58. Мрачное милосердие

Площадь Нанта

Внезапно взгляд Анны упал на корзину, полную сухих лучинок и бересты, приготовленную у самого края костра. Она поняла, для чего они. Бытовые, практичные детали приготовления к убийству. И в этот миг готовый приговор, о котором ей говорил Клод Буле, перестал быть просто словами. Он обрел плоть, стал неотвратимым, как восход солнца.

Хрупкая надежда, что теплилась в душной лавке цирюльника, исчезла. Анна поняла, что опоздала — неумолимое колесо Фемиды уже сдвинулось с места, воплотившись в ведрах со смолой и раскаленных углях. Болтовня толпы превратилась в часть неумолимой силы, готовой уничтожить все, что ей противоречило.

Анна остановилась, ее взгляд уперся в неподвижную фигуру палача.

— Мне нужно поговорить с ним, — негромко, но с отчаянной решимостью выдохнула она.

Клод Буле попытался остановить ее, но безуспешно. Ему ничего не оставалось делать, как проследовать за госпожой, следя только, чтобы толпа вокруг не навредила Анне. Та ринулась вперед, скользя между телами, не оглядываясь на приглушенные чертыхания. Анна шла, словно загипнотизированная, к тому, кто олицетворял собой самый мрак ее отчаяния, к единственному человеку, в чьей власти были теперь последние минуты жизни ее мужа.

— Мэтр Анри, мы закончили! — крикнул один из подручных палача, подскакивая ближе.

Палач ожидал у подножия эшафота, облаченный в потертый багровый камзол, отмеченный знаками его мрачной гильдии. Он стоял, бесстрастно взирая на суету, и его обветренное лицо напоминало потрескавшуюся глину.

— Мэтр Анри… — повторила Анна и ее едва слышный голос замер в воздухе.

Палач медленно обернулся на нее, и в его запавших глазах не читалось ни гнева, ни любопытства, лишь привычка к чужим мольбам. В ее опрятном, хоть и поношенном платье, в бледности ее лица и в том, как она сжимала свой жалкий сверток, не было ничего от знатных господ, что приходили к нему с угрозами или золотом.

— Убирайся, женщина, — прохрипел он,— Не место тебе здесь. Его участь решена. Ты кто ж ему, служанка?

Палач бросил еще один взгляд на Анну, словно оценивая ее молодость и красоту.

— Я его жена, — выдохнула Анна, делая шаг вперед, и комок жалости к самой себе и к нему, закованному где-то там, в монастырских казематах, сдавил ей горло.

«Не сейчас, ради всех богов, не сейчас…»

Палач шагнул ближе, нависая над Анной и бросая взгляд на остановившегося рядом шевалье Буле. Мэтр Анри взглянул на нее пристальнее, и его взгляд дрогнул, но не сочувствием, а лишь усталой горечью.

— Жена колдуна и еретика. Ищешь приключений на свою голову?

Анна поняла, что палач ей не верит.

— Он не колдун! — выкрикнула она, и горячие, искренние слова, наконец, полились рекой, — Он ученый и врач! Он изучал строение тела человека, травы, свойства металлов… Он искал способы лечить лихорадку, заживлять раны, а не призывать демонов!

Она умолкла, переводя дух. Палач не перебивал ее, он смотрел сквозь нее куда-то далеко.

— У меня была дочь, — неожиданно и глухо ответил он, — Умерла. Простая царапина, потом жар… Не помогли ни знахари, ни святые мощи. — Он коротко взглянул на Анну и снова отвел взгляд, — Ей были бы сейчас твои годы… может, и жива бы была, найдись тогда такой врач, как твой муж.

Сердце Анны сжалось от внезапной, чужой боли, которая вдруг стала мостом между ними. Она видела, как сжались могучие плечи палача, несущие вину множества жизней, но лишь одна смерть имела для него значение.

— Я не могу остановить колесницу правосудия. Но я могу… облегчить участь того, кто в нее попал. Огонь — жестокая смерть. Духи пламени не спешат забирать души, они любят помучить плоть. — Палач помолчал, давая ей понять. — Я могу сделать так, что он не почувствует огня. Помогу ему уйти с миром. Это единственное, что в моих силах.

Анна зажмурилась, и по ее щекам, наконец, покатились слезы — по мужу, по их несбывшимся надеждам, по той девушке, что умерла от царапины, по всей этой безжалостной жестокости мира. Не было ни сделки, ни торга. Это была последняя, мрачная милость, которую мог предложить этот человек, в чьей душе, зачерствевшей от крови и пепла, еще тлел уголек памяти о дочери.

Рука Анны, дрожа, скользнула в сумку. Она вынула тусклый серебряный перстень, и на мгновение в ее памяти вспыхнул образ улыбающейся матери, прежде чем она, не глядя, с силой, будто отрывая от сердца, протянула его палачу. Палач не бросил на него жадного взгляда, не взвесил в руке, он лишь медленно и тяжело кивнул, и взял. Анна ощутила, как в ее душе что-то окончательно и бесповоротно обрывается.

— Это… все, что у меня есть, — почти беззвучно прошептала она, — Он… он не должен был так умирать. Он хотел только помогать людям…

— Ступай, женщина, — ответил палач, — Ты больше не увидишь мужа. Но я сдержу слово.

Анна, не оборачиваясь на безмолвно следующего за ней шевалье Буле, и ее плечи снова опустились, как тогда, на улице Плотников, но теперь душе не осталось ни проблеска надежды.