаюкивающее дыхание герцога у виска и вес его охраняющей руки на ее талии.

Она проснулась внезапно, среди глубокой ночи, от ощущения, что в комнате что-то изменилось. Зимние сумерки, вобравшие в себя огненное зарево камина, лежали на полу серебристым прямоугольником. Рядом на подушке, спал герцог, и его лицо, лишенное иронии и властности, в полумраке выглядело удивительно молодым и беззащитным. Анна взглянула на него и протянула руку, чтобы коснуться, но пальцы замерли в воздухе.

Анна снова увидела ее.

В том самом углу, где в прошлую ночь клубилась живая тьма, теперь стояла знакомая полупрозрачных доспехах из лунного света. Девушка-воительница. Жанна. Она смотрела печально и проникновенно, без тени угрозы.

Сердце Анны дрогнуло, но она не вскрикнула, словно для страха еще не наступило время. Она медленно, стараясь не потревожить спящего герцога, приподнялась на локте, чувствуя голой спиной остывающий воздух комнаты.

— Что тебе нужно? — прошептала Анна, отчего-то уверенная, что призрак ее услышит и поймет.

Призрачная дева не ответила. Вместо этого она подняла бледную, сияющую руку и указала на дверь, ведущую в лабораторию. Затем, не оборачиваясь, поплыла к ней, ее форма таяла и вновь проявлялась в лунных лучах. Это был не приказ, а приглашение следовать за ней…

Анна заколебалась, на мгновение обернувшись на спящего герцога. Решение созрело быстро, подогретое все тем же неутолимым любопытством, что вело ее за призраком в первую ночь. Осторожно сдвинув руку спящего, Анна скользнула с кровати, не глядя нащупывая и натягивая камизу. На цыпочках, она последовала за мерцающим видением.

Дверь в лабораторию была приоткрыта. Жанна парила в центре комнаты, у массивного рабочего стола, заваленного хаотическими грудами бумаг. Ее сияющая рука вновь поднялась, на этот раз указывая на громадный шкаф из красного дерева, стоявший в самой глубине помещения.

Анна подошла ближе. Призрак коснулся полупрозрачным пальцем одной из резных сфер, и Анна повторила этот жест. Сфера с тихим щелчком отъехала в сторону, обнажив крошечную замочную скважину. Потайной ящик.

Сердце Анны забилось с новой силой. Она оглянулась на спальню, ожидая, что вот-вот в проеме возникнет высокая фигура герцога, и его гнев обрушится на нее за это новое вторжение.

Призрак Жанны уже медленно расплывался, ее образ таял в воздухе, становясь все более прозрачным. Вот от него осталась лишь легкая дымка, а затем и вовсе ничего.

Анна осталась одна в тишине лаборатории, лицом к лицу с загадкой, которую ей подсказало привидение.

Она потянулась к связке ключей, все еще лежавшей на столе там, где ее оставил герцог, и лихорадочно начала подбирать ключ. Один, другой… Логика шептала, что ключ от тайника герцог может носить при себе или прятать в другом месте, но голос интуиции велел продолжать. Наконец, маленький старинный ключик с витиеватой бородкой вошел в скважину и повернулся.

В ящике, выстланном темным бархатом, лежал толстый фолиант, в потертом кожаном переплете. Анна взяла его в руки. Переплет оказался теплым шершавым, как змея. Быстро перелистав страницы, Анна поняла, что это дневник — обрывочные, кратко датированные записи. Плотные, угловатые строки, выведенные уверенной энергичной рукой, были знакомыми, это был почерк герцога.

Анна прижала фолиант к груди, пытаясь унять дрожь. Глаза ее снова метнулись к двери в спальню, за которой спал герцог. Читать его дневник, проникать в самые потаенные уголки его души… это казалось величайшим предательством. Нарушением доверия, куда более серьезным, чем простое проникновение в лабораторию.

«Но он и сам не сказал мне всей правды, — подумала Анна. — Он показал мне звезды, но умолчал о бездне за ними. Эта призрачная дева… она пришла не затем, чтобы напугать, она пришла помочь… и привела меня к очередной тайне».

Анна присела у стола, отодвинув банку с засушенными кореньями, и при свете мерцающих ламп наугад раскрыла дневник на середине.

«Я должна знать, — сказала она себе, — кому или чему я доверила свою жизнь».

Перед ней лежала исповедь души, которую она одновременно боялась и жаждала понять. И в тот миг не было силы на свете, которая могла бы заставить ее отложить это чтение.

Пальцы Анны дрогнули и первая же запись, как которую упал взгляд, заставила задержать дыхание:

'Пусть Реймонд готов отказаться от своих опытов и против продолжения моих. Я призову всю свою боль и ярость, воплощу ее в отдельной о себя разумной сущности и натравлю на короля Карла.

Все, до последней капли, на алтарь мести'.

И почти сразу же за этими строками последовали другие:

«Выкупил меч Жанны у бургундских мародеров. Лезвие зазубрено, рукоять в запекшейся английской крови. Нося его с собой, я ношу и ее память. Пусть все видят и помнят, чьим он был. И за чью смерть им еще предстоит заплатить».

«Память о его первой, недоступной возлюбленной», — подумала Анна, но вместо ревности ощутила лишь щемящее сочувствие.

Герцог не прятал оружие, а носил с собой, как покаяние, ежедневно терзая себя воспоминаниями. В этом не было театральных жестов и поз, а лишь глубокая, неизбывная скорбь. И безжалостная, холодная ярость, направленная на короля-предателя.

«Корабль с бретонским железом отошел к английским берегам сегодня на рассвете. Пусть их кузницы куют оружие против французской короны. Я буду торговать с самим дьяволом, лишь бы ослабить того, на чьих руках кровь Жанны. Что значат честь и верность, когда справедливость мертва?»

Герцог торговал с врагом? Это были уже не заметки колдуна, а мятежного феодала, политика, готового на предательство ради высшей, в его понимании, цели — мести. Эта откровенность поразила Анну. Герцог видел свою аморальность и принимал ее.

Анна вернулась к первым страницам дневника. Среди скупых зарисовок магических знаков и формул нашлась и запись о ней самой:

«Зачатие ее стало актом высшей алхимии. Реймонд и его жена провели ритуал в зените лета, призвав силы, что старше богов, чтобы наделить дитя их мощью. Ее кровь — эликсир, квинтэссенция воли и знания. Тень будет жаждать ее, но и бояться. Ибо в крови Анны де Монсерра — ключ к ее порабощению».

«Мама… она знала и участвовала в этом? Отец…» — Анна задрожала, ощущая, что стены лаборатории начинают медленно сходиться вокруг нее.

Все рухнуло. Ее жизнь и личность, сама ее плоть и кровь — все оказалось не даром свыше, а плодом спланированного ритуала. Она сама была… созданием, сплавом магии и науки, зачатым с единственной, но пока неясной целью.

Перед глазами все расплывалось, но Анна упорно читала дальше:

«Сегодня видел ее в саду Монсерра. Маленькая бретонская фейри с серьезными глазами, копошащаяся в грядках с сорняками, как алхимик у тигля. Она не просто рвала травы, она их рассматривала, нюхала, шептала им что-то. Реймонд говорит, что ей всего четыре, а она уже знает все свойства белены. В ее возрасте я лишь гонял голубей по двору. Удивительное создание».

Анна замерла. Герцог наблюдал за ней? Годами, с раннего детства? Но каким образом?

Но что поразило ее: он писал о ней не как о вещи, не как о будущей жертве или орудии, а с неподдельным восхищением. Словно изучал очередной драгоценный экспонат. Анна лихорадочно пролистывала страницу за страницей, и перед ней представала летопись ее собственной жизни, увиденная чужими, пристальными глазами. Ее первые, еще детские опыты с отварами, горячие споры с учителем латыни, сокровенная печаль после смерти матери — абсолютно все было тщательно запечатлено беспристрастным пером. Герцог писал о ней, как о равной себе.

Следующая запись расставила все по местам окончательно, добив своей откровенностью:

'Ключница. Не разрушитель, а сосуд. Ее сила — не в изгнании, а в принятии. В этом гениальность замысла Реймонда, которого он сам в итоге испугался. Тень нельзя уничтожить, ибо она — часть мироздания. Но ее можно… заключить.

Запечатать в бесконечно сильной душе, способной выдержать ее тяжесть, не сломавшись. Стать одновременно ее хранителем и владыкой'.

Анна откинулась на спинку стула, пытаясь осмыслить прочитанное:

«Ключница… сосуд… заключить…»

Слова кружились в голове, не складываясь в целостную картину. И вдруг понимание накрыло Анну с головой: ритуалы и вся эта подготовка… не про убийство Тени. Кто-то должен был не сразиться с Тенью, а… принять ее в себя. Стать для нее живой тюрьмой и храмом в одном лице. И та «бесконечно сильная душа»… это… была она сама.

И тогда, словно узор витража, в ее сознании сложились разрозненные полузабытые воспоминания. Суровое лицо отца, склонившегося над ее рукой с маленьким серебряным ланцетом. «Для важного опыта, дочка, не бойся, будет совсем не больно». Жгучий порез, и капелька ее крови собрана в тонкий хрустальный флакон. Анна всегда считала это странными, но безобидными медицинскими экспериментами. Теперь она с ужасом понимала: отец готовил ее. С самого начала изучал ее кровь и потенциал.

Анна опустила голову на прохладную столешницу. Рыдания застыли в горле душащим комком, но слез не было, лишь сокрушительная пустота… Герцог не просто ждал, пока она вырастет, он был одним из ее творцов. Он и ее отец. Два гения и два безумца, породившие ее для своей великой и ужасной цели.

Дрожащей рукой Анна перевернула еще одну страницу, и ее взгляд упал на запись, которая заставила кровь заиндеветь в жилах.

'Реймонд предал не только меня, но и великое дело, коему мы когда-то служили плечом к плечу. Узнав о подлинной глубине моих изысканий и той бездне, в которую я заглянул, о Тени, что я призвал из пределов небытия, он отступил, как трус.

И чтобы навеки оградить Анну от моего влияния, обручил ее с этим ничтожеством, де Монфором! Он жаждет похоронить ее божественный дар в затхлых объятиях посредственности, запереть живое солнце в темном амбаре. Но он жестоко ошибается. Она не будет принадлежать пустоголовому графу. Она будет принадлежать мне. По своей воле или по воле слепого рока, но будет. Я слишком долго ждал, чтобы отступать теперь'.

Слова, выведенные с такой силой, что перо порой прорезало бумагу, словно жгли ее своей яростью. Это были уже не заметки ученого, а исступленные признания одержимого. Анна почувствовала, как приступ горькой тошноты. Неужели вся нежность и теплота минувшей ночи, каждый ласковый взгляд и бережное прикосновение — все это было лишь частью чудовищного расчета?

Из спальни донесся тихий стон, словно герцог повернулся во сне. Анна вздрогнула и инстинктивно прижала злополучный дневник к груди. Тяжелое и отравленное знание теперь принадлежало ей, и было тяжелее железных цепей. Она была Ключницей. Ее ждала участь, по сравнению с которой простая смерть показалась бы желанным избавлением. Невыносимое заточение с чуждой потусторонней сущностью внутри, что будет вечно шептаться в сокровенных глубинах ее собственного сознания.

Анна медленно подняла голову и посмотрела на дверь в спальню. За ней спал человек, который любил ее, боготворил как величайшее сокровище и… с холодной жестокостью готовил для нее участь, перед которой бледнела сама смерть.

Анна уже хотела закрыть дневник, не в силах выносить тяжести открытий, когда ее взгляд упал на мелкую торопливую запись, сделанную на полях с такой силой, что перо в нескольких местах порвало пергамент:

'Сегодня снова видел во сне четвертую. Мою нежную лилию, мою Элоизу. Она не проклинает и не упрекает. Она лишь молчит и смотрит.

Каждый раз, просыпаясь после очередного ритуала, я клянусь, что это в последний раз. Что найду другой, менее чудовищный путь. Но Тень голодна, и ее настойчивый, назойливый шепот в моей голове звучит теперь громче голоса разума. Я становлюсь тюремщиком самому себе, но клетка неумолимо рушится изнутри, и скоро уже ничто не сдержит зверя.

Иногда я думаю, что Реймонд был прав в своем бегстве. Лучше бы он убил меня в библиотеке Монсерра, когда впервые узнал, как низко и глубоко я пал. Лучше мгновенная смерть от руки друга, чем этот вечный, изматывающий полет в бездну и гибель всех, кто оказывается рядом. Я не родился монстром, я сделал себя им собственными руками. Я — всего лишь слабый, тщеславный человек, возомнивший себя гением, и плачу за это чужой, невинной кровью. Инквизиция с ее кострами — милосердная кара по сравнению с тем адом, что я ношу в себе'.

Анна медленно выдохнула воздух, словно получила незримый удар прямо в грудь: ее только что выстроенное представление о герцоге как о холодном, бесчувственном чудовище дало очередную трещину, обнажив бездну человеческого страдания. Перед ней была не хроника самодовольного палача, а подлинный, отчаянный крик души в агонии. Она читала не оправдания, не самовосхваление, а искреннее признание в собственном падении, слабости и бессилии.

Перед ее внутренним взором возникла картина: герцог, сидящий за этим же столом в предрассветные, самые темные и одинокие часы, с пером в дрожащей руке. Он не оправдывался, а изливал на бумагу ненависть к самому себе. В этих сбивчивых, обрывистых строках не было и тени того высокомерного фанатизма, что сквозило в более ранних записях. Здесь был лишь пепел сожженной совести и граничащее с безумием отчаяние.

Анну, сквозь весь ее собственный ужас, пронзила острая, жгучая жалость. Она вспомнила лицо герцога, беззащитное и почти юное, каким оно было лишь во сне. Теперь она понимала, что в его ночных ласках была не только страсть, но и какая-то отчаянная нежность, словно в лице Анны он искал не просто наслаждения, а прощения, которого сам себе дать не мог.

Глаза Анны вновь опустились на страницы тайного дневника:

«Сегодня подписал бумаги. Открыл в Нанте приют для сирот, чьи отцы пали в этой этой бесконечной войне. Тридцать детей. Ничтожная капля в безбрежном море моей вины. Но, может быть, хоть одна душа, благодаря этому, избежит тьмы, которую я несу в этот мир».

Среди мрака самобичевания — одинокий, слабый луч искупления. Герцог тихо, без всякой огласки спасал детей, оставшихся без отцов из-за войны, в которой он, как маршал Франции, и сам был косвенно виновен. Анна замерла, снова и снова перечитывая эти строки.

Если предыдущие откровения показывали герцога фанатиком или мучеником, то эти показывали его душу целиком, во всей ее раздирающей противоречивости — разрушитель и благодетель, слитые в одном человеке.

Анна отбросила дневник, но ненависти не ощутила. Да, герцог совершал и замышлял ужасное. Но он и страдал от этого так, как, возможно, не страдал ни один из его врагов. Не как самовлюбленный тиран, а как человек, раздавленный невыносимым грузом вины, заложник созданного им же чудовища.

Анна снова взглянула на дверь в спальню. За ней спал не просто загадочный незнакомец или могущественный колдун. Там спал истерзанный человек, долгие годы проигрывавший страшную войну с самим собой. И роль Анны в этой войне оказалась куда сложнее и страшнее, чем она могла предположить. Она была для него не просто жертвой или орудием возмездия. Судя по всему, в его глазах она была единственно возможным спасением.

Герцог был и воином, и мыслителем, и предателем короны, и мстителем за поруганную любовь. И масштаб его грехов, и отчаянные попытки искупления были одинаково грандиозны, одинаково поражали воображение.

Поднявшись, сжимая в руке тайный дневник, Анна медленным шагом вернулась в спальню. Она замерла у кровати, над спящим герцогом, смотря в его спокойное лицо, и почти беззвучно, прошептала:

«Что же мне с тобой делать, монсеньор… мой Жиль? Что мне теперь делать с тобой и с этой правдой?»

Ответа не последовало. Анна слышала лишь ровное дыхание самого сложного, страшного и несчастного человека в своей жизни.