37. Когда уже не больно

— Сергей Юрьевич, там клиент буянит…

Я поднимаю взгляд на администратора и страшно жалею, что сменил персонал полностью две недели назад. Те ко мне с такими тупыми вопросами не бегали.

— И?

— Требует владельца.

— И?

Мальчик — администратор, имя которого я никак не запомню, а теперь, похоже, и не буду напрягаться, хлопает ресничками с полминуты и выходит.

Я ставлю пометку, чтоб завтра отправить его на увольнение. Эйчар взвоет, конечно, но пошла она нахер. Я ей слишком много плачу, чтоб слушать возмущения.

И вообще… Может, эйчара поменять?

Крамольная мысль, заманчивая.

Но проблема в том, что эйчар-то меня устраивает. Да и персонал она подбирает нормальный. Просто город у нас не то, чтоб огромный. А в нашей сфере вообще все друг друга знают. И мои последние кадровые перестановки, вернее, кадровый геноцид, у всех на слуху.

В «Гэтсби» просто никто не хочет идти работать. Из прежних сотрудников одна Ирина-бухгалтер, бессменная. И сама эйчар Тамара.

Но мне плевать. Мне вообще на все плевать с некоторых пор. С некоторых конкретных пор.

Я перевожу взгляд на экран ноута, где наглый татуированный рэпер лижет шею моей сестренки.

И глаза привычно заволакивает мутью.

А мне бы нельзя. В этот раз нельзя.

Когда две недели назад появилось первое такое видео, я как раз геноцид персонала и устроил.

Разъебашил всех. Докопался до каких-то салфеток в зале, а потом понеслась душа в рай.

Тамара потом долго выговаривала. И довыговаривалась до того, что я и ее уволил.

И послал нахер. Но она лишь презрительно хмыкнула, выгнула соболиную бровь и, надменно заявив: «Проспитесь для начала, Сергей Юрьевич», удалилась из кабинета, цокая каблуками.

А я вызвонил Даню, и мы с ним долго пили в кабинете. Даня ни о чем не спрашивал, пиздел о какой-то лютой хрени, типа весенне-летнего пробега на байках по Европе, про свою мелкую, которая типа научилась улыбаться и явно его мудацкую рожу отличает от других, про успехи сына в борьбе, про бизнес, где все прямо сбесились, и заказы прям валятся, и все это одновременно…

Я его слушаю, слушаю, слушаю… И чувствую, как желание все раздолбать уходит прочь. Заменяется чем-то остро-горьким. Чем-то, что имеет вкус обреченности.

Потому что смысл все ломать, когда уже основное сломано? То, что еще толком и не построено было?

Смысл?

Моя девочка уехала. И не звонит. И не пишет. И на шоу у нее какой-то мудак татуированный шею лижет.

А я смотрю. Просто смотрю. И, наверно, должен быть рад, что у нее все хорошо, что она счастлива?

Ведь я же ее люблю? Да?

А когда любят, желают счастья?

Тогда почему я желаю сдохнуть татуированному рэперу, взорваться павильону, где снимают шоу, сгореть всей этой гребанной Москве?

И самой Татке я желаю оказаться подо мной. На коленях. И чтоб я ее наказывал. Смотрел, как слезы текут по щекам. И наказывал.

Членом в рот, ага.

А потом развернул бы спиной к себе, и еще раз наказал.

А потом…

Черт!

В этот момент я обычно либо шёл в зал и до охерения бил грушу, либо шел в душ и дрочил. Настроения мне это не поднимало, накала жести в голове не сбивало. И легче… Нет, не становилось.

Я представлял себе, как еду в эту поганую Москву, забравшую у меня самое дорогое, что было в жизни, как врываюсь в этот павильон, по пути от души вламливая всем, кто остановить подумает. Как нахожу Татку, и рядом этого татуированного ублюдка, это непременно. Смачно отовариваю по носу, так, чтоб не ходил потом таким красавчиком, а потом взваливаю свою собственность на плечо, как средневековый варвар, и утаскиваю ее прочь. Наплевав на визги. Привожу домой… И да. Наказываю.

По разным сценариям. Разнообразным. Но все двадцать один плюс. Или выше рейтингом.

Потом я обычно вспоминал ее глаза чистые, как она на кухне тогда на меня смотрела. И бекон жарила.

И я, полностью готовый в тот момент поступить так, как мне хотелось, остановился. И словно волна горячая ударила по сердцу.

Сучка мелкая, когда она успела туда пробраться? Так пробраться?

Я же не могу смотреть на нее!

А она — не понимает!

Не понимает, что творит со мной!

Потому что она — маленькая. Такая чистая, такая…

Какого хера я рядом? Какого хера мешаюсь?

Я, мне кажется, уже тогда отпустил ее. Ту, так я думал, что отпустил.

До последнего думал.

А потом на вокзал ехал, в последний момент сорвавшись. И, как в плохом кино, вслед поезду уходящему смотрел.

Не плакал, конечно, нет.

Но, сука, сердца не чувствовал. Опять.

— Нахрена вообще отпустил ее, если все так? — неожиданно спросил тогда, во время пьянки, Даня, прервав рассказ о науке смены памперсов у полумесячного младенца.

— Потому что она хотела.

— Ну… Был же какой-то другой вариант? Можно же было не рвать все вот так?

— Не было. И вообще. Уж кому бы говорить, а?

На это Дане ответить было нечего, потому что сам в свое время с Ленкой столько времени растанцовывался, что вся байкерская тусня ржала.

— Ну теперь езжай, забирай ее.

— Ей там хорошо. Она — на своем месте.

— И че? Будешь ждать, когда она с этим утырком потрахается? А то, может, уже трахается?

После этого Дане пришлось резко вскочить и отпрыгнуть в угол комнаты, потому что я рванул неожиданно. Но к тому моменту во мне была бутылка коньяка, так что бросок получился слегка неточным.

Даня постоял надо мной, задумчиво разглядывающим потолок кабинета, покачал головой.

— Давай, Серый, приходи в себя. А то так все проебешь. И бизнес, и друзей.

И ушел.

Потом мы, естественно, поговорили, и я попросил прощения. Но саму ситуацию это не изменило.

Ее ничего не могло изменить.

Я ставлю на повтор видео с лижущим шею сестренки утырком, сжимаю и разжимаю кулаки.

А потом из зала звучит выстрел.

Ох ты ж нихера себе, клиент развеселился!

Я несусь на выход даже радостно, потому что черную злобу надо выплеснуть.

А тут такой повод, такой повод!