60. Поединок чести

Главная площадь Нанта

Площадь Нанта в это февральское утро представляла собой зрелище одновременно величественное и жуткое. Деревянный помост, на котором совсем недавно возводили костер для герцога де Лаваля, теперь был огорожен прочными перилами, а городская стража утаптывала снег. Толпа зевак плотной стеной окружила место поединка в ожидании кровавого спектакля.

Под алым балдахином, защищавшим его от нависших туч, восседал председательствующий судья. Его тучные пальцы поглаживали резные рукояти кресел, а на губах играла сытая улыбка.

— Ну что, монсеньор, — обратился он к епископу, сидевшему по правую руку, — сегодня мы станем свидетелями не просто битвы, а явленной воли господней. Разве не прекрасно, когда правосудие столь зримо и стремительно?

Епископ ответил, не отрывая взгляда от приготовлений:

— Наблюдать за смертью — дело не благочестивое, ваша честь. Мы здесь лишь дабы узреть истину, какой бы горькой она ни была.

— О, истина всегда горька,— с неприятным смешком вступил в разговор граф де Бросс, развалившись в кресле с непринужденностью человека, пришедшего на представление. — Но иногда ее можно подсластить зрелищем. Я верю в военную ловкость моего родича.

В это время на площадь под конвоем стражников вывели Жиля де Лаваль. Герцог был бледен, но держал голову высоко. Его обвинитель, Жюстин де Монфор, облаченный в сверкающие доспехи, смотрел на герцога с надменным превосходством.

Епископ, поднявшись и воздев руки к небу, воззвал:

— Господи, прими молитвы рабов твоих и ниспошли свою благодать, дабы рука правого восторжествовала в сем споре! — Затем, окропив святой водой клинки обоих, он благословил их. — Да направит вас господь.

Судья тоже встал, и его голос гулко разнесся над замершей площадью:

— Поединок сей да свершится до смерти одного из противников! Воля господа да проявится в силе и искусстве бойцов! Если победит герцог Жиль де Лаваль, он будет признан невиновным и оправдан по всем статьям обвинения! Да свершится правосудие!

Принесли массивное евангелие в посеребренном окладе. Первым к нему прикоснулся де Монфор.

— Клянусь сражаться честно, без хитростей и колдовских козней, — произнес он громко, бросая вызывающий взгляд на герцога.

Герцог де Лаваль положил ладонь на холодный переплет. Его голос прозвучал тихо, но четко:

— Клянусь. И да простит небо того, кто сегодня станет орудием лжи.

Жиль де Лаваль принял из рук оруженосца предложенный клинок. Он взвесил его на ладони, сделал пробное движение, и его лицо исказилось гримасой презрительного недоумения. Лезвие было несбалансированным, тяжелым в гарде, а рукоять ложилась в ладонь чуждо и неудобно. Это была грубая подмена, попытка лишить его и последнего шанса.

Он не стал кричать о несправедливости. Вместо этого он резко опустил клинок острием в замерзшую землю и, подняв голову, громко и четко выкрикнул:

— Этот кусок металла не знает моей руки, а моя рука не знает его. Я не могу вверить честь и жизнь незнакомцу. Принесите мне мой меч!

Судья нахмурился, его благодушное настроение начало таять.

— Все оружие осмотрено и благословлено, де Лаваль. Не время для капризов.

— Каприз? — герцог усмехнулся, — Нет, ваша честь. Я требую того, что по праву мое. Того, что был выкован в иные времена, для иных битв.

Он повернулся к оруженосцу, и его голос прозвучал как сталь, рассекающая воздух:

— Принесите меч, с которым меня арестовали. Вы его узнаете. Он принадлежал… одной славной воительнице. Той, что вела Францию к победе, пока не была предана огню и клевете. Ее клинок не должен ржаветь в чулане. Он должен свершить правосудие, которое когда-то было ей обещано.

По площади прошел гул. Слова «воительница», «Франция», «предана огню» были понятны каждому. Епископ побледнел. Граф де Бросс, ухмыляясь, наклонился к судье:

— Что вы ему сделаете? Откажете? При всем честном народе? Он требует свое оружие.

Судья, сжав губы, кивнул стражнику. Прошло несколько напряженных минут, наконец, стражник вернулся, неся длинный предмет, завернутый в черное сукно. Развернув его, он подал герцогу простой, но величественный длинный меч. Стальной клинок, лишенный украшений, слабо мерцал в сером свете.

Герцог сжал рукоять. И странное дело — меч будто ждал его. Он стал продолжением его руки, легким, живым и смертоносным. Он поднял его, и сталь пропела в воздухе.

— Теперь, — тихо произнес герцог де Лаваль, глядя на побледневшего де Монфора, — мы можем начать. И да простит небо того, на чьей стороне нет правды.

Влажный ветер, гуляющий между домами, трепал знамена на ратуше и заставлял зрителей плотнее закутываться в плащи, в то время как двое мужей в центре площадки замерли один против другого.

Жиль де Лаваль, облаченный в поношенный стеганый дублет и простые латы, был бледен, под глазами его залегли тени, но держался он твердо. Его осанка оставалась прямой, а рука, сжимавшая рукоять меча, не дрожала.

Жюстин де Монфор пришел на ристалище, закованный в сияющие доспехи. Его лицо, скрытое под опущенным забралом, было залито потом страха и напряжения. Он переминался с ноги на ногу, и его новый, богато украшенный клинок описывал в воздухе неуверенные, суетливые дуги.

Поединок начался с яростной, но безрассудной атаки де Монфора, который ринулся вперед, надеясь сокрушить истощенного противника одним ударом. Его меч, свистя, рассек воздух, но Жиль де Лаваль, движимый инстинктом, отступил на полшага, и лезвие прошло в сантиметре от его плеча, вонзившись в пустоту.

«Грубо. Прямолинейно. Слишком много энергии на замах», — холодно анализировал его разум, уже забыв о головокружении. В ответ его собственный легкий и послушный клинок метнулся вперед, пока лишь для изучения — и только скользнул по стальному нагруднику де Монфора.

— Стоять, черт тебя дери! Дай же сразиться! — взревел де Монфор, снова занося меч для нового, еще более размашистого удара.

Жиль де Лаваль ушел от удара, двигаясь с ленивой грацией хищника. Он заставлял де Монфора разворачиваться, тратить силы, кружиться на месте, словно медведя, которого дразнят собаки. Де Монфор снова ударил, Жиль вновь уклонился и легко прикоснулся мечом к бедру противника, где сталь доспехов сменялась кольчугой. В толпе, сначала затаившей дыхание, теперь прокатился откровенный хохот.

— Эй, сиятельный, ты что, мух отгоняешь? — пронзительно крикнул молодой парень с повозки.

— Маршал уморит его насмерть, пока тот в своих доспехах не сварится! — подхватил другой, и по площади понеслись насмешки.

Де Монфор, багровея от ярости и стыда, чувствовал, как тяжелые латы становятся его пыткой, а каждый промах лишь приближает его к изнеможению. Он тратил силы, а этот ходячий труп в стеганке, лишь копил их, и в его бледном, неподвижном лице читалась нечеловеческая решимость.

Каждый собравшийся понимал, что изящная игра в кошки-мышки не может длиться вечно, и рано или поздно она должна была перерасти во что-то более стремительное и кровавое. Жиль, все так же двигался с расчетливой экономией сил, его клинок то и дело находил прорехи в защите де Монфора, демонстрируя военное превосходство. И к молодому графу, на смену ярости постепенно приходило осознание неминуемого поражения, а затем и отчаянная решимость избежать его любой ценой.

Его лихорадочно бегающий взгляд, скользнул по краям площадки, где грязный, притоптанный снег смешался с землей и соломой, превратившись в мерзлую, зернистую кашу. Сделав вид, что окончательно выбился из сил, де Монфор пошатнулся и начал неуклюже отступать к самому краю огороженного пространства, к тому месту, где белый снег был особенно густо испачкан грязью. Его плечи сгорбились в преувеличенном утомлении, а меч опустился, словно он вот-вот готов был признать свое поражение.

— Неужели сдаешься, благородный рыцарь? — раздался крик из толпы.

Де Монфор наклонился, рукой в латной перчатке сгреб с земли ком мерзлой снежной крупы, и швырнул лицо Жилю.

«Ослепни, чертов еретик!» — проревел он мысленно.

Удар был точен. Ледяное крошево впилось в глаза Жиля. Он отшатнулся с глухим, сдавленным стоном, его меч бессильно опустился, а свободная рука яростно и беспомощно вцепилась в лицо. Мир погрузился в мутную, болезненную мглу, и герцог теперь лишь слышал нарастающий и возмущенный гул толпы.

На мгновение воцарилась оглушительная тишина, прерываемая лишь тяжелым, хриплым дыханием де Монфора и сдавленным стоном Жиля, ослепленного болью. Затем, словно сорвавшись с цепи, молодой граф, с лицом, искаженным гримасой ярости и страха, ринулся в атаку, поднимая свой клинок для одного-единственного, размашистого удара.

Мир для Жиля сузился до белой, жгучей агонии в глазах, но адреналин, вскипевший в крови, заглушил боль, обострив иные чувства. Он не видел надвигающейся смерти, но слышал движения соперника и его яростное, прерывистое дыхание.

Тело герцога сработало само — рука с мечом взметнулась вверх, инстинктивно находя ту единственную точку в пространстве, где на него должна была обрушиться сталь.

Оглушительный лязг, отозвался в теле Жиля, и его отбросило назад, заставив споткнуться о неровности грунта. Боль в плече, принявшем на себя всю мощь удара, пронзила его, но была тут же поглощена всепоглощающей волной воли к жизни.

— Стой же, проклятый! — завопил де Монфор, готовясь обрушить на Жиля новый удар.

Но Жиль не стоял на месте. Продолжая отступать, он двигался на звук, его ослепленная фигура изгибалась в уклонениях, которые казались толпе почти мистическими — он отшатывался, приседал, смещался в сторону, точно тень, ускользающая от солнечного луча. Его меч был уже не оружием, а продолжением слуха. Он вел свою игру, окончательно выматывая разъяренного, тяжело дышащего противника. Несколько драгоценных секунд, и жгучий туман перед его глазами начал понемногу рассеиваться.

Де Монфор уже не видел ничего, кроме обессилевшей фигуры перед собой. Его ярость, подпитанная страхом и унижением, дошла до предела, движения стали грубыми и размашистыми. Он с силой занес свой клинок для очередного сокрушительного удара.

И в этот миг мутная пелена перед глазами Жиля наконец рассеялась, превратившись из ослепляющего огня в терпимую, слезную дымку. Вся накопившаяся ярость и вся холодная решимость человека, у которого отняли все, кроме воли к жизни, сконцентрировались в одном движении.

Его тело взорвалось молниеносным выпадом вперед и вбок. Сталь, встретив на мгновение сопротивление колец кольчуги, проломила их и вошла глубоко в плоть.

Де Монфор замер, его широко раскрытые глаза, в которых еще пылала ярость, вдруг остекленели, наполнившись немым ужасом и неверием. Из его приоткрытого рта вырвался короткий клокочущий звук. Пальцы разжались, и клинок с оглушительным лязгом упал на окровавленный снег. Сначала Жюстин тяжело осел на колени, а затем, словно подкошенный, рухнул лицом в грязь, и его сияющие доспехи померкли.

На площади на несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина. Десятки глаз были прикованы к одинокой фигуре Жиля де Лаваля, стоявшего над поверженным врагом, и к темному, медленно растекающемуся пятну на песке. Правосудие свершилось.

Жиль стоял, тяжело опираясь на окровавленный клинок, его грудь прерывисто вздымалась, а в глазах, воспаленных и покрасневших от боли, медленно возвращалось осознание реальности — он был жив, а его клеветник лежал бездыханным у его ног. Его взгляд медленно поднялся и устремился на возвышение, где сидели судьи, и в этом было лишь требование, что было ему обещано.

Судья, слегка опешивший от такой стремительной и кровавой развязки, попытался сохранить благодушное выражение лица. Он тяжело поднялся, поправляя складки алой мантии, и его густой самодовольный голос разнесся над замершей площадью.

— Да возблагодарим господа за явленное чудо! — возвестил он, воздевая руки к небесам. — Воля его свершилась! Сила и истина были на стороне герцога де Лаваля, и в этом споре он побеждает! Отныне и навеки он оправдан и свободен от всех предъявленных ему обвинений! Да будет так!

Епископ, бледный и торжественный, поднялся следом и, простирая руку, осенил Жиля де Лаваля широким крестным знамением, шепча слова благословения, которые терялись в нарастающем гуле.

Толпа взорвалась. Но для Жиля этот гул сливался в единый отдаленный шум — он стоял, глубоко дыша, и смотрел в хмурое небо, чувствуя, как тяжелые цепи обвинений наконец размыкаются.

На самом краю площади, где толпа редела, уступая место грязному снегу и покосившимся домам, стояла небольшая группа людей, чье молчание было красноречивее любых криков. Бледная Анна, закутанная в темный плащ, замерла статуей. Клодетт всхлипывала, прижимая ко рту угол своего передника и беззвучно шепча слова благодарственной молитвы. Рядом неподвижно возвышался Клод Буле, и в его прищуренных глазах, читалась не радость, а холодное удовлетворение. Чуть поодаль, тесным кольцом, стояли его солдаты, их лица, обветренные и суровые, теперь освещались редкими, скупыми улыбками, и они переглядывались, коротко кивая друг другу.

Когда же слова «оправдан и свободен» наконец прозвучали, Анна вздрогнула, и ее тело внезапно обмякло. Она сделала неуверенный шаг вперед, и Клод Буле мягко поддержал ее за локоть.

— Видите, мадам, — негромко сказал он, — справедливость, бывает, и опаздывает, но не промахивается.

Но Анна уже не слышала его. Ее взгляд был прикован к одинокой фигуре на окровавленном песке. Отчаяние рухнуло, и ее хлынувшим через край чувствам не было названия — это была и дрожь облегчения, и страх, что это мираж, и безумная, почти невыносимая радость. Она просто смотрела, пытаясь привыкнуть к невероятной реальности, где ее муж был жив, свободен и победоносен. И впервые за долгое время она позволила себе ощутить, как лед в груди тает, уступая место робкому, но настоящему теплу надежды.

И в этот миг, когда гул толпы начал стихать, а небо над Нантом, казалось, вздохнуло с облегчением, произошло нечто, видимое лишь одному человеку. Жиль, все еще стоявший с затуманенным взором, вдруг почувствовал странную тишину и поднял голову.

Над площадью, словно из самого света, возникла фигура его первой возлюбленной. Не той, что горела в руанском пламени, а какой он запомнил ее в самые светлые дни: в простых доспехах, с лицом полным воли и мудрости. Ее прозрачный силуэт парил в воздухе, не касаясь земли, и от нее исходило сияние, подобное отсвету далекой звезды.

Она смотрела на Жиля, и в ее глазах не было упрека, лишь бесконечная благодарность. Ее губы тронула едва заметная улыбка, и герцог понял без слов: его долг перед ней исполнен. Затем ее взгляд скользнул через всю площадь, через головы невидящей толпы, и остановился на бледном лице Анны. В этом взгляде было столько нежности и покровительственной любви, что сердце Жиля сжалось. Он ощутил, как благословение перетекает от призрака к Анне, касаясь не только ее, но и не рожденного ребенка.

Потом призрачная дева снова посмотрела на Жиля, медленно покачала головой, прощаясь, и начала таять. Последним, что увидел Жиль, была ее улыбка, полная безмерного покоя, и он понял, что на этот раз, и навсегда, она обрела свободу.

… еще не конец