Глава 22. Стук со дна

Где-то под утро мне пишет Влад.

«прилетели. как ты?»

Я малодушно отвечаю:

«Все в порядке, удачи на игре»

Все ОЧЕНЬ не в порядке, но я не могу об этом сказать сейчас. Уж точно не перед матчем, который так важен для Влада. Им нельзя сегодня проиграть, если они хотят претендовать на что-то в этом сезоне.

А они хотят.

Влад хочет.

Так что… Пусть сыграет, а потом я все скажу. Или он сам все поймет.

Смешно, правда? Я все еще переживаю за него. Хотя и не должна, потому что он мне сделал так больно, что внутри меня теперь одна сплошная рана. Я ненавижу его и ненавижу себя. За то, что такая глупая. За то, что меня так легко оказалось купить. За то, что видела любовь там, где был голый расчет.

Я не сплю всю ночь. Не могу. Но, наверное, надо хотя бы попытаться уснуть. Я пытаюсь. Но под утро признаю свое полное поражение. Кажется, в аптечке было снотворное, которое выписывали бабушке. Интересно, у него не истек срок годности?

В тот момент, когда я копаюсь в аптечке, в дверь звонят. Сильно, настойчиво, агрессивно, а потом сразу стучат кулаком.

— Кто? — испуганно спрашиваю я, потому что наш глазок такой старый и там такое мутное стекло, что ничего толком не разглядеть, кроме силуэтов людей на лестничной площадке.

— Полиция.

Вроде к глазку даже подпихивают удостоверение, но видно плохо, так что я по сути верю на слово. И открываю.

Там и правда двое полицейских, а еще какая-то женщина с нервным лицом и огромный хмурый мужик. Увидев меня, женщина облегченно вздыхает:

— Ну слава богу, я уж думала, придется дверь вырезать! Мы к вам столько раз приходили, а вас дома ни разу не было. И телефон у вас выключен все время.

— Неправда, включен, — автоматически возражаю я.

— Я ж говорил, эта манда старая нам неверный номер дала, — грубо говорит ей мужик.

— Гражданин, давайте не выражаться, — одергивает его один из полицейских. — Мы вам больше не нужны, я так понимаю? Сами разберетесь?

— Подождите, да что тут происходит? — не выдерживаю я. — Что вам от меня нужно?

— Чтобы ты хату поскорее освободила, — хрипло говорит мужик. — И ключи давай.

— Вы с ума сошли? — я с ужасом смотрю на полицейских, но те уже поворачиваются к нам спинами и спокойно спускаются по лестнице, о чем-то друг с другом переговариваясь.

— Мы купили эту квартиру, — деловито поясняет женщина. — Вот договор купли-продажи, можете посмотреть. Две недели назад сделка была.

— Но этого быть не может. Это квартира моей бабушки! Она не могла вам ее продать! Она в больнице лежала, а позавчера…

— Ниче не знаю, сделка прошла по доверенности, все чисто, — хрипит мужчина, толкает меня плечом и по-хозяйски проходит в квартиру. Идет в зал, в спальню, потом на кухню… И все это не снимая обуви.

— По какой доверенности? — кричу я. — Я в полицию сейчас позвоню! Я…

— Не ори, — жестко бросает мне мужик. — Какая нахуй полиция? Все по закону, мы сами с мусорами пришли, видела же?

— Доверенность от вашей бабушки на ее подругу, — журчит мне в ухо женщина, которая как будто все еще пытается решить наш вопрос миром. — Марина Викторовна, кажется… Не помню уже. Милая такая женщина. Нам она сказала, что квартиру нельзя посмотреть и что там прописана внучка собственницы, которая против продажи. Вы то есть. Поэтому и цена такая низкая. Очень низкая! Ну мы и взяли, район-то отличный! И деньги как раз у Вити появились…

— Рот закрой, — ледяным тоном советует ей мужик. — Распизделась тут.

А потом поворачивается ко мне:

— А ты вещи собирай и вали. Мебель, если нужна, можешь вывезти — срок тебе сегодня до вечера. Потом позову своих пацанов и вынесем все на помойку.

Я стою как оглушенная посреди своей квартиры. Стоп. Не своей. Бабушкиной. А я бы унаследовала ее только сейчас. После смерти бабушки, потому что других родственников у нее не было. А сейчас она продана. По доверенности.

Откуда вообще взялась эта доверенность? Бабушка уже давно была в недееспособном состоянии!

Вот только…

Вот только у меня нет никаких документов, подтверждающих это.

В голове вдруг всплывает елейный голос сиделки Марины: «А вы, Алиночка, не оформляли через суд бабушкину недееспособность? Нет? Ну правильно, правильно, там столько заморочек! Зачем пожилого больного человека этим всем мучить?»

Марина. Сиделка. Все время с бабушкой. Листы эти в тумбочке, где бабушкиным почерком было что-то написано. Паспорт… Паспорт был у директора в кабинете, в сейфе. Мне отдали вместе с личными вещами. Чисто теоретически сиделка могла…

Я не обращаю внимания на своих незваных гостей, которые уже спорят насчет того, какого цвета в зале будут обои, и набираю номер директора пансионата. А через минуту узнаю, что Марина уволилась две недели назад. Поэтому я и не видела ее. Поэтому она и не пришла на похороны. Поэтому и…

Я кладу трубку не прощаясь и начинаю истерически смеяться. Боже, как смешно! Как смешно! Я в один момент оказалась без работы, без бабушки, без Влада и без дома. У меня нет ничего. Я бомж.

— Вам плохо? Может, вам вещи помочь собрать? — спрашивает женщина обеспокоенно, а потом совсем другим тоном интересуется: — А ключей у вас один комплект или второй тоже есть?

Я начинаю смеяться еще сильнее и смеюсь до тех пор, пока на меня не рявкает этот мужик, угрожая вызвать скорую, которая отвезет меня в психушку. После этого я быстро и молча собираю вещи. Один рюкзак и один чемодан. Четыре огромных коробки с фотографиями, моими школьными грамотами, бабушкиными украшениями, нашим фарфоровым сервизом и прочими вещами. Не настолько необходимыми, чтобы взять их с собой, но достаточно важными, чтобы не желать им оказаться на помойке. Коробки я отношу соседке тете Тане, которая была на похоронах и дружила с бабушкой. Она немного кривит лицо, но все же соглашается передержать мои вещи у себя в кладовке. А я…

Я беру рюкзак, чемодан и еду на вокзал.

Я знаю, что надо идти в полицию, писать заявление, рассказывать о мошенничестве и, наверное, судиться за квартиру.

Но нет сил. Никаких сил.

Я знаю, что Влад может продолжать давать мне деньги за то, что я с ним сплю. Он ведь хорошо ко мне относился. И если я ему сейчас позвоню и скажу, что мне негде жить, то он возьмет меня к себе. Как бездомного, но милого котенка.

Но я не хочу. Мне мерзко от того, кем я все это время была для него.

Я не ответила на два его последних сообщения и сбросила звонок.

Матч кончился. Они выиграли.

А я… Я проиграла. По всем фронтам.

Жалкая неудачница, которая даже бабушкино наследство не смогла защитить.

На вокзале шумно и грязно, но зато там можно затеряться в толпе людей, ожидающих свой поезд. Там есть розетки, где можно зарядить телефон. Там сухо и относительно тепло.

Я сижу на неудобном стуле, пью ужасный кофе, заедая его черствой булкой с повидлом, и смотрю вакансии. Мне нужна работа в другом городе, как можно дальше отсюда. Прямо сейчас нужна. Желательно с каким-то вариантом жилья, хотя бы на первое время.

Я листаю сайты так долго, что у меня начинают болеть глаза. А когда натыкаюсь на то, что мне нужно, даже не верю сначала.

Спортивный врач в детскую хоккейную школу.

Крохотная зарплата, среднеспециальное образование с опытом или высшее без опыта, город…

Я смотрю по карте. Далеко от Москвы. Значит, мне подходит. Теперь главное, чтобы я подошла им.

Я допиваю мерзкий кофе и отправляю им свое резюме.

***

— Ну наконец-то! — рявкает Влад, когда я беру трубку. — Алина! Что за херня? На сообщения не отвечаешь, на звонки тоже. Я же волнуюсь.

— Не волнуйся, — отвечаю я так спокойно, как будто ничего не произошло, но Влад, кажется, что-то чувствует по моему тону и настораживается.

— Тебе плохо? — спрашивает он озабоченно. — Черт, прости, я не подумал. Я в аэропорту уже, иду на парковку. Минут через сорок буду у твоего дома. Заберу тебя и поедем ко мне.

— Я не дома, — говорю я, глядя на грязное стекло тамбура. Здесь так ужасно пахнет сигаретным дымом, что в горле першит, но выбора у меня нет. В вагоне разговаривать было бы нереально, там слишком много людей.

— Не дома?

— Нет.

— А где?

— В поезде.

Повисает пауза, во время которой я успеваю досчитать до пяти.

— Я не понял.

— Я тоже не сразу поняла, — сообщаю я. — Когда пришла вчера в бухгалтерию за авансом, а мне сказали…

Дыхание сбивается.

Я делаю паузу, чтобы успокоиться и только потом закончить предложение, но договаривать нет нужды. Все понятно и так.

— Блядь, — тихо говорит Влад, и я слышу в его голосе и ярость, и страх, и вину, и еще что-то трудно определимое. — Блядь…

— Я помню, как ты говорил, что тебе проще покупать секс. Но это не мой вариант. Я так не могу. И не буду.

— Проблема только в этих ебучих деньгах?

— Проблема во вранье, — тихо говорю я. — В том, что ты сделал все так, как нужно тебе, не спросив меня. Не дал мне выбора.

«А еще я была в глазах всей команды твоей личной проституткой! Но кого это волнует, правда?»

Я жду, что Влад хотя бы извинится, но он как будто пытается убедить меня, что это я не права. И что ничего страшного во всем этом не было.

— Тебя ведь все устраивало, — выдыхает он. — Так какая разница?

— Есть разница.

— Куда ты едешь? — спрашивает Влад.

Я молчу.

— Ты ведь не можешь просто так взять и уехать! Алина!

— Могу, — отвечаю я.

— Да какого хрена! — срывается он. — Ну да, это были мои деньги, но это ведь ни на что не влияло. Какая разница, кто платил тебе зарплату? Тебе ведь нравилось все, что было у нас! Нравилось спать со мной! Почему сейчас ты психуешь и убегаешь?

— Потому что…

Потому что люблю тебя.

Нет, не так.

— Потому что я больше не хочу иметь с тобой ничего общего.

Повисает тишина, а потом Влад говорит сухо:

— Ясно.

И кладет трубку.

Вот и отлично. Вот и прекрасно.

Я иду обратно на свое место на боковушке, залезаю на верхнюю полку и забываюсь душным тяжелым сном без сновидений.

А через пару дней на перроне вокзала меня встречает седой невысокий мужчина в спортивной куртке.

— Алина Морозова?

— Да, здравствуйте! А вы…

— Андрей Юрьевич Кирсанов, тренер тех оболтусов, за здоровьем которых вы будете следить.

— Очень приятно! Я рада, что вы меня взяли, — искренне говоря я.

— Это нам надо радоваться, — он усмехается и извиняюще разводит руками. — На такую зарплату сложно найти хорошего специалиста, а кому попало я своих мальчишек доверить не могу.

Он забирает у меня чемодан и идет к машине — неожиданно это БМВ, хоть и не особо новая, но в отличном состоянии.

А пока я усаживаюсь впереди и пристегиваюсь, Андрей Юрьевич вдруг интересуется, резко переходя на «ты»:

— Что, серьезно в ЦСКА работала? Или приврала в резюме для красного словца?

— Правда работала. Но… не очень долго.

— А чего ушла?

— По личным обстоятельствам.

У тренера цепкий внимательный взгляд, которым он будто насквозь прожигает меня, но дальнейших расспросов, как ни странно, за этим не следует. Вместо этого он сам начинает мне что-то рассказывать. Про спортивную арену, про возрастные группы, про финансирование, гордо говорит про двух старших ребят, которых позвали в хорошие клубы, а потом неожиданно спрашивает:

— Хочешь глянуть на свое рабочее место? Нам до дороге. Я у арены тормозну, покажу тебе все, а потом до общежития подброшу. Но вообще тут близко, потом пешком сможешь ходить.

Если честно, я не хочу смотреть на лед или на кабинет врача — чего я там не видела? Я хочу помыться и выпить кофе. Но отказаться было бы невежливо, поэтому я соглашаюсь.

Зря.

Потому что первое, что меня встречает при входе в ледовую арену, огромная фотография Багрова на стене. Ему тут лет шестнадцать, не больше, но он все равно выглядит очень суровым, несмотря на юношескую мягкость черт.

Я молча пялюсь на фотку и ничего не понимаю. А потом перевожу взгляд на надпись «наши выпускники» и, кажется, потихоньку догоняю… Но это так невероятно, что мой бедный мозг отказывается в это верить.

— Мой ученик, — с гордостью говорит тренер, глядя на стену. — Такой талантливый парень! Вот сколько лет работаю, а никого способнее и упрямее Владика не встречал. Наизнанку готов был вывернуться, но забить гол. Нападающий от Бога! Да что я говорю, ты ж работала у них там. Сама все видела.

Я все еще молчу.

Нет, это уже даже не смешно.

Убежать от Багрова на другой конец страны, а в итоге зачем? Чтобы работать в хоккейной школе, где он вырос, общаться с его первым тренером и каждый день смотреть на его фотографию на стене?

Меня кто-то проклял? Почему это все вообще со мной происходит?

— Багров — хороший игрок, — ровным голосом говорю я. — Вы его отлично воспитали.

— Да я тут при чем? — машет рукой Андрей Юрьевич. — Я же так… как нянька в детском саду. Подтираю им сопли, учу стоять на коньках, а как только они на игроков становятся похожи, уже по нормальным клубам разлетаются. Так что, девонька, я себе особых заслуг тут не приписываю. Владик бы у любого тренера играл хорошо.

— Но он взял себе номер в вашу честь, — возражаю я. — Так что…

Я замолкаю, слишком поздно сообразив, что выдала себя с потрохами, а Андрей Юрьевич снова смотрит на меня своим фирменным тренерским взглядом, от которого хочется вытянуться в струнку.

— Личные обстоятельства, говоришь? — задумчиво спрашивает он.

— Именно, — Я прячу от него глаза. — Простите, а можем мы уже поехать в общежитие? Я очень устала с дороги.

И тренер кивает.