38. Поход в деревню

Окрестности Шантосе

Несколько дней после Анне нездоровилось, и она вернулась в свою комнату. Герцог не беспокоил ее, заперевшись в лаборатории с доверенным слугой.

Очередное утро застало Анну в состоянии тягостной дурноты. Явившаяся с завтраком Клодетт замерла на пороге, беспокойно теребя край белого фартука.

— Мадам… Вам нехорошо? Я сейчас, я принесу уксусной воды, или отвару мятного… Матушка моя, бывало…

— Нет, Клодетт, — слабым голосом пробормотала Анна. Она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Мне нужна твоя помощь. Ты отведешь меня… к своей матери. В деревню.

Глаза Клодетт округлились от изумления, смешанного с восторгом.

— К матушке? О, сударыня! Да, конечно же! Она такая, матушка-то, она все знает, от любой хвори средство найдет, у нее и от лихорадки, и от сглазу, и от тоски сердечной… Она вам поможет, непременно! Я все устрою!— она понизила голос, и ее быстрые, птичьи глазки блеснули.

Анна так и не смогла проглотить ни кусочка. Клодетт только вздыхала, потом принесла охапку теплой одежды. Анна накинула теплый плащ-мантель с капюшоном, отделанный соболем, а руки спрятала в муфту из того же меха, еще хранившую лавандовый запах замковых покоев. Клодетт наклонилась и обула Анну в мягкие сафьяновые сапожки на меховой подкладке.

Вместе они пошли через заросли орешника к боковой калитке. Анну не отпускала мысль, что она пытается сбежать. Тяжелые, окованные железом дубовые ворота замка грозно возвышались перед ними, за ними был мир вольного ветра и свободных дорог, от которого Анна уже успела отвыкнуть. Холодное зимнее солнце играло на острых шипах решетки-герсы, и рядом Анна увидела тех, про кого успела забыть: четырех стражников во главе с начальником. Они переговаривались и смеялись, не замечая ее.

Анна слегка обернулась на Жанетту и подобрала юбку.

«Я здесь хозяйка, и они это знают», — подумала она, приближаясь.

Начальник стражи, суровый мужчина с лицом, изборожденным шрамом, пересекавшим щеку от виска до упрямого, тяжелого подбородка, медленным, оценивающим взглядом окинул обеих. Анна упрямо вскинула подбородок, сглатывая вновь накатившую дурноту.

«Он видит… мою слабость, дрожь в коленях, которую я пытаюсь скрыть… Он чует неладное, как старый волк. Но я не сбегаю, я вернусь».

Клодетт же, напротив, встретила взгляд начальника стражи с такой безмятежной готовностью, словно он был ее старым добрым знакомым. Прежде чем воин успел открыть рот, чтобы изречь свое грозное «Куда?», она уже шагнула вперед, и из ее уст полился такой бойкий, искренний поток слов, что прочие стражники невольно повернули к ней головы.

— Шевалье Клод! — звонко начала она, — Мы к матушке моей, в деревню, по самому что ни на есть спешному делу. Его сиятельство герцог изволили приказать принести новый запас трав, — она многозначительно понизила голос, делая круглые глаза, — А матушка моя, она ведь травница первая в округе, у нее и зверобой от тоски, и дягиль от спазмов, и все прочее. Мы мигом, пока солнце высоко не поднялось… Мадам герцогиня вызвалась лично проследить, чтоб все как надобно было, ведь для герцога — все самое лучшее!

Она замолкла, сияя простодушной улыбкой, и стояла, чуть склонив голову набок, вся — воплощение рвения и служения. Молчание повисло в воздухе. Начальник стражи, Клод Буле, не сводил с Анны колючих, выцветших на солнце глаз, будто пытаясь заглянуть в самую душу, взвешивая, вычисляя, ощущая подвох, но не находя его.

Анне казалось, что она читает его мысли:

«Для герцога…»

Этим все сказано. Ослушаться? Задержать? Всякое рвение, направленное на пользу господина, священно.

Наконец шевалье Буле медленно, будто нехотя, кивнул, и жест его, короткий и отрывистый, был значимее всяких слов.

— Открывайте! — рявкнул он привратникам, и те молча ухватились за массивные засовы.

Анна, не дыша, прошла под грозной тенью решетки, чувствуя, как на ее спину ложится взгляд Клода Буле. Но ворота были уже позади. Впереди лежала дорога, убегающая в поля, окутанная утренним золотым маревом, и сладкий, пьянящий воздух ударил в голову, заставив на мгновение забыть и о тошноте, и о страхе. Клодетт, поддержав Анну под руку, засеменила рядом, весело и беспечно щебеча что-то о травах.

Дорога, широкая и укатанная, вела их не к убогим лачугам, которые Анна видела в последние годы на землях Монсерра. Окрестности Шантосе выглядели куда благополучнее: по краям пути стояли не хлипкие плетни, а добротные изгороди.

Вскоре перед ними раскинулась деревня. Сам воздух, хоть и был колок от мороза, оказался свеж, пахнул дымом поленьев и едва уловимым, но стойким ароматом смолы — здесь явно не скупились на починку и строительство. Улица оказалась единственная, но просторная, мощенная булыжником. Даже зимой по ней двигались груженые сеном сани, запряженные сытыми, могучими лошадьми. Избы стояли не впритык, а вольготно, каждая с прочной и аккуратно подправленной соломенной кровлей, из-под которой выглядывали слюдяные окошки. Многие дома были двухэтажными, с выступающими вторыми ярусами, где переплетение темных балок на светлой обмазке складывалось в прихотливый узор, говорящий о достатке и некоторой тщеславности хозяина. Между ними виднелись крепкие, крытые дворы, откуда доносилось спокойное мычание упитанных коров и блеяние овец.

Люди, попадавшиеся им навстречу, не спешили шарахаться в сторону, пряча взгляд. Они, плотно закутанные в добротные суконные плащи, останавливались и смотрели на незнакомую знатную даму с любопытством, лишенным страха, и даже кланялись с достоинством вольных или, по крайней мере, зажиточных хлебопашцев. И сам их вид словно говорил: здесь порядок, здесь исправно платят оброк, здесь нет места голоду и разбою.

И все же, при всем этом довольстве, крестьянский дух витал здесь не менее явственно, чем в самых нищих селениях: едкий запах дыма и навоза; свиньи, воровато роющиеся в куче мусора у водопоя; вездесущая грязь, пусть и припорошенная снегом на замерзших колеях, и простая грубость в лицах и манерах людей. Даже воздух, несмотря на морозную свежесть, был насыщен запахами человеческой жизни: немытой шерсти, кислого теста, древесной смолы и вечно тлеющего торфа.

* * *

Дом знахарки

Клодетт, ведя Анну мимо самого большого дома с резными наличниками, гордо пояснила:

— Это дом нашего старосты. Его сын в Париже, у кожевника, учится. А вон там, — она кивнула на крепкое строение с каменным низом, — наша кузница. Лучших подков от Бернадетта не сыскать во всех окрестностях!

И в ее голосе звучала спокойная уверенность и даже гордость за свою малую родину, за этот уголок земли, сумевший отвоевать у судьбы и нужды свой кусок сытости и покоя.

Клодетт, не замедляя шага, прошла мимо любопытных взглядов старух, и при виде детворы, играющей в снежки, бойко кивая и бросая на ходу: «Здравствуй, тетя Марта!», «Привет, Пьер, смотри, какой вырос!», — и ее звонкий и простой голос был здесь своим.

Дверь в дом матери Клодетт оказалась плотной, из толстых досок, с кованой железной скобой, отполированной до блеска множеством прикосновений. Клодетт не стала стучать, а лишь толкнула ее, и створки бесшумно подались внутрь, впустив их в иное пространство, в мир, отличный и от сытого деревенского довольства, и от холодного величия замка.

Здесь пахло не просто дымом, а десятками сушеных трав, развешанных пучками под темными, закопченными балками потолка: горьковатой полынью, сладковатым донником и терпким чабрецом. Пахло воском от огарка свечи, мерцавшего в красной глиняной чашке на крепком дубовом столе, пахло сушеными грибами и кореньями, разложенными на полках, сухой землей и чем-то звериным, точно в логове.

В глубине комнаты, у очага, где неярко тлели поленья, сидела в низком кресле, сплетенном из ивовых прутьев, женщина. Она не встала при их появлении, не подняла глаз от глиняной ступки, в которой медленно и ритмично растирала что-то длинными костлявыми пальцами. Лицо ее, испещренное морщинами, было обрамлено седыми, заплетенными в жесткие косы волосами, и в полумгле оно казалось высеченным из старого, желтоватого камня.

— Вот и мы, матушка! — голос Клодетт прозвучал приглушенно, почти благоговейно, утратив свою обычную бойкость. — Мадам герцогине нашей нездоровится третий день.

Темные, глубокие, почти черные зрачки знахарки уставились на Анну с безмолвной проницательностью. В них не было ни любопытства деревенских жителей, ни подобострастия слуг, лишь спокойное внимание. Она смотрела на Анну так, будто уже знала все: и причину ее визита, и тайну, скрытую в самой глубине ее существа, и сам исход этой встречи.

Наконец, знахарка медленно отложила ступку в сторону. Ее движения были лишены суеты и полны неспешной уверенности женщины, привыкшей не торопить события, будто она знала, что все приходит в свой час.

— Подойди ближе к огню, дитя, — сказала она. Голос ее был низким, хрипловатым и в нем не прозвучало ни ласки, ни угрозы, — И покажи мне свои руки.

Это был не просьба, а повеление. И Анна сделала шаг вперед, в круг света от очага. Она медленно, почти против воли, протянула руки

Пальцы знахарки, сухие, шершавые, как коренья, прохладные на ощупь, приняли ее руки с неожиданной бережностью. Она не спеша повернула их ладонями вверх, потом вниз, изучая не линии судьбы, а кожу, ногти, сами подушечки пальцев, будто читая в них некую тайную летопись тела. Ее прикосновение было безличным, точным, лишенным какого бы то ни было волнения. Потом она перевела темный, неотрывный взгляд на лицо Анны, долго всматриваясь в синеву под глазами, в легкую отечность век, в ту особенную, восковую прозрачность кожи, что бывает лишь у женщин, носящих под сердцем новую жизнь.

— Ложись, — просто сказала она, кивнув на широкую, застеленную овчиной лавку у стены.

Анна повиновалась, ощущая под собой жесткость дерева сквозь мягкость шкуры. Знахарка наклонилась над ней, и на Анну пахнуло смолой и дымом. Она не использовала никаких инструментов, лишь свои руки. Одну, тяжелую и теплую, она положила Анне на лоб, другую — на низ живота, чуть ниже пупка. Ладонь ее была удивительно спокойной и неподвижной. Она не давила, не щупала, словно прислушивалась, позволяя себе уловить то, что было сокрыто от глаз. Анна зажмурилась.

«Она ищет… Она знает…»

Минута тянулась бесконечно. Наконец, знахарка медленно выпрямилась. Она отступила на шаг, ее лицо в полумгле не выражало ни радости, ни печали, и посмотрела прямо на Анну. Ее черные глаза, казалось, видели и замок, и герцога, и весь тот запутанный клубок страха и надежды, что сжимал горло.

— Твое недомогание — не болезнь, дитя мое, — произнесла она,— И не отравленье. Оно — от жизни. Ты понесла. В твоей утробе бьется теперь два сердца.

Анна не смогла издать ни звука, лишь ощутила, как по всему ее телу разливается волна осознания и изумления.

«Два сердца…»

Анна порывисто поднялась с лавки.

— Не говорите… — прошептала она,— Никому… Ни единого слова.

Ее взгляд метнулся от спокойного лица знахарки к встревоженному лицу Клодетт.

«Герцог… Тень. Тень смотрит его глазами, слушает его ушами. Тень везде, где есть он. Узнает он — узнает и Она. И тогда… тогда ребенок…»

Эта сущность не потерпит наследника. Не потерпит соперника. Не потерпит жизни, возникшей помимо ее воли.

Мысли неслись вихрем, обрывочные, панические. Анна видела только безликую, всепоглощающую тьму, протягивающую свои щупальца к беззащитному комочку жизни у нее внутри.

— Я сама… — выдохнула она, пытаясь вложить в слова хоть каплю уверенности, которой не было в душе. — Я сама скажу монсеньору.

Это была отчаянная и жалкая ложь, призванная выиграть время. Надо было замести следы, сделать так, чтобы ни один намек, ни один шепот не достиг ушей герцога, став затем доносом в бездонные уши Тени.

Анна смотрела на лекарку, умоляя, ища в ее глазах не просто согласия, а соучастия в этом заговоре молчания. Рука ее инстинктивно потянулась к животу, еще плоскому, но уже ставшему источником тайны.