56. Просьба для судьи

Лавка цирюльника

Улица Плотников встретила Анну запахами свежей струганной древесины, конского пота и духом дешевых трактиров, где уже с утра собирался рабочий люд. Она шла, опустив плечи, как ходят женщины простого звания — не спеша, но и не мешкая, будто всю жизнь провела среди этих кривых, теснящихся друг к другу домов.

«Золотая чаша… найти бы поскорее…» — билась в такт ее шагам мысль.

Лавка цирюльника оказалась именно там, где сказал брат Клеман — невзрачная, с потемневшим от времени деревянным фасадом и тускло поблескивавшей в сером свете дня вывеской в виде той самой золоченой чаши.

Анна на мгновение замерла на пороге, вдыхая странную, терпкую смесь запахов — сушеных трав, свежей крови и паленого рога, напомнившего о прижигании ран. Затем, пересилив сжимавший горло комок, она толкнула дверь.

Внутри было полутемно и душно. На грубо сколоченной скамье у стены сидел, понуро свесив голову, мужчина, прижимая к окровавленному рту тряпицу, а в центре комнаты, за столом, уставленным склянками, горшочками и жуткими металлическими инструментами стоял сам хозяин — широкоплечий, с засученными по локоть рукавами, обнажавшими жилистые, испачканные бурыми пятнами руки. Он как раз вытирал их о грязный фартук, и его безразличный взгляд скользнул по Анне.

— Тебе чего, женщина? — хрипло и резко спросил она, — Зуб рвать или кровь пустить?

Анна, опустив глаза, сделала шаг вперед.

— Нет, мессир… — она нарочно замялась, перебирая в руках край платка. — Я… я слышала, вы лечите самого господина судью… от ломоты в костях…

Цирюльник нахмурился, его брови, густые и сросшиеся, сомкнулись в одну сплошную линию. Он отставил в сторону окровавленную тряпку, и его поза стала напряженной и настороженной.

— А тебе какое дело? — спросил он с угрозой.

Анна порылась в сумке и достала тряпичный сверток.

— Моя покойная свекровь… — начала она, и голос ее специально дрогнул, заплетаясь в искреннем, как ей казалось, волнении, — … научила меня варить эту мазь. — Анна подняла на цирюльника глаза,— Говорила, что святой Мартин в видении открыл ей рецепт… Я не смею беспокоить такого важного монсеньора, как судья… но подумала, если через вас, как через искусного лекаря… может, ему поможет?

Она протянула ему горшочек, и ее пальцы слегка задрожали от напряженного ожидания. Лесть, вплетенная в благочестие, сделала свое дело. Цирюльник взял сверток, повертел в руках, поднес к носу, оценивая запах ивовой коры и других, знакомых ему трав. Он видел, что мазь свежая, горшочек чистый, а в глазах этой простой женщины — ни тени лукавства, лишь смиренная надежда.

— Ну что ж… — наконец проговорил он, и его голос смягчился до деловой заинтересованности. — Милость к страждущим — богоугодное дело. Может, и впрямь святой Мартин помог… Попробую предложить его милости. — Он отставил горшочек на полку, рядом со своими снадобьями. — Как тебя звать, женщина?

Но Анна уже отступала к двери, испуганно качая головой.

— Не стоит, мессир. Грех гордиться милостью божьей. Главное, чтобы помогло.

И она выскользнула на улицу. Цирюльник еще мгновение смотрел на дверь, потом пожал плечами и с легкой, почти довольной ухмылкой взял в руки горшочек.

«Даром… и вроде бы качественно сделано… Судья будет доволен, и кошелек его откроется щедрее», — подумал он, уже строя планы, как представит это снадобье, и мысленно благодаря и святого Мартина, и ту безымянную простушку, которая кстати появилась на его пороге.