Часть 2

– …тихо, Тенька, не скули, сейчас молока налью…

Я осторожно приоткрыла глаза и снова закрыла из-за рези в глазах, хотя в сторожке было пасмурно. Лишь одна свеча на столе горела, освещая неровным желтым светом мою убогую конуру. Тенька тявкнула, Саяна каркнула, и я снова подняла веки. И с изумлением воззрилась на мальчишку Таира.

– Очнулась? – обрадовался он. – Ну, наконец-то! Я уж думал, ты никогда в себя не придешь!

– Ты здесь откуда? – хрипло прошептала я. И закашляла.

– Я ж тебя искал, а потом ворону увидел, она меня к твоему домику и привела, – мальчишка вздохнул. – А ты лежишь, и крови река. Я уж думал, лиходеи напали, убили.

– Да уж, лиходеи… – прошептала я. – Воды дай.

Он поднес осторожно к моим губам кружку, и я с наслаждением отхлебнула.

– Я ж уже думал Лельку не слушаться, в деревню тебя нести, – как ни в чем не бывало продолжил Таир. – Все делал, как она велела, а ты все в беспамятстве! Три седмицы уже!

Я водой поперхнулась, закашлялась.

– Какую Лельку?

– Так сестрицу твою! – округлил глаза мальчишка. – Лельку! Ту, что в березе живет! Запамятовала, что ли?

– Ты видел Лелю?! – изумилась я. Попыталась сесть, но в груди заныло, заболело, и паренек придержал меня за плечо, глянул грозно, по-взрослому. – А ну, лежи! Куда вскочила? Зря я, что ли, тебя выхаживал?

У меня просто рот открылся от услышанного. Да так, что никак закрыть не могла.

– Таир… – слабым голосом протянула я. – А ты меня какой видишь?

Он смутился, даже чуть покраснел.

– Нормальной, – буркнул парень. – Две руки, две ноги. Голова. Рыжая.

– А рога? – шепотом уточнила я. – А хвост?

Он озабоченно потрогал мой лоб, веко мне оттянул, заглянул, поморщился.

– Ох, беда с девкой… – словно не мальчишка, а старый дед, протянул Таир. – Умом тронулась.

Я подняла руки, осмотрела свои черные когти, носом с бородавкой повела. Дела…

– Таир, а тебя не смущает, что Леля в березе живет? – еще тише поинтересовалась я.

Парень мне заботливо так тряпицей лоб протер, повязку на груди осмотрел, хмыкнул довольно. И пожал плечами беззаботно.

– Не-а. Я с младенчества такой. Вижу то, что другие не видят, так что ж? Лелька хорошая, веселая, хоть и береза. А у нас в замке дед живет, во то хрыч! Как начнет ругаться, уши в трубочки закручиваются. Но его тоже никто, кроме меня, не слышит.

Я только глазами хлопала от изумления. Понятно, что у мальчишки сила светлая да душа чистая, вот он суть и видит. Таких знахарей на земле мало совсем, может, и вовсе Таир – последний.

– Ты обо мне говорил кому-нибудь? – прохрипела я.

– Что я, совсем глупый? – обиделся парень. – Да и Лелька строго-настрого запретила! Только не сказала, что с тобой приключилось. Переживает сильно.

Я все-таки приподнялась на локтях, села. Осмотрела свою повязку на груди. Это получается, что паренек меня перевязывал, пока я тут без памяти была? Переодевал? Он, кажется, понял, о чем я думаю, покраснел отчаянно, словно маков цвет, а потом вздернул подбородок.

– Я и за мамкой ухаживал, когда она помирала, – хмуро выдавил он. – Не впервой мне. Хорошо хоть ты очнулась, это все Леля мне говорила, чем тебя поить и что делать. И ничего в тебе необычного нет, все как у всех.

– Тебе-то откуда знать, как у всех? – снова округлила я глаза. Нет, этот мальчишка меня точно с ума сведет! – Мал еще, чтобы знать что-то!

– Я не ребенок! – надулся он, сверкнул гневно очами, а они у него зеленые, словно слива незрелая. – Пятнадцать весен встретил! Мужчина уже!

– Мужчина, мужчина, – улыбнулась я. – Самый настоящий.

Он посмотрел с подозрением – думал, насмехаюсь, но потом успокоился и тоже улыбнулся.

– Ты лежи, а я пойду Лелю проведаю, обрадую! Больно уж она волнуется!

– Веточек сухих много стало? – вскинулась я.

– Нет, пара всего… – негромко сказал Таир. Помялся, видимо, спросить хотел, но не стал, махнул рукой. Натянул шапку беличью и старый овчинный тулуп, потоптался на пороге.

– Только вставать не вздумай! – наказал строго. – Я вернусь, кормить бульоном буду!

– Дома тебя не хватятся, кормилец? – не удержалась я.

– Не-а, – ухмыльнулся мальчишка. – Там до меня дела никому нет. А вставать не смей! Или тебе… – он снова потоптался, – по делам надо? Ну… по надобности?

– Не надо, – хмыкнула я, а паренек снова покраснел.

Тенька рыкнула довольно, облизнулась. И за мальчишкой потрусила. Я же говорила, что она за молоко душу продаст, а этот паршивец ее каждый день поил, видимо… А я на стену откинулась и задумалась.

Безотчетно как-то тронула колечко на груди. Так и висело там. Не забрал, значит, служитель. В груди заболело, и не от раны. Что уж тут говорить, сердце он мне ранил, да не клинком.

И от этой боли ни настойками, ни травками не излечиться.

* * *

Мальчишка вернулся через час, отряхнул подошвы от снега, похлопал руками по тулупу. И по-свойски в лачугу прошел, загремел в закутке тарелками.

– Кормить буду! – известил он.

Я усмехнулась. Да уж, хороша ведьма. То служитель в моей норе хозяйничает, то мальчишка пришлый. Эх, нелегкая, ведьмы путной – и то из меня не вышло!

– Из чего суп? – хрипло спросила я, когда паренек присел рядом с тарелкой.

– Курицу купил, – обрадовал он, деловито окуная ложку во вкусно пахнущую похлебку. – Лелька сказала, где у тебя монеты лежат.

Я снова чуть не поперхнулась.

– Да я немного взял! – обиделся Таир. – Тебя ж кормить надо? Надо! А чем? Я стреляю не очень, попытался твоим арбалетом зайца подстрелить, да все мимо. Ну, Леля и надоумила. В деревне теперь все покупаю.

Я осторожно проглотила сытный бульон. Кивнула одобрительно, и мальчишка зарделся. Но тут же снова нахмурился – видимо, считал, что так взрослее выглядит. Вот несмышленыш…

– Что еще в лесу видел? – думая, что уже ничему не удивлюсь, спросила я.

– Деда бородатого, – принялся перечислять мальчишка, не забывая подносить к моему рту ложку. – Лелька говорит, лесной дух это. На камердинера нашего похож, тот тоже сидит в своем закутке и глазами зыркает. Еще девчонок в озере. Вот красотки! К себе звали, но я не пошел, чего я в озере забыл? Да еще зимой. Вот летом схожу… Еще нечисть какую-ту в дупле, на пригорке, вот то страшилище! Ты видала? Я думал – еж, а оно с глазами да носом человечьим, старушка будто! И шипит, как кошка рассерженная! А я чего, я только посмотреть хотел, что за чудо такое! Ну, еще тетка какая-то у порога долго стояла. Белая вся, глаза холодные такие, хоть и улыбнулась мне. Я ее в дом пригласил, чаем горячим согреться, так рассмеялась, ушла. Знакомая твоя?

– Таииир!!! – застонала я, не выдержав. Как же с такой силой да без знаний совсем? Он же клад настоящий, все видит, примечает, а не знает ничегошеньки. – Зимушка то была…

– Ух ты! А я-то думаю, чего бледная такая, захворала, что ли? Ну как наша кухарка Фроська, когда лихучей заразилась. Тоже лежала белешенькая, а раньше-то такой румяной была! Ты ешь, не отвлекайся!

Я уставилась на него во все глаза. Вот уж диво, а не мальчишка. Другой бы от изумления на пол упал, а этому хоть бы хны. Что Зимушка, что водяница, ничем не проймешь!

От густого супа глаза стали слипаться, и Таир заботливо поправил мне подушку.

– Ты спи, спи, – велел он. – А я тут в углу, на тюфяке… вдруг ночью хуже станет? Пригляжу…

Я улыбнулась, прикрыв глаза. Несмышленыш…

* * *

Рана, хоть и заговоренная, заживала плохо. И то понятно: такой клинок убивать сделан, наносить раны смертельные, а я выжила… О служителе старалась не думать, хоть и получалось плохо. Таир, когда видел, что я совсем в тоску впадаю, ладошкой своей мне лоб накрывал, думал, что просто успокаивает. А я чувствовала, как сила его светлой души смывает мою боль, словно поток полноводной и чистой реки.

Вставать я стала не скоро, да и ходила по чуть-чуть. Первый раз вышла из сторожки и зажмурилась. Прошла за калитку, прислонилась к заборчику. Крепкий, не шатается, как раньше. Спасибо служителю… Снег лежал белым покровом, Зимушка хозяйничала уже полноправной и рачительной хозяйкой. Наткала белого полотна, укрыла окрестности, занавесила мне оконце ажурным кружевом, узором снежным. Расшила серебром и перламутром стволы деревьев, слюдой прозрачной скрепила озера…

Лесной дух обрадовался, что я вернулась, прибежал жаловаться. На лиходеев, на болотницу, что снова расшалилась, на волков осерчавших. На Северко, что молодые елочки поломал. На ненастье, что седмицу бушевало. Я слушала, головой кивала, а сама мыслями далеко была. Таир пришел, глянул строго.

– Ты, дед, Шаиссу не тревожь, – распорядился он ошалевшему от такой наглости духу. – Не видишь, что ли, слабая она еще? Сам разберись, чай не маленький! Вот уж надумал, на девчонку свои проблемы вешать! Негоже!

Я хмыкнула в пуховой платок, которым укуталась. Лесной дух посмотрел на меня жалобно, подумал и обратно в свою нору уполз. Обиделся. Эх, придется потом перед стариком каяться… да и ладно. Поправила тень, скрывающую лачугу, чтобы не набрел никто по случайности, и снова на тюфяк свой ушла.

И все же хоть и не скоро, но я выздоравливала. Сходила к Леле, пошепталась. Березонька сонная зимой и, когда я явилась, лишь улыбнулась, ветвями взмахнула приветливо. Я любовно ствол ее погладила, щекой прижалась.

Таир рядом топтался, хмурил темные брови, поправлял лохматую шапку, что норовила ему на глаза свалиться.

– А чего это с ней? – громким шепотом, не удержавшись, спросил он. – Заколдовал кто?

– Заколдовал, – вздохнула я. Села на пенек рядом с березой, подперла щеку кулаком.

– А ты чего, расколдовать не можешь? – Мальчишка устроился рядом, прямо в сугроб, возле моих ног. – Лелька сказала, что ты ворожиха. Да я и сам понял!

– Не могу, – задумчиво рассматривая заснеженный и притихший лес, пояснила я. – Сил таких нет. Да и нельзя. Я заслужила свою участь, а Леля… – посмотрела грустно на поникшую березку. – А Леля за мои дела поплатилась…

– Чем же ты заслужила? – вскинулся мальчишка. – Да ни в жизнь не поверю! Ты же добрая, помогаешь всем, я знаю! Мне дед рассказывал. Ну, который лесной дух.

Я удержалась от желания поправить ему шапку, как маленькому, да тулуп до шеи застегнуть, чтобы не замерз. Обидится ведь.

– Заслужила, – твердо повторила я. – Проклятие наложила черное. Участи хуже смерти пожелала… За дело, да только от того не легче. А платить за все приходится, Таир. Эта моя плата. Такое заклятие нельзя просто так сделать, отдать что-то нужно. Можно у других забрать. А я – у себя…

Поднялась тяжело и все же, не сдержавшись, поправила пареньку шапку. Он смотрел широко распахнутыми глазами, даже на мой жест внимания не обратил. Леля прошуршала веточками, вздыхая.

– Так что же, совсем нет выхода? Как же так? – звонко, по-детски воскликнул он. Я щелкнула его по носу.

– Есть, Таир. Плату отдать, срок свой отслужить. Вот я и отдаю. Понял?

– Понял, – серьезно кивнул он. Помялся, утаптывая снег валенками. Вскинул свои глазищи и добавил уверенно: – А Лельку мы вернем. Негоже ей засыхать. Хорошая она, смешная, девчонка совсем. Вернем.

Говорю же, несмышленыш.

* * *

Зима стала к исходу клониться, когда я окончательно в себя пришла. Рана в груди затянулась белесым шрамом, тревожить перестала. Но сердце болело. Мальчишка так и жил со мной, несколько раз я пыталась его прогнать, объяснить, что негоже ему у ведьмы полы мести, а он только смеялся. А глаза как у подзаборного пса, что смотрит на человека тревожно: ударит сапогом или в дом возьмет, пожалевши?

И прогнать его решительно я просто не могла.

А он и рад-радешенек, хватался за любую работу, бестолково порой пытался мне помогать, а вечерами сидел у ног, слушал с открытым ртом. А я смирилась: раз нашел дорогу ко мне, знать, не случайность. Да и не бывает ничего случайного, все для чего-то. Уж не знаю, правильно ли, но стала я мальчишку потихоньку обучать. Особенно после того, как пронеслась Весенняя Дева по лесу, а я выскочила ей поклониться. И Таир следом, куда ж без него.

– Вот это пригожая девица, – одобрительно поцокал он языком, беззастенчиво рассматривая румяную деву. – И губки бантиком, и щеки свекольные, и волосы золотые, все как я люблю! Такую и в жены взять не стыдно!

Дева похлопала глазами изумленно, да как начала хохотать. Да так, что медведь в берлоге заворочался, просыпаясь, лед на озерах треснул и почки надулись, забурлили деревца соком пробуждения. Да только не срок еще.

Я Таиру по загривку треснула, Деве поклон отбила земной.

– Глупый он еще, ученик, – пояснила я.

Мальчишка насупился, поскреб затылок.

– Хорош ученик! – звонкой капелью да трелью птичьей отозвалась Весенняя Дева. – Держи вот, подарочек!

И снова захохотала, сняла с головы зеленую ленту, протянула. Таир подмигнул ей – вот гаденыш, – а потом еще и поцелуй воздушный послал! Ну сладу нет с мальчишкой! А Дева поправила платье красное и косы светлые, пришпорила белого жеребца да унеслась.

А я, нахмурившись, осмотрела паренька. Таир сконфуженно потупился.

– А чего? Я ж как лучше… – И вскинул на меня хитрющие глаза: – Ты не серчай, Шаисса, хороша девка была, да ты все равно лучше! У тебя и глаза ярче, и косы длиннее! И статью не обижена…

Я испуганно зажала мальчишке рот рукой, оглянулась. Услышит Весенняя Дева, будет мой лес до сенокоса стороной обходить! Вот же дурень! Но после этого решила, что надо Таира хоть как-то просветить и силу его направить. А то еще наворотит дел по дурости!

Так что вскоре мальчишка уже не несся за Зимушкой по лесу, не предлагал ей чайку горячего, на травках настоянного для согрева. А просто кланялся и шел дальше. Хоть и сокрушался в голос, что больно бледна девка, за что получал от меня затрещины. Впрочем, Зимушка только улыбалась. Даже Северко, с которым я воевала столько лет, мальчишку не трогал, усмехался в бороду, обходил стороной. А ведь меня в свое время как только не изводил – и с ног валил, и деревья ломал, на крыльцо набрасывая и дверь подпирая, и озера летом льдом сковывал так, что водяницы верещали! Лесной дух – и тот его побаивался, а мальчишка глупый враз сладил! Я вздыхала только, на это глядючи.

Жизнь вошла в свою колею, покатилась, как скрипучая телега, неспешно да уверенно, но спокойствия в моей душе не было. Напротив, тревога лишь нарастала с каждым днем, приближавшим к весне. И причиной тому было… колечко. Потому что звездочка на бирюзе тускнела, угасала. А это значило… Ох, как больно было от осознания того, что это значило!

И когда на озере лесном запели водяницы, я не выдержала и стала собираться. Кожух натянула, шалью волосы накрыла, клюку взяла.

– Ты куда? – вскочил Таир с тюфяка, захлопал сонными глазами. – Я с тобой!

– Сиди тут, – строго приказала я. Да еще и привязала мальчишку путами невидимыми, чтоб не вздумал за мной ходить.

Пошла по кривой дорожке, между сосенками, прислушиваясь, как лес шумит недовольно. Знал, что дурное я задумала, вот и беспокоился. Только березонька моя молчала, Леля проводила грустным взглядом, но и веточкой не шевельнула. Знала сестричка, что по-другому я не смогу.

Вышла я на полянку к вековому дубу. Снег здесь лежал еще плотным настом, да и я еще потопталась, ровняя. Круг очертила защитный, ножи крестом воткнула и кровушки своей в центр накапала. И села ждать, когда явится. Не сам, конечно, тень только, да и того хватит. Даже придремывать начала, когда зашипел голос гадюкой, заскрежетал да завыл так, что хотелось уши ладонями зажать.

– Зачем звала, ведьма? – с насмешкой спросил Шайтас. – Или решила ко мне в услужение перейти? Так давно жду.

Я выпрямилась, глядя, как демон слизнул раздвоенным языком мою кровь со снега, зажмурил красные глаза от удовольствия. Промолчала, а демон рассмеялся.

– Глупая Шаисса! Вижу, вижу, что сердце твое опалено, трепещет, страдает… Кровушкой истекает. Думал, ты умнее, да и тебя не миновала эта отрава, что людишки любовью зовут!

– Не ты ли поспособствовал? – глухо отозвалась я. – Не ты ли служителя к моему порогу привел?

– Может, и я, а может, судьба, кто знает? – усмехнулся демон, сверкнул красными глазами. А я на дуб оглянулась. Здесь силы живой много было, держала она демона внутри круга, но все равно затягивать разговор не стоило. Позвать зло не трудно, трудно обратно отправить.

– Отпусти меня, – хмуро сказала я.

Шайтас оживился, склонил рогатую голову, хвостом подбородок подпер.

– И заплатить готова?

– Чего ты хочешь?

Он снова захохотал так, что засохли веточки на дубе, осыпались пеплом.

– Знаю, зачем тебе свобода, – разинул Шайтас клыкастую пасть. – Ильмира спасти хочешь. Так забыл он тебя, ведьма. Сама уговор озвучила: уйдет раньше срока – про все забудет. Так что не было в его жизни ни тебя, ни твоего леса. Никогда, – демон обошел по кругу, принюхиваясь. – Но я тебе свободу дам. А плату… – из красных глаз капли багровые потекли, кровь его жертв и загубленных душ, – плату назначу. Иди к служителю, ведьма. Если вспомнит он тебя и суженой назовет над цветком папоротника, все свободны будете. Не потревожу больше. А если нет… – Слезы кровавые зашипели на мохнатом лице демона, свернулись черными змеями, поползли по телу. – А если нет, все – мои! Навсегда! Принимаешь договор?

Ох, чуяло мое сердце подвох, но, не глядя, даже ощущала, как гаснет звездочка. Только потому Шайтас и не смог служителя забрать, что кусочек души его у меня остался. Демон скалился, бил хвостом по бокам, принюхивался.

Трудный выбор, да есть ли он вообще? Ильмир где-то с каждым днем все чернее душой становится, я и не живу вовсе.

– Согласна, – подняла я голову. – Но распорядиться чужой душой не могу, своей только. Лелю и Ильмира отпустишь, как бы дело ни повернулось.

Шайтас зашипел, гадюки на его голове на хвосты встали от злости. Но больно кровь моя демону понравилась. Давно он меня к себе зовет… Или уверен был в исходе.

– Хорошо, – рявкнул он, и упало с неба воронье. – Их отпущу. А ты мне служить вечность будешь, Шаисса! – и захохотал.

– Не твоя еще, подожди веселиться, – мотнула я головой и нахмурилась.

– Так недолго осталось! – Он подошел вплотную к линии на снегу, так что я заволновалась, как бы не выбрался. Но, кажется, Шайтас был готов подождать. Облизнулся предвкушающе, прищурил кровавые глаза. – С восходом солнца станешь свободна, ведьма. Срока тебе до первого цветка папоротника. Только…

Я голову вскинула, ожидая каверзы. Так и есть…

– Только пусть он в тебе суженую признает и полюбит в обличье другом, – оскалился демон. – Докажет, что не коса рыжая и стать женская поманили, а душа твоя.

Я повела длинным носом, осмотрела хмуро грязные ладони с когтями.

– Человеком будешь, – усмехнулся демон, – человеком…

Я кивнула, посмотрела с тревогой на дуб, который уже с одной стороны без ветвей остался, лишь грязные хлопья пепла на снегу.

– Согласна, – сказала я и ножи выдернула, завертелась, завыла, дверь закрывая. Тень Шайтаса хохотала, шипела змеями, скребла когтями да скорое свидание мне пророчила. Но я не слушала.

* * *

Когда вернулась, Таир по сторожке бегал беспокойно, Саяна каркала, а Тенька под лавку забилась и скулила. Тоже мне, грозная хлесса!

– Ты где была? – завопил мальчишка, стоило порог переступить. – Жуткое что-то творится! Лес шумит, ветер воет, пауки по стенам ползут, мыши летучие со скал налетели! И в окно нечисть скребется, зовет меня голосами разными! Думал, сожрали тебя уже!

Я кивнула на арбалет, который висел за его спиной, кухонный нож в одной руке да горшок печной в другой и хмыкнула.

– Никак спасать собирался, – улыбнулась я и села устало на лавку. – Все уже, утих лес… и зло ушло. Пока двери открыты – не удержать нечисть, лезет в наш мир. Не бойся, спать спокойно будем.

Таир кивнул и нахмурился, предчувствуя, что я не все сказала.

– Уйду завтра, – не глядя на мальчишку, бросила я. – Далеко. А ты должен домой вернуться. К дядькам. Слышишь меня?

– Куда уйдешь? – растерянно спросил он.

– Далеко! – раздраженно оттого, что жалость сжимала сердце, рявкнула я. – А ты домой…

– Я с тобой, – мальчишка смотрел в стену, сжимал в руке горшок и хмурил густые брови решительно. И так трогателен был в этой беззащитной решительности, что я снова отвернулась. Тенька из-под лавки вылезла, встала рядом с пареньком, пасть зубастую раззявила, словно в поддержку. Предательница.

– Нельзя! – взглянув на насупленного мальчишку, я вздохнула. – Таир, миленький, ну куда со мной? Я сама не знаю толком, куда иду и зачем, а ты со мной…

– А я помогу! – обрадовался он. – Вместе-то мы придумаем, да? А вдруг с тобой случится что-то? И как же ты без меня, одна? Я тебя защищать буду… А если чего, я и выхаживать могу, доказал ведь! Куда же ты одна? Не пущу…

Я совсем затосковала. И вот что с этим несмышленышем делать? А еще и Теньку с Саяной не бросить. Ворона старая и бескрылая, погибнет, да и хлесса щенком ко мне прибилась, привыкла…

– Ладно, – сдалась я. – Спать ложись. Утром думать будем.

– Но я…

– Спать!!!

Тенька рявкнула и снова залезла под лавку, ворона в угол забилась. А я отвернулась к стене, делая вид, что не слышу жалостливых вздохов мальчишки. Тот поворочался на тюфяке, да и уснул. А я еще долго лежала, зарубки рассматривала. Если бы не уговор с Шайтасом, то к следующему цветению вереска стала бы свободной. Но к осени от души Ильмира ни кусочка не останется…

* * *

Проснулась, когда солнышко даже край земли еще не позолотило, встала тихонько. Таир посапывал, раскинув в стороны руки, рядом Тенька свернулась. Саяна посмотрела на меня с притолоки желтым глазом да снова задремала. А я шаль накинула и за порог пошла. Лес стоял притихший, промозглый еще, но уже пах влажной землей и травой под ней, обещал через пару седмиц раскинуться на полянках пестрым ковром медуниц, закапать из срезов березовым соком и запушиться шариками вербы. «Скоро», – шептал мне лес, и я улыбалась этому обещанию. Это время для меня всегда было самым любимым, самым дорогим сердцу, это время обещания нового. Время, когда понимаешь, что еще одна зима закончилась, а впереди столько солнца и цветения трав, и сочной малины, и облаков, плывущих в синеве неба… Хорошее время.

Шла я прощаться.

Обошла полянки, потрогала рукой шершавую кору, прикоснулась к кустарникам. Пеньки мшистые, коряги и валежник, берлогу медвежью, норы и гнезда. Всем поклон отвесила, у всех прощения попросила. Ухала сова, полеты наши вспоминая, выл волк, смотрели из чащи глаза звериные. Свидимся или нет, а старалась я им защитой быть и помогала, как умела.

Попрощавшись, пошла по тропке к озеру. Ледок еще не сошел, лишь поломался. Я присела рядом, провела рукой, и под ладонью моей встала льдина стоймя, заблестела серебром. Как раз и первый луч верхушки осветил, сполз ниже, отразился в моем зеркале.

Я смотрела внимательно, как волосы пегие серо-русыми становятся, как исчезают бородавка да метки ведьминские, как из глаз желтизна уходит. Не обманул демон, человеком стала. Да не собой. На рыжеволосую Шаиссу нисколько не похожа, смотрела на себя новую, но не узнавала. Волосы пепельные, глаза цвета блеклого да неопределенного, то ли голубые, то ли серые, лицо бледное, словно и солнца не видевшее. Все в моей новой внешности непримечательное было, обыкновенное, мимо пройдешь – не заметишь, спросят – не вспомнишь. Не отталкивает и не притягивает, никакое…

Вздохнула, убрала ладонь с льдины, и упала она, разбилась на кусочки.

И тут…

– Шаисса?

Я вскинулась. Обернулась. Стояла она, растерянная, дрожала в домашнем легком платьице. Конечно: какой обличье сменила, такой и осталась моя сестрица! Словно за восемь лет и не изменилось ничего! Ни на день Леля не повзрослела, такой же девчонкой голубоглазой осталась! Раньше между нами два года разницы было, а теперь десять! Для меня время прошло, а для Лели – нет.

– Шаисса? – неуверенно повторила она, мелко дрожа на стылом ветру.

Я очнулась, бросилась к ней, сдергивая пуховую шаль и укутывая сестренку.

– Лелечка! Душа ты моя, сестричка ненаглядная! Как же я рада тебя видеть!

Сестра растерянно хлопала глазами, озиралась, и я потащила ее к домику.

– Идем скорее, замерзнешь!

– Что ж ты наделала? – слабым голосом спросила она, покорно переступая ногами.

– Потом! Все потом, моя хорошая! – Я рассмеялась от охватившего меня счастья, не удержалась, стиснула ладошку сестрички. – Голодная, наверное?

В лачугу я ее затащила и, все еще не веря, стала ощупывать, тискать, как в детстве. Лелька покорно терпела мои объятия, хоть и морщилась. Таир проснулся, сел на тюфяк, зевнул во весь рот. И вскочил, кинулся к нам.

– Лелька, ух какая ты! Пригожая!

Сестрица зарделась под взглядом паренька, потупилась, но тут же нос задрала.

– А ты без шапки не так на лиходея смахиваешь, даже ничего будешь!

– Да за меня сама Весенняя Дева не прочь замуж выйти, а ты говоришь – ничего? – возмутился Таир.

– Ты ври, да не завирайся, – звонко отбила Леля и фыркнула: – Вот же баечник! Горазд сочинять! То у тебя кони крылатые, то птицы огненные, а теперь еще и Дева на посылках! Врушка!

– Это я-то сочиняю?!

Я села на лавку и всхлипнула, так Леля с Таиром разом замолчали, переглянулись испуганно. А я рукой махнула:

– Это я так… соринка попала. На стол накрывайте…

Задавать вопросы сразу эти двое не стали, хоть и косились на меня недоуменно. Во взгляде Таира особого удивления не было – видимо, мальчишка видел меня прежней, настоящей. С Лелей они поладили, хоть и подначивали друг друга постоянно. Пока они снедь на стол собирали, я сидела на лавке, задумавшись. Решала, что дальше делать. Таир остановился рядом, окинул меня взглядом:

– Рассказывай уже, – велел он.

– Рассказывай, – поддакнула Леля.

Я слабо улыбнулась. Впрочем, скрывать я и не собиралась.

– В волоцкую землю мне идти надо. Найти там одного человека. Вспомнить он меня должен…

– А если не вспомнит? – Лелька хоть и мелкая, да глупой никогда не была.

– Вспомнит, – твердо сказала я.

– Так, девчонки, подождите! – перебил Таир. – Давайте по порядку. А то я совсем запутался! Леля навсегда расколдовалась?

Сестрица насупилась.

– Навсегда, только Шаисса для этого к Шайтасу на поклон пошла, свою душу пообещала, – звонко и гневно сказала она. – Думала, я не знаю? В лесу деревья все знают! А ведь срок и так заканчивался к осени! Свободна была бы! И я тоже. Так нет же, сговариваться пошла!

– Зачем? – не понял Таир.

Леля руки в бока уперла, как грозная нянюшка, брови свела.

– Влюбилась потому что, глупая! – с досадой фыркнула сестрица. – Хочет своего синеглазого вернуть!

– Леля! – попыталась одернуть я сестрицу.

– А что Леля? Восемь лет ты в этом лесу в норе живешь, как зверь. День за днем долг платишь, расплатилась ведь почти! А теперь что?

– Что? – не понял Таир.

– А теперь все заново!

– Еще восемь лет? – ужаснулся мальчишка.

– Ты глупый? – поморщилась Леля. – Теперь она в обличье чужом, и срока ей – до цветка папоротника! И если не узнает ее этот служитель, то душа Шаиссы навсегда во власти демона окажется!

Сестрица смотрела гневно, даже глаза потемнели от злости. Таир поскреб затылок озадаченно.

– Так любовь же, – пробормотал он.

– Дурость одна эта ваша любовь! – уверенно отрезала девчонка. Я смущенно улыбнулась. Дурость, кто ж спорит…

– И что мы будем делать?

– Вы будете кашу есть, – вздохнула я, и Тенька одобрительно тявкнула. Очень она слово «есть» любит. – А я пойду пожитки собирать. К вечеру доберемся до Сосенок, деревенька такая, там останетесь, поняли? У Аришки, присмотрит за вами…

– Вот еще! – в один голос возмутились детишки. – Мы с тобой пойдем!

Леля на коленки встала, обняла мне ноги, щекой прижалась, носом хлюпнула.

– Никуда я тебя одну не отпущу, даже думать не смей!

Таир потоптался неловко, а потом на лавку сел рядышком, по голове меня погладил.

– И я не отпущу.

Тенька обрадовалась, подползла, мордой ткнулась. Даже Саяна с притолоки свесилась, присматриваясь к моей голове.

– А ну брысь, – рявкнула я. – Развели тут сырость. Бегом за стол и ложкой стучать. Будет, как я скажу, поняли?

И пока детишки, ворча на злую Шаиссу, покорно уплетали кашу, я половицы разобрала да мешочки с монетами вытащила. Что ж, на дорогу с лихвой хватит и Леле на дальнейшую жизнь, если задуманное не удастся. Бедствовать моя сестрица не станет.

– Откуда столько? – изумился Таир, выглядывая из закутка.

– За дела ведьминские, – хмуро пояснила Леля. – Восемь лет копилось, вот и насобиралось! Уж не от муженька досталось, хотя Шаиссе наследство богатое полагается. Того самого муженька, что ее плетьми бил, не жалеючи, да измывался, как хотел. Из-за кого она столько лет ведьмой ходит!

– У Шаиссы был муж? – изумился мальчишка. – А теперь он где?

– Был, да сплыл! – обрадовала Леля. – Будет знать, как свои руки поганые распускать!

Я на сестрицу глянула строго, но не одернула. Да и что тут скажешь, все правда. Замужней я рано стала, шестнадцать весен всего исполнилось. Девчонка совсем. Не хотела, конечно, да никто не спросил. Кому мнение сироты интересно? Сулил защиту и благоденствие мой жених, обещал заботиться обо мне и сестрице. Рода мы древнего и благородного, но обнищавшего и забытого. Я и пошла под венец… А в первую же ночь, когда снял с меня венчальный убор супруг, всю свою натуру звериную и показал. А ведь видела я черноту в его душе – дар во мне с самого детства был, бабушка использовать учила, пока жива была, да от людей прятать. Я и прятала, а более всех от семьи своего мужа. Боялась его до жути, ночей, как кары ждала, даже Шайтас меня так не пугал, как супружник венчанный. Ночами он меня мучил, а днями сестрица его житья не давала. Может, и потерпела бы я, дело забывчиво, а тело заплывчиво, говорят, да только муж мой через год на сестричку, на Лелю, поглядывать начал. А потом и руки распускать. Так что тут я уже не сдержалась. Такое заклятие наложила, что самой страшно. Только тогда не знала многого…

Собралась быстро. Да и чего медлить, из пожитков – два узелка. Платье на сестричку надела, сама в штаны и кожух влезла, завернула нехитрый скарб. Домик запечатала, укрыла тенью, поклонилась, поблагодарила за приют. Восемь лет назад просила дорожку привести меня в нору тихую, где отсидеться можно, горе переждать, она и привела. А теперь тропка в обратную сторону.

На опушке леса я присела, склонилась над Тенькой и Саяной, зашептала, заворожила. Были хлесса зубастая да птица злобная, стали – шавка дворовая и голубица, коих дамы для развлечения заводят. Полюбовалась на них, шикнула, чтобы Тенька пасть не открывала. А то рычит она совсем не по-собачьи.

До Сосенок добрались скоро, постучались в дом к Аришке. Мастерица выскочила на порожек, глянула приветливо, а я – недоверчиво. Уже отвыкла от добрых взглядов, все чудится, что вновь посмотрят со злобой и отвращением. Аришка меня не признала, конечно, хоть и виделись мы с ней раньше. Но я тогда ведьмой была, а она хворая лежала, умирающая. Но про должок, думаю, не забыла. Хотела попросить за детишками присмотреть, а потом увидела улыбку счастливую, взгляд, вглубь себя направленный, и колечко на пальце. Значит, сладилось у них с Грыней. Мастерица, конечно, мне в просьбе не откажет, да только не вовремя я со своим прошением. Да и Леля с Таиром смотрели на меня волком и всю дорогу о чем-то за спиной сговаривались. Не надо ведьмой быть, чтобы понять: оставлю у Арины – наутро сбегут и за мной следом отправятся.

Так что я вздохнула и попросила лишь одежду для себя и сестры с… братом. Немного запнулась, кинув быстрый взгляд на покрасневшего Таира, но продолжила уже увереннее:

– Нам нужна одежда в дорогу, удобная и неброская. Найдется?

– А как же, – весело отозвалась девушка, окинув нас приветливым взглядом, и посторонилась, приглашая в дом.

Через час мы вышли уже в обнове, да не абы какой. Все же Арина – мастерица умелая, даже простую одежду способна красивой и необычной сделать. Я пока наряды перебирала, все думала, как дальше быть. А хозяйка мне ткани подавала, то синюю, лазурную, то зеленую – муаровую. И тихонько так, чтобы другие не слышали, сказала, протянув мне баночку:

– Румяна вот, – смутившись, прошептала она, – для щек…

Я кинула, снова вздохнула. Хорошая девка, добрая. Покачала головой, отвела ее руку. Румяна здесь не помогут, и платья яркие не спасут, только подчеркнут мою серость. Так что наряд я выбрала простой, темно-серый, и волосы повязала таким же платком. Ариша хмурилась, душа ее светлая, красоту творящая, страдала, на мою невзрачность глядючи. Я улыбнулась, пытаясь смягчить ее расстройство.

Зато вот Леля моя красавицей стала. В удобном теплом платье цвета майской сирени, с кружевным воротничком и синей лентой в светло-рыжей косе сестра стала похожа наконец не на чумазую проходимку, а на благородную девушку. Так что даже Таир на нее засмотрелся, когда Леля вышла к нам из комнаты, переодевшись. Аришка ей еще и бусы на шею повесила, так что я побоялась, что с такой девой пригожей мы всех женихов по дороге соберем!

Тепло поблагодарив мастерицу, мы отправились к кожевнику и у него купили удобную обувь и дорожный сундук. И, перекусив в харчевне, уселись на телегу, что отбывала на юг.

* * *

В дороге провели несколько дней, так что хлесса уже успела привыкнуть к поводку, а Саяна – к клетке. Зимой добрались бы скорее на санях, но снег уже сошел, дороги развезло весенней грязью да распутицей. И чем ближе подъезжали, тем мрачнее я становилась. Даже Леля уже не радовалась обновкам, а жалась ко мне испуганно. Таир смотрел недоуменно, потому что видимых причин для беспокойства у нас не было. Напротив – и тракт шире стал, и люди в обозах наряднее, и кони со сбруями дорогими. Пару раз уже пронеслись мимо роскошные тройки со стражами на задворках, из которых выглядывали родовитые девицы или городские богатеи. И я отворачивалась, сжималась, хоть и понимала, что никто меня не признает. Пока все надеялась, что тропка меня мимо проведет, что дорожка покуражится да свернет в сторону, ан нет. Вела уверенно меня к Ильмиру, в места знакомые. Родные и чужие одновременно. Лелечка моя совсем побледнела, когда увидела стену городскую.

В телеге еще семейная пара была, попутчики, так Таир подсел к нам ближе, заговорил шепотом:

– Девчонки, вы чего пришибленные такие? – округлил он глаза.

– Сам пришибленный, – огрызнулась Леля и на меня глаза скосила, можно ли говорить, мол? Я плечами пожала, рассеянно рассматривая городскую стену да черепичные крыши домов. Города с детства не люблю: живой силы в них мало, неуютно мне. Но лучше бы сюда дорожка вела. Но тропка меня прочь от городских стен поманила, на восток, к озерному краю, и я совсем опечалилась. Уж не знаю, Шайтаса то проделки или Судьба так полотно моей жизни соткала, но возвращалась я туда, откуда бежала без оглядки восемь лет назад.

– Выросли мы здесь, – буркнула Леля непонимающему мальчишке и тоже замолкла, сжалась в углу.

Я смотрела вокруг и тревожно, и алчно, на пролески с редкими деревцами, на землицу особую, с красным суглинком вперемешку, на затянутые легкой зеленой дымкой леса. Здесь теплее было, и деревца уже укутались робким весенним одеянием, еще тонким и прозрачным, почти невидимым. В низинках стоял туман от холодной земли, а дальше потянуло тиной и рыбой, знать, приближались к воде. Пять их было, круглых, как серебрушки, зеркальных озер, возле второго, самого красивого, поместье стояло… Удельного князя озерного края, супружника моего…

Вроде и ведьма давно, и с Шайтасом не побоюсь встретиться, а от одного взгляда на белый дом с резными ставнями страшно стало так, что хоть в озеро с головой да под корягу упрятаться и там сидеть, с водяницами песни распевать!

Леля меня за руку взяла, Таир ближе подсел, плечи расправил, хлесса рыкнула так, что возница оглянулся испуганно. Голубица в клетке зыркнула взглядом желтым да каркнула недовольно. Я со вздохом морок поправила, шикнула на Теньку. Попросила извозчика свернуть на развилке, туда, где располагался маленький городок, вытянувшийся вдоль берега. Ивушкина Ложбинка, так он назывался.

Телега остановилась у харчевни, мы слезли и осмотрелись. Я в дорогу волосы платком черным прикрыла, для удобства, а теперь подумала, что за вдовицу сойду. Впрочем, я ею и являюсь. Почти…

Недолеток своих отправила в комнату наверху, а сама пошла с местным людом толковать. Присела в закутке на лавку, попросила девчонку-служанку молока мне принести и булку маковую. Мужики в харчевне по мне взглядом скользнули да отвернулись, словно и не видя. Я усмехнулась про себя. Да уж, разной я была. По юности в этих Ивушках всяк на мою косу рыжую заглядывался, проходу не давали, на ведьму страшную тоже смотрели – пусть с ужасом, но и с любопытством. А теперь что я, что кувшин глиняный – глянули и не увидели.

Я отхлебнула парного молока, осмотрелась. Харчевня обычная, в каждом городке такая сыщется. Потолок закопченный, окошки слюдяные, мужички хмельные. Пахнет кашей подгоревшей да кислыми щами. В кухне стряпуха тесто месит, девчонки, дочки ее, между столами проворно шмыгают. Я поманила ту, что постарше, весен пятнадцати.

– Чего вам, тетенька? – звонко спросила она, а я скривилась. Вот уже и тетенькой стала… Вздохнула и повертела в ладони медяшку. Девчонка вмиг оживилась, оглянулась торопливо на спину кухарки да на краешек лавки присела.

– Спросить хочу, – негромко начала я. – Давно в этих краях не была, изменилось многое. Кто сейчас в доме озерном проживает? Слыхала, что умер хозяин, князь местный… Не знаешь?

– Отчего ж не знать! – поведала служанка, накрыла ладошкой монетку. – То тайна не великая! Княжна живет, сестрица бывшего хозяина. Помер он или нет, не ведаю, мала была, когда сгинул. Да скоро новый, говорят, появится, молодой и красивый, видела я его как-то. Глаза словно синь небесная, волосы светлые. Только мрачный очень, нелюдимый, да то понятно: служба у него страшная, но богоугодная – ведьм изводить. За то княжна Велена очень своего жениха хвалит… Ой, тетенька, вам водички, может, что-то совсем бледны стали! Или хворая? Так у нас в Ивушках и лекарь есть…

Я остановила жестом вскочившую девчонку, хотя от воды не отказалась бы, право. Но дослушать – важнее.

– Вот, значит, как… – пробормотала я. – Служба, говоришь… где же тот… жених ведьм находит?

– Так всюду, – понизила голос до страшного шепота девочка. – Словно дорожку ему сам Светлый Атис стелет, путь указывает. Чует он проклятых за версту, говорят. И то правильно, а то черное что-то творится во всей округе, страшное… Никак сам Шайтас на волю рвется да нечисть свою на людей насылает! Старая мельничиха знаете что рассказывала давеча…

– Боряна! Ах ты ж, лодырница! – Стряпуха замахнулась на девчонку холстиной. – Столы грязные, гости голодные, а она лясы точит! И не слушайте ее, – женщина грозно глянула на метнувшуюся в сторону дочку, – та еще врушка! Все у нас в Ивушках хорошо да ладно, за то спасибо княжне Велене, благодетельнице! Еще молочка?

Я покачала головой, отметив забегавшие глазки кухарки да страх ее. Но чего та боялась, уточнять не стала. Велела принести горячей воды бадью да холстин побольше. И ужин накрыть наверху, в комнатах. То, что не все ладно в Ивушках, я нюхом почуяла еще на подступах. Но понять, в чем дело, не сумела.

Поднялась на второй этаж в комнату, выгнала Таира, чтобы помыться и переодеться, наказав мальчишке ждать за дверью и никуда не уходить. Лелька сунулась за занавеску, когда я сидела в бадье.

– Что теперь будет, Шаи? – как в детстве назвала она меня. Я ополоснула из кувшина волосы, смывая дорожную пыль.

– Велена по-прежнему здесь, – подняла я глаза на сестру. – Узнать может. Меня-то не признает, славно Шайтас постарался, а ты, Леля, какой была, такой и осталась, вспомнит… Ни к чему нам это.

– Сможешь меня тенью укрыть? – нахмурилась Леля, сжала зубы, а голубые глаза полыхнули злым огнем. Помнила она Велену, хорошо помнила. Я головой качнула. – Нет. Надо другой способ придумать. На человеке такой морок долго держать только демон может, мне сил не хватит.

– Придумаем, – хитро улыбнулась моя сестричка, знать, задумала что. Я пока вникать не стала, решила для начала местность разведать, осмотреться. Вылезла из бадьи, вытерлась, снова в платье влезла. Сняла с Теньки поводок. Лучше бы птицей, конечно, округу пролететь, но Саяна старая, спит уже, взлетев на притолоку привычно, а в неведомую пичугу я входить опасалась, не нравилось мне что-то в Ивушках. Потому погладила хлессу по голове.

– Прогуляемся… – обернулась к Леле. – Поужинаете и спать ложитесь, меня не ждите. Таиру скажи, что я, уставши, заснула раньше.

Улеглась на узкую кровать и глаза закрыла. Вышла из тела, вошла в Теньку. И сразу нахлынули на меня чувства звериные, снизу вверх на Лелю посмотрела. Она кивнула, открыла мне дверь. Я побежала на мягких лапах вниз по лестнице, увернулась от холстины кухарки.

– Уууу, понаехали с псинами, словно на псарню, а не в приличный дом, – проворчала та вослед. Тенька хотела огрызнуться, рыкнуть, да я не позволила. Выскочила из дома да понеслась через двор, к щели в заборе.

Мгла вечерняя уже потянулась густым маревом, вылилась на землю чернью. Но звезд не видно, затянуто небо сизыми низкими тучами, словно и не весна нынче, а глубокая осень. Я потрусила неспешно мимо домов, вдоль оград да каменных стен, околиц и порожков. За Ивушками уже припустила, радуясь свободе и рыхлой земле под лапами. Толчок, рывок, Тенька повизгивала по-щенячьи, и на миг я отдалась звериной радости, но как только хлесса метнулась в сторону камышей, унюхав утку, я ее придержала, направила в сторону, туда, где мягко светились окна. Пробежала вдоль бережка, увязая в суглинке, порыкивая от нетерпения.

Княжий дом стоял на пригорке. Большой, красивый – загляденье, а не дом. С резными ставнями, колоннами и лепниной, изображающей гирлянды цветов и гроздья винограда, по углам сидели каменные чудища – вечные стражи, а с крыши поглядывал зорко ястреб. Я села невдалеке, почесала задумчиво лапой за ухом. Фыркнула. Принюхалась. Потрусила тихонько к дому. Стражи живые тоже имелись, стояли на посту, смотрели по сторонам лениво. На шавку подзаборную шикнули, прогнали, да я не обиделась. Побежала вдоль забора, туда, где начиналась ограда сада. Разрыла лапами мягкую землю, пролезла под забор. Сад этот я всегда любила – когда вишни цвести начинали, могла сидеть часами, смотреть на бело-розовое облако лепестков, сладость вдыхать. И потому сейчас опешила, увидев, что половина деревьев сухие стоят, искореженные. Лизнула один из стволов задумчиво. Словно соки все из деревца вытянули, жизнь отобрали. Не сдержалась, рыкнула по-звериному.

Знакомый запах ветер услужливо принес, направление указал да унесся пугливо. И ему тут не нравилось, улетел на простор озерный.

Я носом повела, принюхиваясь, пошла осторожно. Голоса заслышала издалека, прижалась к земле, сливаясь черной шерстью с грязью весенней. Подползла ближе, замерла, на служителя глядючи из-за веток боярышника. Он стоял боком, в своей привычной темной одежде, волосы светлые так же в хвост веревкой стянуты. Руки за спиной сцеплены. Обернулся на миг, осмотрел сад, нахмурившись. Я дыхание затаила. Глаза у Ильмира другие стали. Все та же синь, да только от тепла и света ни капли не осталось. Лед в глазах стылый да темнота. Словно ночь зимняя – колючая и недобрая.

Рядом на резной скамеечке Велена сидела, обрывала тонкими пальцами лепестки красной розы. Я вздохнула тихонько. Вот уж где красавица писаная, я даже с рыжей косой рядом с такой – простушка. Сама Весенняя Дева мимо Велены пройдет – оглянется завистливо. И косы у нее золотые, как солнце, и глаза, словно изумруды лучистые, и кожа белая с чистотой снега спорит. Одним словом – чаровница. Княжна поправила платье светлое, улыбнулась Ильмиру, тронула нежно ладонью.

– Что снова хмурый вернулся? – И голос напевный, словно чистая реченька. – Или не рад свою невесту увидеть?

– Рад, – служитель снова оглянулся на сад, а я сжалась под кустом.

– Совсем ты себя не щадишь, Ильмир, – в нежном голосе красавицы проскользнула насмешка, – всю зиму по лесам и болотам, как зверь лесной носишься. Дело, конечно, правильное делаешь, так и отдыхать ведь надо. О свадьбе подумать, о делах семейных.

– Подумаю после, – отозвался он равнодушно.

Велена улыбнулась чарующе.

– Да одежду сменить тебе надо, не пристало в такой, не по статусу.

– Статус мне не важен, – хмуро сказал Ильмир. – Кем был, тем и останусь, прости, Велена.

– Я не сержусь, – пропела красавица, снова тронула его ладонь, отчего я зубами скрипнула, – стол накрыт, пойдем уже. К вечеру снова похолодало, весна у порога, да все мимо пока… Кстати, глупую Марфу я все же выгнала, дура криворукая…

– Зачем? Я ведь просил ее не трогать…

Голоса удалялись, становились глуше, таяли в надвигающемся ночном мраке. Я села, почесала лапой за ухом, рыкнула. Да уж, не зря Шайтас веселился, на мой договор соглашаясь. Тенька заскулила жалобно, почуяв мою боль, тряхнула головой и потрусила обратно к подкопу у забора. Я ее уже не держала, не направляла, позволила хлессе побегать да лапы размять, за рысаками и утками поноситься. Вся в тине и грязи возле озера измазалась, свежатинки нажралась и довольная улеглась под осиной, положив морду на сложенные лапы.

Хлесса дремала, а я раздумывала. За озерами много деревьев сухих, и сама вода не зеркальная, а стылая, пустая. Ни одной водяницы там нет. И духа лесного я не учуяла, да и земля мертвая. Трава взойдет и даже цветы, но силы в почве нет почти, а это признаки недобрые…

Когда посветлело небо, я Теньку разбудила да в Ивушки побрела.

Дошла до места, где стоял когда-то дом, в котором мы с Лелей выросли, красивый был… А теперь так и стоит черный остов, что остался после пожара. Тенька заскулила, почувствовав мое состояние. Посидев немного на пепелище, я побрела обратно к харчевне.

* * *

Очнулась в своем теле и сразу поморщилась от громкого шепота. Детишки ругались, Таир аж шипел от негодования, да и Леля не отставала.

– Погоди, проснется Шаисса, получишь на орехи, глупая! – возмущался мальчишка. – Где это видано такое? Чтобы девчонка да без косы? У меня и то волосы длиннее… Позор один! Смотреть противно!

– Так отвернись! – сердилась Лелька. – Я для дела!

– Какого дела? Спрятала бы под шапку и все!

– Ага, днем солнце печет почти по-летнему, а я в шапке? Придумал…

– Шаисса нас убьет… – тоскливо пробурчал Таир.

Я глаза открыла, села на кровати, осмотрела испуганно притихших деток. Да, сестричка моя учудила, конечно. Косу почти под корень отрезала, нарядилась в штаны с рубахой. Была девчонка, стала пареньком. Смотрит на меня испуганно, хлопает ресницами длиннющими, девичьими, ждет, когда ругаться начну. А чего мне ругаться? Косу жаль, да права она. Так надежнее будет.

– Шею закрой, – кивнула я ей и зевнула. – И глазами так не хлопай, а то за версту девчонку видно.

Леля губы надула, Таир хихикнул, а я усмехнулась.

– Раз все проснулись, то идем завтракать, – сказала я. Вроде хлесса по озерам бегала, а устала я. Тенька-то в углу свернулась и дрыхнет, а у меня весь день впереди. Да, впрочем, не привыкать.

Внизу тихо было, столы пустые, лишь один мужичонка в углу кемарил. Посапывал. И в тишине этой ясно слышны были всхлипы да рыдания. Я потихоньку под лестницу свернула, туда, где чулан был, встала у створки. Там давешняя стряпуха нашлась, а с ней еще одна женщина, помладше. Обычным человечьим слухом, может, и не расслышала бы, да у ведьмы острее будет.

– Выгнала, как собаку, злыдня… – хлюпала носом женщина. – Обругала да обозвала при всей дворне! А я всего-то за вышивальщицами не уследила, вместо синих ниток девчонки зелеными узор вышили… И им досталось, а мне – поболее! Так что же я, двужильная, за всем уследить? Глазок-то всего два, да ног – пара! А она мне – твоя вина, вон пошла… И какая разница-то, синий или зеленый? Вот ты мне скажи! У-у-у, злыдня, только с виду хорошая…

– Тише, Марфа, – шикнула испуганно стряпуха, – мне еще детей растить, а ты вслух… Замолчи немедля!

Я от лестницы отошла, пошла в зал и вовремя: кухарка из-за двери высунулась, окинула подозрительным взглядом. Мне улыбнулась натянуто.

– Ой, пробудились уже? Ранние пташки… Сейчас накрою, обождите!

Я кивнула и задумалась. За ткацкими, швейными, скорняжными мастерскими, а также дворовым людом в озерном доме присматривала хозяйка-экономка, значит, ее-то Велена и выгнала. Сонная девчонка притащила нам завтрак – оладьи да сметану, и Таир с Лелей накинулись на угощение. Я тоже ела, хотя мысли мои и были далеко. Но, видимо, судьба вмешалась, знак подала, а знаки такие пропускать не стоит. Предначертано мне в Озерный Дом вернуться…

Я осмотрела, прищурившись, своих младших «братишек». Лелька, кажется, вошла в роль, даже сидела по-мальчишески, поставив локти на стол и подражая Таиру. Нашла пример для подражания! И это девочка из благородного семейства… Я фыркнула. Надо придумать, куда деть детишек, да так, чтобы они дел не натворили. Понятно, что мне придется идти к княжне, а вот что делать с детками? С собой?

– Доедайте скорее, дела есть, – поторопила я.

– Пойдем в Озерный Дом? – Леля вскинула голову, сверкнула голубыми глазищами, а я вздохнула. Детки переглянулись, и Таир сурово сдвинул брови. – Мы пойдем с тобой, даже не вздумай нас тут оставить! Мы с тобой!

– Да со мной, куда от вас деться, – буркнула я. – Только прежде я сама схожу.

– К Велене? – уверенно так уточнил Таир. И они с Лелькой заговорщицки переглянулись. Вот же… спелись уже за моей спиной!

– К ней. – Я отхлебнула горячий травяной настой. Доедать не стала, кусок в горло перед предстоящим не лез. Наказав детишкам сидеть в комнате и не высовываться, повязала свой вдовий платок и отправилась.

Я не боялась, что Ильмир почует во мне ведьму да за клинок схватится. Умеет он тропку направлять, куда ему нужно, да и я отводить горазда. И потом, были у этого поместья секреты и тайны, служителю неведомые…

Идти пришлось в обход, чтобы не измазать платье в красном суглинке. Обошла озера по дуге, вышла к восточным воротам. У этого поместья четыре выхода было, на все стороны света смотрели. Я у входа постояла, с духом собираясь, да и шагнула, как в омут прыгнула. Пошла по дорожке из белого камня. Страж у ворот осмотрел лениво, а я улыбнулась. Помню его, восемь лет назад только юнцом был, а сейчас – мужчина. Хмурый, усатый и с пузом. Страж бегло оценил и то, что пешком пришла, и наряд простой, и платок черный. Кивнул уважительно.

– Куда?

– К хозяевам иду, – пояснила я. – Слышала, экономка в поместье нужна.

– Ступай за мной, – приказал страж, пошевелив усами, словно большой таракан.

В доме было тихо, пахло цветами. Помнится, и раньше Велена приказывала расставлять вазы со свежими бутонами по всем комнатам. Вот и теперь плыл по богатым светлицам сладкий аромат. Я лишь головой покачала. Не люблю срезанные цветы, словно последний вздох умирающего…

Тряхнула головой, отгоняя мысли мрачные. Провели меня ожидаемо к кабинету, раньше супруг мой там просителей принимал, а теперь, видимо, сестрица его.

Переговорив со старшей горничной, страж пропустил меня внутрь. Я склонилась в поклоне, как кланяется дворня перед благородными людьми. Выпрямилась, опустила глаза. Боязно было, не скрою. Знала, что на славу Шайтас мой лик поправил, а все равно зашлось сердце испуганно. Но боялась напрасно. Велена осмотрела меня равнодушно, кивнула.

– Мира и добра вам, светлая княжна. Весть услышала, что в дом ваш хозяюшка-экономка нужна для пригляда за дворней и дел всяческих. Так я умелая, пришла из Выбуты, роду благородного, но обнищавшего. Муж мой умер, одну оставил. Читать и писать обучена, хозяйство вела. Возьмите на службу, не пожалеете.

Я замерла, опустив глаза долу. Рассказала о себе правду, так что ни капли фальши в голосе не скользнуло. Да и история такая – не диковинка, в наших землях удельных князей немало, народ смеется, что «как грязи». И порой, кроме грамотности от простого люда те князья ничем и не отличаются. А кто совсем без средств остается, идет наниматься к тем, кто богаче да удачливее. И иметь в услужении родовитого служку почетно. А Велена всегда почет любила, на что я и уповала.

– Не знаю, – протянула она, недовольно меня осматривая, – а письмо у тебя рекомендательное есть?

– Так от кого, княжна? Раньше свой дом вела, письма не нужны были, – я помолчала минуту, задумавшись. – Так вы меня на недолгий срок возьмите, если сомневаетесь, – и добавила хитро, – без оплаты. Угожу – вознаградите. Нет – распрощаемся. А жить я могу за оградой, мне и сторожка лесная сойдет.

– Сторожка, говоришь? – Княжна встала из кресла, прошлась, не иначе, платье богатое показывала. А я пальцы скрестила, чтобы она намек мой поняла. Не могу же я прямо сказать! – Сторожка… Есть у меня такая. За северными воротами, на лес смотрит. Устроит?

А сама усмехается, вот же зараза. Конечно, сторожку ту вся дворня десятой дорогой обходит! Думает княжна, что гадость сделала пришлой вдовице, и радуется. А мне только того и надобно!

Я растянула губы в благодарной улыбке.

– Сойдет, благодетельница! Щедрость ваша и красота границ не знают! – помялась, раздумывая. – Братишки со мной младшие только. Но тихие, послушные, по хозяйству помогут или и вовсе сидеть тише мыши в доме будут, не побеспокоят…

Пока говорила, дверь за спиной тихо открылась, и того, кто вошел, я всем нутром почувствовала. Едва удержалась, чтобы не обернуться радостно.

Ильмир скользнул по мне взглядом невидящим, а Велене улыбнулся. И, видимо, это и решило вопрос в мою пользу, княжна кивнула милостиво.

– Что ж, так тому и быть. Занимай домик лесной, но каждый день на заре должна в поместье быть. Братишки твои за ворота пусть не ходят, нечего тут посторонним шастать. Оборот луны без оплаты работать будешь, посмотрю на твои умения. Сегодня можешь устраиваться, а завтра к обязанностям приступай. Зовут как?

Я посмотрела на спину Ильмира, что отошел к окошку.

– Вересенья, – пробормотала тихо. Внешность новая и имя к нему. Вереск у нас еще инеем зовут, как раз к моей душе замерзшей подходит…

Велена кивнула, махнула рукой, отпуская меня, служанку, и к Ильмиру подошла, расцвела улыбкой. Он к ней повернулся, а я ушла. Не хотела смотреть, как любимый другую обнимает…

* * *

Первым делом забрала из харчевни «братишек», и отправились мы втроем в лесной домик. Он маленький совсем был, две комнатки, да мне не привыкать. Леля пофыркала насмешливо, поняв, куда нас определила княжна. Я тоже улыбалась, стирая пыль с лавок и окошек. Таир за водой на озеро сходил, притащил два ведра. Теньку и Саяну я отпустила и сразу отправились новое место жительства осматривать.

Коргоруш явился, когда я полы уже вымыть успела, паутину из всех углов сняла и очаг зажгла. Леля-то не удивилась, хмыкнула только да продолжила картошку чистить, а вот Таир выронил ведро, расплескав грязную воду, и ойкнул. Но то понятно: не каждый день увидишь, как из углей горящих черный кот вылезает, садится на доски пола и смотрит на тебя красными глазищами.

– А я уж думала, никого на озере не осталось, – поклонившись, сказала я.

Коргоруш облизнулся, выгнул спину и сказал почти по-человечьи:

– Долго пропадала, Шаисса… Ждали мы тебя… А ты все не идешшшь…

– Не могла, – серьезно ответила я.

– Знаю… Нашшептали духи… Хорошшшо, что пришла…

– Что у вас тут происходит? – нахмурилась я.

– Земля умирает… Сил нет… ушли все… Хорошшо, что ты пришшшла…

Я села на лавку, задумавшись. Да уж…

– В дом никого из посторонних не пускай, – велела коргорушу, – только отводи осторожно, да не в лес, а к поместью. А ежели кто дорожку найдет, тайники мои береги, понял?

Кот кивнул, а потом принялся умываться, вылизывать мордочку розовым языком. До вечера мы привели домик в порядок, разложили свои пожитки. Мы с Лелей устроились в одной комнате, Таир – в другой, возле очага. После бессонной ночи спать хотелось нещадно, но я решила прежде прогуляться. Снова свой платок повязала да пошла, Тенька в образе псины за мной увязалась.

Лес тут не хуже моего северного был, только здесь ни снега, ни льда уже, на солнечных склонах желтеет калужница и пушится мать-и-мачеха. Но тихо так, непривычно. Шмель пролетел, опустился на цветок и тут же сорвался, унесся, недовольно жужжа. Я присела, тронула пальцем тонкий стебель и желтое соцветие. Силы нет в цветке, пустой почти. Нахмурилась. Оглянулась на поместье за озером. В надвигающихся сумерках все окна горят огнями, переливаются красиво. Словно не дом, а игрушка сказочная.

Я пошла по тропинке между деревьями, прислушиваясь уже не человечьим слухом – ведьминым. И мрачнея все больше. Звуков леса, привычных и знакомых, я не слышала. Ни шороха звериных лап, ни шелеста птичьих крыл, ни плеска рыбы в воде. Закрыла глаза, пытаясь уловить шепот леса, но и тут ничего…

– Вы не боитесь гулять одна по ночам? – Тихий голос заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Тенька, глупая, бросилась к человеку, чуть ли не хвостом виляя. Ильмир посмотрел удивленно.

– Тень, ко мне, – чуть хрипло сказала я, отвела взгляд. А то удивится, что это я так уставилась. Хотя служитель к женским взглядам привычный. Посмотрела прямо: – Так чего опасаться? Поместье рядом совсем, а мне перед сном подышать захотелось. Весна все же.

Он кивнул, внимательно меня рассматривая.

– Издалека к нам?

– С севера. – Я смотрела в синие глаза, не отрываясь. – У нас там тоже леса… и горы. Скалы синие, вдоль тропок вереск цветет до поздней осени. Даже когда первый снег выпадает. Красиво очень… Снег белый, а вереск лиловый и розовый, пахнет сладко…

Он смотрел равнодушно, ничего в глубине глаз не отражалось. Тенька тявкнула недоуменно.

– Осторожнее будьте, – кивнул Ильмир и мимо прошел.

– А в ваших краях есть, чего опасаться? – бросила ему вслед.

– Всегда есть, чего опасаться.

Его темная фигура быстро удалялась, а я качнула головой. Интересно, а что он сам делал поздним вечером почти в лесу? Или тоже весной дышал?

Погуляла еще, пытаясь понять, что с этой землей произошло, и пошла к домику, спать…

* * *

…деревья кронами небеса подпирали, корни змеились между мшистыми валунами и лежалой листвой. Пахло осенью: тленом и сыростью, немного болотом, чуть-чуть дождем… Я удивилась. Весна ведь… осмотрелась внимательно, не понимая, где это я. Лес незнакомый, чужой, хоть и не чуждый. Ноги босые, а не холодно. Иду по тропке, но не шелохнется под стопой листва, словно и земли не касаюсь. Что за диво?

Голову закинула – в вышине звезды горят, каждая словно светоч яркий, справа синие, слева – красные. Между ними две луны, одна полная, другая узкая, словно месяц новорожденный.

Где это я?

– Нравится тебе мой мир, Шаисса? – Голос тихий, да знакомый. Я подпрыгнула, обернулась. Но демона не увидела.

– Зачем привел сюда? – нахмурилась я.

– Показать хотел.

– Зачем? – рассердилась я. Тронула пальцами кору дерева. Шершавая… Значит, лес реальный, а вот я – нет. Сон все… – Ни к чему мне твой мир, Шайтас, у меня свой есть. В нем я останусь, зря стараешься!

Демон захохотал за спиной, а оглянулась – снова никого.

– Не вспомнит он тебя, ведьма… Забыл. Не нужна ты ему. У Ильмира невеста-красавица да служба нужная. Таких, как ты, изводить. Зачем ему тебя вспоминать? Чтобы в твоей норе лесной жить? Со зверьем диким дружбу водить? Зачем ты ему?

Я молчала. Хотелось уши заткнуть, чтобы этот голос не слышать. Да знала – не поможет. Заткну уши – все равно в голову проберется, в мысли самые… Во сне ведь мы.

– Может, сон, а может, и нет, – шепот снова за спиной, так близко, что на виске дыхание чувствую. – Жду я тебя, Шаисса… Давно жду. Много лет наблюдаю. А ты все бежишь, глупая… Разве не нравится тебе здесь?

– И что мне здесь делать? – насмешливо отозвалась я. – С нечистью дружить да людей на злобные дела направлять? Или на тебя, Шайтас, любоваться?

– Может, и так, – прошипел он. – Теперь ты ближе ко мне, чем раньше, у самых ворот стоишь, Шаисса…

Я плечом дернула, отодвинулась, забормотала заклинание для отвода дурного сна. Вот же нелепость, во сне шептать, чтобы сон не снился… Демон захохотал за спиной.

– Мне твои заговоры, что ветер, глупая. В моем мире только я и властен. Увидимся еще… Не сбежишь…

Осенний лес затянулся туманом, истаял… А я проснулась.

Полежала, рассматривая темные потолочные балки и Саяну, уснувшую в углу. Поднялась, поправила тихонько на Леле одеяло, улыбнулась. До сих пор не верится, что сестричка со мной. Смешная такая во сне, малявка совсем. Волосы короткие торчат в разные стороны. За ночь домик остыл, зябко стало. Я на ночную рубашку шаль накинула, ноги в ботинки засунула, подумав, что надо детям еще вещей разных прикупить да книг, чтобы головы их занять. А то я совсем от жизни людской отвыкла, обращаюсь с ними, словно со зверьками – накормить, напоить, рыкнуть, чтобы не мешали…

Прошла во вторую комнатку, Таиру вихры пригладила, зажгла тихонько очаг, угли поворошила…

В поместье пришла, когда солнышко еще не встало. Прошла на кухню, кивнула сонной стряпухе.

– Никак экономка новая? – всплеснула Белава пухлыми руками, осмотрела пристально. – Так молода совсем! Марфа опытная, и та не справилась, а тебе и двух зорек не продержаться!

– Продержусь, – улыбнулась я, удержавшись от порыва обнять кухарку. Она за годы и не изменилась будто, все тот же румянец да пышная, сдобная фигура. Присмотрелась – ан нет, еще пышнее стала! А привычка всех кормить – прежняя. Вот и меня за стол усадила, булку маковую всучила.

– Жуй, Вересенья, за день так набегаешься, что присесть некогда будет, – велела Белава, я и послушалась. Она права была: дел невпроворот, но мне легче, я этот дом как свою пятерню знала, каждый закуток да угол, каждое окно да мягкую кушетку. После кухни прошла по коридорам, все рассмотрела, вспомнила. Меня старшая прислужница Мирра везде провела, да я не слушала, сама могла ее просветить, где и что лежит.

– Княжны там комната, – шепотом поведала девушка. – К ней входить можно только если сама позовет. Там для гостей, а вот эта, в конце коридора… служителя. А после свадьбы, наверное, в большие покои молодожены переберутся. А то и вовсе в дом жениха.

– А где его дом? – негромко спросила я.

– Так в городе! – с придыханием ответила прислужница. – Говорят, больше нашего! Да только княжна в город не хочет, упрямится… – Мирра вздохнула завистливо и губы поджала, показывая, что она думает о таком упрямстве. Повела дальше, махнула рукой.

– Там цветник, но в нем садовник хозяйничает, тебе там делать нечего. Иди за мной…

День полетел – понесся, словно ястреб быстрый. В таком поместье всегда дел – тысячи, а княжна утруждаться не хотела, все на меня переложила. Да я указания слушала молча, а исполняла быстро. Но к вечеру просто с ног валилась! А ведь к работе привычная, не лодырница. А тут устала так, что даже есть не хотелось, уползла в лесной домик.

Только вошла, на меня со всех сторон накинулись: Леля на шею, Таир рядом, Тенька башкой трется, Саяна к волосам примеряется. Даже кот – коргоруш, кажется, надумал на руки мне вспрыгнуть. Я на него зыркнула недовольно, чтоб и думать не смел. Кот не обиделся, фыркнул и за печку ушел.

– Ну, чем занимались целый день? – спросила я, на лавку усаживаясь. Детки наперебой рассказывать принялись, я слушала и улыбалась. Хорошо мне было. На ночь выпила настойку, заговор нашептала, чтобы сны хорошие снились да демон в них не пробрался. Проснулась до зари и вновь в поместье.

Дворня спала еще, лишь сонный страж у ворот кивнул приветливо. Я прошла в сад, осмотрелась. Половина деревьев – засохшие, мертвые, а остальные зацветают робко, нехотя. Прошла по дорожке, с грустью вспоминая, каким красивым был этот сад раньше…

– Вы совсем не спите? – Голос чуть насмешливый, хотя больше – равнодушный.

Я голову повернула, встретила взгляд синих глаз.

– А вы? – в тон ему ответила. – Бессонница мучает?

Ильмир смотрел спокойно, только в глубине синевы мелькнуло что-то тревожное.

– Напротив. Слишком много… снов, – чуть склонив голову, ответил он.

– А разве это плохо? Когда много снов?

Он чуть пожал плечами. Я помялась, не зная, что сказать. Хотелось многое, да не могла.

– Сад умирает, жаль, – пробормотала я. – Надо сказать садовнику, чтобы выкорчевал деревья и новые посадил…

– Это обсудите с княжной, – снова он пожал плечами. – Я здесь не хозяин.

– Так скоро станете, говорят, – ляпнула я. Ильмир чуть улыбнулся, не отвечая.

– Удачного дня, – негромко сказал он и пошел к дому. Потом обернулся, посмотрел на меня. – Я сегодня в город еду, может, нужно купить что-то, Вересенья? Для вас или ваших братишек? Вы уже устроились в лесном домике?

Я вздрогнула от непривычного обращения, сжала руки.

– Вересенья?

– Купить… Да. Я напишу список… Если можно.

– Пишите. Я вас найду перед отъездом.

Я кивнула, а он отвернулся, пошел по дорожке. Вздохнув, перевела взгляд на деревья и хмыкнула чуть испуганно. Вишни за несколько минут расцвели, розовые лепестки налились силой и светом, в рассветном воздухе разлился тонкий и сладкий аромат. Даже мертвое дерево, возле которого я стояла, набухло почками, забурлило соком.

Я погладила шершавую кору. Осторожнее надо быть… А то так ведьму и искать не придется, сама себя выдам…

* * *

Список я написала, сложила листочек и ждала с замиранием сердца, когда же он за ним придет. Сказал ведь, найду тебя…

Нашел, пробежал глазами по строчкам.

– Муку зачем? – удивился Ильмир. – Вам не нравится стряпня Белавы?

– Очень нравится, – усмехнулась я. – Но мне и братьев кормить надо.

– А ткани? Я не очень в них разбираюсь…

– Темную возьмите, – тихо сказала я. – Коричневую и болотно-зеленую…

– Интересный выбор, – усмехнулся он и кивнул, мол, дело ваше. А я снова пальцы стиснула. Не помнит… ничего не помнит!

Я загрустила, но тут на всю кухню вопль раздался, обернулась – Белава губы кусает да на ошпаренную ладонь дует. Я к ней бросилась.

– Да как же так?

– Не знаю, кипяток как живой выпрыгнул! – заплакала стряпуха.

Помощницы-девчонки вокруг нас забегали бестолково, засуетились, а я нахмурилась. Такой ожог легко не пройдет, если только…

– Кастрюля сама соскочила, – причитала Белава, – как живая! Да мне на руки! Ой, горе! Как же теперь обед готовить? Ведь обругает хозяйка. Криворукой назовет!

– Тише! – Я осмотрела, нахмурившись, ладонь кухарки, на которой уже расплывалось красное пятно. Белава плакала, крупные слезы, словно горошины, катились по румяному лицу, помощницы причитали. Могу помочь. Да только придется силу применить. А у стены Ильмир стоит. Не прогонять же? А стоит зашептать над обожженной рукой, мигом во мне ведьму почует!

А у Белавы кожа уже краснотой налилась, готовится пузырем вздуться!

Я оглянулась на служителя, потянула тихонько кухарку за фартук.

– Надо лист подорожника приложить, – говорю, – пошли, видела у забора.

– Да какой тут… – захныкала кухарка, так я ей на ногу наступила, она язык и прикусила. И пока молчала оторопело, я приказала помощницам обед доваривать, а сама потащила кухарку за собой, шикнула ей в ухо, чтоб молчала. Белава глазами хлопала, но не сопротивлялась, а на Ильмира я оглядываться не стала. Побоялась.

Запихнула кухарку в чулан, усадила на бочку пустую. Подула на ее ладонь, погладила, забормотала, боль заговаривая.

– Ты чего это? – изумилась Белава.

– Молчи, – приказала ей. Лба коснулась, она и сомлела. Лишь глазами хлопала да улыбалась. Плохо только, что все по-дурному я делала, второпях, боль без откупа тянула. А это значит, что все на меня перешло. Сбросить некуда. Не оставлять же первому, кто войдет! Вот и пришлось себе забрать. У кухарки ожог сошел, а у меня появился, да я зубы сцепила. Теперь главное до своего лесного домика дотерпеть, там скину как положено, заговорю.

Дверь заскрипела, открываясь, и в чулан всунулось любопытствующее лицо помощницы.

– Ой, а чего это тут? – всплеснула руками девушка.

– Подорожник искали, – сквозь зубы прошипела я. – Нашли.

– Подорожник? Здесь? – осмотрела она бочки пустые и тряпки для уборки.

– Здесь. – Я потянула Белаву наружу. И сразу наткнулась на взгляд синих глаз.

– Я послал за лекарем, – сказал Ильмир. – Через час прибудет.

– Так не болит уже! – весело отозвалась Белава, засияв улыбкой. А мне захотелось снова наступить ей на ногу. – Прошло! Как по волшебству!

Я чуть в голос не застонала!

– Испуга больше было, – с легкой улыбкой пояснила я. – Кипяток мимо пролился. Повезло.

– Повезло! – радостно закивала головой кухарка и оглянулась недоуменно, – Да что же я стою тут, лясы точу! Обед же не готов!

И, подхватив свои юбки, унеслась на кухню. Помощницы с оханьем метнулись следом. Я осторожно убрала ладонь за спину.

– Вересенья, вы плохо себя чувствуете? – негромко спросил служитель. – Вы побледнели.

– Вам показалось, – не глядя на него, бросила я и пошла к двери. – Не беспокойтесь.

Шла, чувствуя, как прожигает спину взгляд служителя, и проклиная Шайтаса. Уж не просто так кипяток живым стал, знаю, чьи это проделки…

До вечера пришлось ходить, сжимая зубы от боли. Рука горела нещадно, кожа вздулась пузырем. Пришлось обмотать тряпкой, благо Ильмир уехал и внимательных глаз его в поместье не было. В окошко я посмотрела, как Велена на порог выбежала, на шею служителю перед отъездом бросилась, зашептала что-то на ухо. Ильмир улыбался, ее слушая. А потом вскочил в седло и умчался. А я отвернулась.

Дотерпела до дома, а вечером бросилась в лес, ритуал провела. Боль из руки ушла, да только ладонь так скоро прежней не станет. Придется ждать, пока кожа слезет да новая нарастет, иначе никак. Но хоть болеть перестало. Вздохнув, осмотрела волдырь, замотала снова тряпкой и в дом пошла.

Детишки бросились ко мне, за стол усадили, тарелку поставили. Молока в кружку плеснули и уселись напротив.

– Ну что там Ильмир, не признал еще? – подперев рукой подбородок, спросила Леля.

– Не признал, – макая хлеб в молоко, ответила я.

Ребятишки разочарованно переглянулись.

– Ничего. Признает, – утешил Таир.

– Так, может, ему рассказать все? – предложила Леля. – Как было?

– Не поверит, – пожала я плечами и отправила хлебный мякиш в рот. Все-таки хорошо без клыков! Есть удобно! – Ты поверишь, если я тебе расскажу, как на вечерней зорьке ты на сосну залезла и песни пела?

– Не было такого, – возмутилась Леля.

– Вот и Ильмир скажет – не было, – вздохнула я. – Так что одна надежда, что сердце ему подскажет.

– Он вспомнит, – ободрил Таир. – Разве тебя можно забыть? Да ни за что!

– Спать идите, утешители, – усмехнулась я и зевнула. Они поворчали. Но, видимо, тоже умаялись за день, по лежанкам разбрелись быстро. Я подождала, пока Леля уснет. Не желала лишний раз пугать сестричку. Заплела веревку узлами, повесила над своей кроватью ловушку – приманку от дурных снов. Заговорила самым сильным заговором, какой знала. Каждая петелька, словно омут. Ни один кошмар из него не выберется! И, успокоенная, улеглась под лоскутное одеяло, смежила веки…

…Лес все тот же, деревья – великаны. Голову закинув, смотрю на огромные кроны. В моем северном краю рос дуб. Четыре века по весне листьями украшался, да и он не так велик был. Эти деревья, казалось, на ветвях звезды качают, а луны, словно желуди на них висят. Интересно, а солнце здесь есть? Или ночь всегда?

– Захочешь, будет, – тихий голос за спиной, да оборачиваться не стала. Так и стояла, рассматривая могучие кроны. А ведь столько сил в свою ловушку снов вложила! Да все без толку.

– Говорил ведь, что свидимся. Не сбежишь теперь, когда захочу, тогда в твой сон и приду. Уведу за собой… – шепнул Шайтас на ухо. От дыхания чужого тепло возле уха стало, потом на шее. Близко стоит демон.

– Зачем чужую боль забрала, глупая? Не тебе предназначалась.

– Боль кухарке, а мне разоблачение? – усмехнулась я. – Нечестно играешь, демон.

– Зато свое получаю, – рассмеялся он. – А честность для глупых людей оставь, им во что-то верить надо. Дурь той верой прикрывать.

– Так я тоже человек, – качнула я головой, откинув за спину рыжую косу. Надо же, здесь я собой была.

– Ты – ведьма. Знаешь то, что другим неведомо. Видишь то, что ото всех скрыто.

– Все равно я человек.

– Упрямая, – дыхание обжигает щеку, но не поворачиваюсь, не хочу смотреть на него. – Боишься? – шепчет Шайтас.

– Нет, – пожимаю я плечами. – Пусть ты можешь приходить в мой сон, но не сможешь навредить. Ты морок, демон…

– Уверена? – К моему плечу прикасается что-то теплое, и я вздрагиваю. Даже зажмуриваюсь, надеясь проснуться, прервать этот кошмар, ведь так ужасно осознавать, что меня целует демон! И смотреть на его рогатую голову и красные глаза, на гадюк, шевелящихся на теле, и черную шерсть я совсем не хочу!

– Внешность – морок, Шаисса, – говорит он. – Тебе ли не знать? Ты и с клыками-бородавками была, не суть это. Обернись…

– Не хочу! – не открывая глаз, выкрикнула я. – Хоть красавцем писаным себя сделай, ничего не изменится! Ты прав, внешность – лишь морок, а твоя суть – демонская, злая! Зачем ты приходишь? У нас уговор был, до срока я свободна!

– Ты близко, так зачем мне сдерживаться? – шепчет он. – Зря упрямишься, Шаисса. Я сильнее тебя. И честность мне чужда… Захочу – получу. А я тебя долго жду, ведьма… Восемь лет назад должна была моей стать, так отмолила тебя бабка-ведунья, из самого мира духов дотянулась. Срок назначить заставила… Да все равно ты моей станешь, скоро, Шаисса, скоро. Не противься, хорошо тебе будет. Разве не нравится тебе здесь? Все твоим станет…

– Знаю я, как ты речами совращать умеешь, – тряхнула я головой и пошла между деревьев. Шагов за спиной не слышала, но чуяла – рядом Шайтас.

Иду по влажному мху босыми ногами, и не холодно мне. Лес безмолвный, но живой, смотрит, слушает, провожает взглядами. Пахло полынью – горькой, душистой, вязкой на языке, сырыми листьями, лежалыми, пряными, да сочной хвоей. Мои любимые запахи… У толстых корней – туман белесый ползет, укрывает, словно простынею. Чую где-то впереди заболоченное озерцо, илом тянет оттуда и кувшинками желтыми, а еще дальше – скалы… Красиво. От аромата трав кружится голова, душу тянет куда-то, тревожит.

– Все морок, – шепчу я неслышно.

– Живое все, – отвечает Шайтас. И снова прикосновение к моему плечу или это ветка дерева меня тронула? – Не упрямься, – голос рядом, возле уха. – Останься сама, Шаисса. Ильмир не вспомнит. А вспомнит – лишь хуже будет, никогда он с твоей сутью ведьминской не смирится. Хочешь еще раз сталь его клинка в груди ощутить? Не противься мне… Все равно итог один. Сама знаешь. Никто еще от меня не ушел…

– Он меня вспомнит… – прошептала я.

– Так что же? Он таких, как ты, всей душой ненавидит. И причины на то есть…

– Не ты ли постарался? – бросила я.

– У каждого свой путь, Шаисса, тебе ли не знать. Ильмиру – ведьм убивать. Тебе – ведьмой жить… Такая, как ты, всех, кого он любил, извела…

– Не такая! – закричала я, сжимая кулаки. – Я никому зла не делаю!

– Так ли? – вкрадчиво спросил за спиной демон. – А как же супруг твой венчанный? Тот, кому у алтаря клятвы давала? Помнишь, что ты с ним сделала? Как прокляла?

– За дело…

– Так что же? И его кто-то любил… А ты человека погубила, извела. Так чем ты лучше?

– Я не могла по-другому! – в отчаянии выкрикнула я.

– Могла… – Снова теплое прикосновение к виску. – Могла. Не хотела… могла терпеть, правда ведь?

– Прекрати! – выдохнула я.

Ступила ногой в заросли крапивы, замерла и пошла по жгучим листьям уверенно. Жжет. Настоящая. Да для ведьмы это все равно что по цветам идти. Демон рассмеялся за моей спиной, а я ахнула. Потому что злая трава обернулась красными маками: яркими, душистыми, словно кровь под ногами алая. Я замерла, закинула голову, обхватила себя руками. Стояла посреди цветов в одной рубашке, смотрела, как горят в черном небе огромные звезды и плывут облака. Одно отделилось, сползло ниже, мимо ветвей, легло мне на плечи, словно мантия. Обернулось белым мехом, теплым, невесомым.

– Королевой станешь, ведьма, – снова шепнул Шайтас, – смотри…

Сияющие звезды свились в корону, увенчали мою голову. Деревья ветви приподняли, и между ними задрожал воздух, налился серебром, стал зеркалом. Я закусила губу, глядя в него. Красные маки, рыжая красавица… глаза сияют не хуже звезд на короне, мантия такая, что и у великой княжны всех земель не сыщется. За спиной – никого, хоть и чую тепло чужого тела рядом, дыхание на виске.

– Нравится тебе то, что ты видишь, Шаисса?

Я затаила дыхание. В зеркальной глади позади меня отразился дом белоснежный, с колоннами да каменными стражами.

– Или другой хочешь?

Дом вырос в замок, взвились ввысь остроконечные башни. У ворот стражи – нечисть зубастая и клыкастая, целое войско…

– Все для тебя будет. Что человек тебе дать может? А я – целый мир…

– Мир зла и нечисти, – прошептала я. Сжала зубы и снова посмотрела в зеркало, но ни замка, ни короны там уже не было. Лишь бледная девушка в ночной рубашке. Морок. Как есть – морок… – Нет! – резко сказала я, глядя на свое отражение. – Хоть корону всех миров посули, а не поверю! И не приду к тебе… пока силы есть, бороться буду!

– За что ты борешься, глупая? За кого? Не твой он…

Я не ответила. И во сне сжала ладони до боли, впиваясь ногтями в кожу. Просыпайся, Шаисса, просыпайся…

* * *

Очнулась, словно из омута вынырнула. Впрочем, так оно и было. Леля посапывала во сне, на окне свернулся черный кот, Тенька тонко тявкнула, когда я встала. А я поняла, что больше не усну, хватит с меня на сегодня снов. Вышла на порог, как была, в ночной сорочке, босиком. Зябко, сыро, а мне в радость, в голове прояснилось, легче стало. Кое-что из моего кошмара покоя не давало. То, что Шайтас про бабушку сказал. Неужто правда? Постояла, раздумывая. Вернулась в дом.

Будить детей негоже, так что, прихватив из сундука свой мешок, я ушла в баньку, что кособоко стояла у дальней стены лесного домика. Здесь пахло плесенью и пылью, я чихнула несколько раз, сплюнула с досады. Убраться надо бы… Вытащила два зеркала: одно побольше, в оловянном ободе, с завитушками, второе – поменьше, тусклое, в паутинке патины. Поставила друг напротив друга, свечу сбоку зажгла. Маленькое зеркальце – бабушкино, так что есть надежда до мира духов дотянуться. Мельком глянула на свою ладонь – ожог пропал, как не было. Значит, забрал демон. Ну, и на том спасибо!

Села, косу расплела, гребешок взяла, провела по прядке.

– Приди, бабушка, мне косы чесать, гребнем костяным, твоим подарком… – затянула я, всматриваясь в коридор зеркальный. Тени там проносились, пламя свечей выхватывало то морду оскаленную, то бледные лица.

Я грань держала да приглядывалась, чтобы вместо родной души нечисть в мир не пустить. Дверца маленькая, размером с зеркальце, да и через такую может целое полчище вылезти. Хитрые они, оборачиваться умеют, прикидываться. Так что я смотрела остро, придирчиво. Свеча оплыла почти, когда в глубине лицо появилось: сморщенное, маленькое, лишь глаза голубые да веселые, как при жизни были. За лицом и вся фигура показалась – сухонькая, но прямая. Такой она и была – несгибаемой.

Я дыхание затаила, боясь спугнуть.

– Ты ли то, бабушка? – шепчу, не веря. Все же первый раз зову. Не хотела покой тревожить да себя в ведьмином обличии показывать. И испугалась, что бабушка не признает, увидев в чужой личине, уйдет. – Я это, Шаисса!

– Да нешто кровинушку не признаю, – усмехнулась она. Посмотрела с изнанки мира, головой покачала. – Что ж ты наделала, милая? Зачем на сговор с демоном пошла?

– Не могла иначе, – прошептала я, сглатывая судорожно. – Прости…

– Зачем прощения просишь? – вздохнула бабушка. – Тебе жить. И выбор тебе делать… а то, что по-другому не могла, так знаю, сама тебя воспитала! Ладно, чего уж там, не за тем ведь меня звала? Силой зря разбрасываешься.

– Не зря, – возразила я, помолчала, собираясь с мыслями. – Восемь лет назад, когда я заклятие наложила на супруга, случилось что-то. Помню, что упала в беспамятстве, помню разговор с демоном, а потом – наказание. За то, что сделала, он повелел восемь лет дань отдавать, ведьмой в лесной норе жить. И путь указал, куда идти. А Леле за то, что помогла мне, березой век коротать, пока не засохнет. Я думала, что так и должно быть, что кара такая, а теперь вот задумалась. Что на самом деле произошло? И почему Шайтас тебя поминает, говорит, что отмолила ты меня?

– Трудные вопросы, внученька, – вздохнула бабушка. Поправила на седой голове белый платок. – Я ведь тебе говорила, что за все платить надо, а таким, как мы, зла творить ни за что нельзя. Светлая ведающая может открыть врата с изнанки мира так широко, что вся нечисть наружу выползет. Вот демон и старается, завлекает. Только очень светлая душа способна его победить, а устоять перед ним сложно, милая, – бабуля вздохнула, потеребила кончики платка. – Кто тебе нашептывал восемь лет назад, что отомстить надо? Кто супругу твоему мысли злые внушал? Понятно, что сам князь виноват, кто-то отмахнется от таких мыслишек, устыдившись, да лишь нежнее любить станет, а он послушался…

– Из этих земель сила ушла, – задумчиво протянула я. – Словно забрал кто. Это из-за заклятия моего?

– И это – верно, – кивнула она головой и поежилась. – Отсюда не все видно, милая, только край ваш словно тьмой затянут. Так плотно, что свет не проходит. И в тот день это началось, когда ты кровь свою пролила, проклятие сотворив. Оттого с Шайтасом повязана… Омут ты свой нашла в тот день, Шаисса. С головой в него нырнула, так Шайтас хохотал, что и здесь слышно было… В тот день я тебя отмолила, а ты опять!

– Почему я? – шепнула чуть слышно.

– Кто ж знает? То и мне неведомо. Выбрал…

– Как все исправить? – выкрикнула я. Но свеча у зеркала зашипела и погасла, а банька погрузилась в темноту.

Я обхватила замерзшие плечи руками, задумавшись.

«Выбрал. Моя…» – шепнул голос за спиной, и я вскочила, обернулась. Но никого здесь не было, лишь паутина да любопытная мышь в углу. Я зеркала осторожно завернула в тряпицы, сложила обратно в мешок. И пошла в дом: рассвет скоро, пора собираться к княжне.

* * *

Еще солнце не встало, а я уже прошла через северные ворота поместья, улыбнулась по дороге сонному стражу. Пока дом спал, решила зайти в библиотеку, посмотреть там пару книг для «братишек». Насколько я помнила, Велена чтение не жаловала, так что можно не опасаться, что отсутствие сказаний заметит. Да и брать надолго я не собиралась, прочитают – на место поставлю.

Комната с книжными шкафами встретила меня сумраком и тишиной. Здесь всегда было так: тяжелые парчовые занавеси не открывали, считалось, что свежий воздух и свет могут навредить фолиантам.

Я прошла в угол, открыла книжную створку, вдохнула знакомый с детства запах кожи, бумаги и воска. Окинула взглядом ряды корешков, хмыкнула довольно и потянулась к верхней книге. Нет, не достану, росточком не вышла. Придвинула лесенку деревянную и снова залезла. Из сказок мои оболтусы уже выросли, а вот сказания северных и южных земель – то, что нужно. Эта книга – часть моего скудного приданого. Лелька всегда непоседой была, книжки не любила, вот самое время начать. И Таиру должно понравиться. Я распахнула твердую обложку, полюбовалась на затейливый красный вензель, с которого начиналась строка. Улыбнулась. И сама не заметила, как побежала глазами по страничке, словно в детство возвращаясь…

Тихий шорох отвлек от истории, и я посмотрела вниз. И вздрогнула, потому что стоял у лесенки Ильмир, смотрел пристально, а я и не заметила, как подошел. Его взгляд скользнул по моим рукам, что вцепились в книгу, и снова на лицо вернулся. Я нервно переступила ногами на тонкой доске, вздохнула тихонько, ойкнула и полетела с лесенки вниз. Прямо в его руки. Поймал служитель, молодец, а то ходить бы мне потом с синяками да шишками.

– Простите! – воскликнула я, не торопясь выбраться из его рук.

– Это вы простите, Вересенья. – Он помедлил миг, нахмурился и поставил меня на пол. – Я вас напугал.

– Не слышала, как вы подошли, – пробормотала я, прижимая к груди фолиант. Он вдруг улыбнулся.

– И хорошо, что не слышали.

– Почему же? – смутилась я. Может, рад, что поймал? Да к себе прижал на миг?

– Потому что те, что слишком чутко слышат, всегда вызывают у меня вопросы разные, – протянул он. Тряхнул головой, словно мысли злые отгоняя. – А когда у меня появляются вопросы, я всегда нахожу ответы.

– Служба у вас такая, – грустно улыбнулась я. Всмотрелась в синие глаза. – Нравится? Служба?

– А вам? – улыбнулся Ильмир. – Ваша?

– А у меня выхода нет…

– И у меня. – Он снова качнул головой, усмехнулся, кивнул на книгу в моих руках: – Интересная?

– Очень. Про леса северные, воинов храбрых и рыжеволосых дев, что ждут своих нареченных, – негромко пояснила я.

– Интересная, – с насмешкой протянул он. – Только вот рыжеволосых дев я там не припомню.

– Вы читали?! – вскинулась я возмущенно.

– Давно. – Он снова улыбнулся, и я смутилась по-настоящему. Вспомнилось, как обнимал в той пещере, как целовал жадно. И Ильмир вдруг шагнул ко мне, всматриваясь в лицо, взгляд стал растерянный. А потом остановился, нахмурился. Я застыла, не зная, что делать. Пауза повисла неловкая, наполненная моим ожиданием и его недоумением.

– Что с вами? – спросила я, чтобы нарушить это молчание.

– Вересенья, – он чуть отодвинулся, – мне на миг показалось… что мы с вами где-то встречались.

– Может, во сне? – Он смотрел пытливо, нахмурившись, и я чуть улыбнулась. – Говорят, во снах мы бродим по земле, да мало ли, кого там встречаем. Всех и не упомнишь.

– Может, и так, – согласился он. Отодвинулся еще на шаг. – Я покупки ваши привез, занесу вечером.

– Так пошлите служку, – брякнула я.

– Занесу, – повторил он. – Посмотрю, как устроились. С братьями вашими познакомлюсь. Вы не против гостя к ужину?

– Не против, – пробормотала я. Попробуй от такого гостя откажись, все равно ведь придет.

Он ушел, а я задумчиво повертела в руках кончик косы. И замерла. Пегий хвостик зазолотился, налился кончик рыжиной. Вот уж диво…

* * *

Хотела сбегать домой, чтобы ребятишек своих о госте предупредить, да за целый день ни минутки свободной не нашла. Велена, словно собака цепная, лаяла да ярилась, житья дворне не давала. Все ей не так было: то каша комками, то ленты узкие, то дождь вместо солнца. Надумала проверку мне устроить, до обеда по поместью носилась, пыль искала и недоделки. Я – за ней, за мной – девчонки-прислужницы. За прислужницами – ключница, за ключницей – мальчишка с графином ягодной настойки, чтобы княжне освежиться, если орать устанет.

Прислужницы за спиной Велены уже глаза закатывали, мальчишка сам настойку попивал, пока не видит никто, ключница норовила мышью прикинуться и в темном углу затеряться, а хозяйка наша все не унималась. Я уж подумала зачаровать ее по-тихому или голос из горла дернуть, пока мы все не оглохли. Еле сдержалась.

К обеду к нашей компании веселой добавились горничные, скорняк, две кастелянши и садовник. Так что в узком коридоре уже не развернуться было. К мальчишке с графином присоединился мальчишка с подносом и блюдами – Велена кушать изволила. А откушав, решила наведаться на кухню с проверкой, так что мы все вместе чуть не взвыли в голос. Но княжна зыркнула недовольно, и пришлось тащиться следом да помалкивать.

На кухне княжна тоже разнос учинила, Белаву до слез довела, во все кладовые нос засунула.

– Сейчас в подвалы пойдем, – чуть слышно хмыкнула за моей спиной кастелянша. – Бочки с соленьями считать.

Прислужницы захрюкали – засмеялись, прячась за ладошками.

– Часто у вас так? – прошептала я.

– Да раз в луну точно. – Женщина закатила глаза, а садовник усмехнулся, придвинулся ближе. – Не улыбайся, – шикнула на него кастелянша, – заметит княжна, еще грязь месить отправимся! А там дождь сегодня…

– Может, ей того… капелек успокоительных? – прошептал садовник.

– Замуж ей надо, – буркнула ключница. Присела на лавку, пользуясь тем, что хозяйка распекает кухарок. – А то всех нас изведет, житья уже нет!

– Видать, опять со служителем повздорила, – прошептала горничная, покосившись на меня. То и понятно, я человек новый, пришлый. Остальные тоже посмотрели пугливо, запоздало каясь, что лишнего наговорили. Вдруг пойду Велене докладывать? Замялись, переглядываясь. Но тут к нам Белава подошла, утирая уголком фартука красные глаза и поджимая губы. Велена орала на девчонок-посудомоек, и за ее воплями наши шепотки слышны не были.

– Вот злыдня, – в сердцах прошептала кухарка и кивнула мне приветливо. – Вересенья, спасибо тебе за вчерашнее, зайди потом, угощеньице для твоих братишек передам.

– А что это вы тут шепчетесь? – Велена осмотрела нас, прищурившись. – Меня обсуждаете???

– Да как можно, княжна, – пробасил садовник. – Только и мыслим, как свои оплошности исправить да пред вашими светлыми очами оправдаться.

Все усиленно закивали, изображая на лицах раскаяние да осознание своих провинностей. Но, видимо, недостаточно рьяно, потому что Велена окинула наши благостные лица злым взглядом и приказала:

– В подвал! Всем! Живо!!

– Мне-то зачем, княжна? – взвыли в голос садовник и кастелянша.

– Всем, сказала!!! – ярилась хозяйка. Белава за ее спиной глаза закатила, так княжна, словно нюхом учуяла, развернулась на каблуках…

– Живо в подвалы! И вот только недосчитаюсь снеди, всем руки укорочу!!!

В подвале было сухо, плесенью не пахло, я осмотрелась с удовольствием. Вдоль стен – бочки аккуратными рядами, на полках балык и колбасы, шматы сала да медовые соты. Княжна наша принялась вдоль полок бродить, кухарок ругать почем зря, распекать да криворукими обзывать. Белава снова красными пятнами покрылась, а я злилась, на это глядючи. А Велена словно с цепи сорвалась, так что нам уже и не до смеха было. Заставила нас все считать да пересчитывать, в бумажке помечать и ей докладывать. Так что из подвалов мы выползли, словно с каторги. Ведь каждую картофелину и морковку из песка девчонки достали да на предмет плесени осмотрели. Каждый огурец обнюхали, а колбасные круги – прощупали. Садовник уже смотрел волком, но зря. Потому что Велена после подземелья к нему решила явиться с проверкой, так мужик чуть ли не взвыл в голос.

И не только он – все взвыли, да с княжной не поспоришь. Как миленькие отправились под дождь, на поникшие и мокрые кусты любоваться. Сама Велена-то не мокла, принесли для нее прислужники и плащ, и широкий полог над головой ее дурной натянули. Под ножки скамеечку деревянную поставили, чтобы сапожки не промочила. А мы так и стояли, проклиная и хозяйку, и непогоду. И чем больше хозяйка ярилась, тем сильнее я зубы сжимала. Дурная Велена всегда была, да не настолько. Значит, подначивает Шайтас, заставляет злобой пылать. Надеется, что я не выдержу, колдовать начну. Могу ведь и тучки разогнать, и Велену успокоить. То несложно. Да только демон не зря это затеял, видать, Ильмир где-то поблизости, хоть я его и не вижу. И стоит шептать начать, вдруг явится? Услышит, почует своим нюхом, на ведьм заточенным.

И стоило подумать, как услышала на дорожке шаги, повернулась: так и есть, служитель. Окинул нас всех холодным взглядом, к Велене подошел, обнял за плечи. Сказал ей что-то тихо, она и замолчала, разулыбалась. Потом кинула на всех недовольный взгляд, губы поджала.

– Чего застыли? Работать идите, хватит тут прохлаждаться да ворон считать! Ишь, удумали, время обеденное, а они гуляют по саду без дела! Лодыри!

– Да, княжна, простите, княжна… – забормотали все и кинулись со всех ног к двери, дрожа от холода да стуча зубами. Я тоже пошла, но не тут-то было.

– Вересенья, – окликнула Велена. – Я тобой недовольна. Не справляешься, то ли опыта маловато, то ли ума. Будешь продолжать в том же духе и не проявишь должного рвения, выгоню без рекомендаций, так и знай!

Я молчала, сжимая зубы. Вот же зараза. Не справляюсь, значит? Да я пашу, как стражник волховский, не присев от зари до последнего луча! Даже поесть некогда да по нужде отлучиться! Да при мне это поместье стало как игрушка белоснежная – все чисто, все убрано, за всем пригляд, всюду порядок! И все это без оплаты и даже благодарности! Вот змея!

– Велена, хватит мокнуть под дождем, – прервал ее Ильмир, – идем в дом.

– Ты прав, – защебетала княжна, мигом сменив голосок на нежный и ласковый, – идем. – И ко мне снова: – А ты, Вересенья, задумайся! Негоже, стыдно должно быть! Старайся лучше!

Ильмир потянул княжну к дому, прислуга, что держала над ней полог, засеменила рядом, а я осталась на дорожке, под дождем. Подняла голову, сглатывая капли, что текли по лицу. Мое серое платье насквозь промокло, даже в ботинках, кажется, вода хлюпала. А когда голову опустила, никого в саду уже не было.

* * *

До вечера пришлось носиться по поместью, как скаженной, ни минутки покоя у меня не нашлось. Даже на то, чтобы постоять у очага, подсушить платье, – так и бегала в сыром. Дел было столько, что и вздохнуть некогда, про еду я и вовсе забыла. И в лесной домик брела уже в темноте, мечтая лишь о том, чтобы доползти, заварить себе разных травок и улечься на свою твердую кровать.

И замерла изумленно, подойдя к порогу, потому что в домике было весело. Хохотал Таир, тоненько заливалась Леля, тявкала Тенька и… смеялся Ильмир. Я привалилась плечом к стене, прислушиваясь. Так эти звуки непривычны были. Заходить стало боязно как-то, так что я сама на себя рассердилась. Вот еще, надумала бояться – в моем доме гости, а не наоборот! И решительно расправив плечи, переступила порог.

Встала у двери, обозревая картину: детишки сидели рядышком на лавке, Ильмир – напротив, а на столе… Чего там только не было! И кренделя, и леденцы на палочках, и орехи, и сладости, и булочки маковые! Хлесса, довольная, примостилась у служителя в ногах, и он рассеянно гладил ее, привычно так, что у меня сердце дрогнуло.

– Пришла! – завопила Леля, доставая изо рта леденец. Я на нее зыркнула, чтобы не вздумала меня по имени назвать, а то вдруг забыла, как теперь величать? Но зря переживала, детишки у меня прозорливые и цепкие, да и хитрюги к тому же. Таир подмигнул, чтобы служитель не видел, и принялся меня обхаживать. На лавку возле служителя усадил, кинулся к очагу за котелком с горячей водой.

– Сейчас чаевничать будем, – обрадовал он. – Тебя только и ждали, Вересенья!

– Вижу, уже познакомились, – пробурчала я, искоса поглядывая на служителя. Он улыбался, смотрел дружелюбно.

– Ваши покупки я у дверей поставил, – сообщил он.

– А это что? – кивнула я на стол. – Я это не просила.

– Так кто же ходит в гости с пустыми руками? – вскинул он светлую бровь. – Гостинцы. Только я вот думал, что детишки у вас помладше будут. А у вас вон…

– Я уже пятнадцать весен встретил! – важно объявил от очага Таир.

– А я четырнадцать! – встряла Леля.

– Взрослые, – серьезно кивнул Ильмир. – Уже помощники.

– Еще какие помощники, – согласилась я. – Что бы я без них делала!

– А сама вчера ругалась! – припомнила вредная Леля. – А теперь, значит, все-таки помощники?

– За дело ругалась, – смутилась я. – На свои забавы всю крупу перевели!

– Мы не на забаву, – возмутилась вредная сестрица, – мы хотели выяснить, где у мышей нора!

– Так у вас же кот есть? – удивился служитель.

Я в угол глянула, да чуть без чувств не свалилась. За лавкой сидел коргоруш, еще и умывался. Словно кот обычный. Конечно, простой человек зверя пушистого и увидит, а вот служитель может и другое разглядеть! Что не зверь то вовсе, а дух, еще и пакостливый к тому же! Я коту тайком кулак показала, так он сделал вид, что не заметил, лишь усерднее усы намывать стал, негодник! Ничего, уйдет гость, я до него доберусь…

А тут еще и хлесса добавила: положила голову Ильмиру на колени, чтобы за ушами почесал! Я морок осмотрела испуганно: вроде шавка как шавка, клыки не слишком выпирают. Лишь бы рыкнуть не надумала! Только расслабилась, Саяна по притолоке притопала, свесилась с балки, смотрит желтым глазом. Каркнет – в суп отправлю, мрачно решила я. Ворона покосилась, открыла клюв, подумала… и закрыла. И обратно в угол утопала, зыркнув на меня недовольно. Я вздохнула с облегчением.

– Над чем смеялись-то? – полюбопытствовала, пока детишки кружки на столе расставляли.

– А Ильмир нам про свое детство рассказывал, – пояснил Таир и подул на пальцы. – Смешно было.

– И мне расскажите, и я посмеюсь, – тихо попросила я, боясь поднять глаза на служителя. И снова рассердилась на себя. Да чего это я! Подняла, встретилась с ним взглядом. Он смотрел задумчиво, чуть нахмурившись.

– Еще гостинцы? – кивнула я на его руки, что сжимали книгу. – Сказки?

– Простите, – улыбнулся он. – Я ведь говорю, ожидал тут детишек маленьких встретить. Просто вы совсем молодо выглядите, Вересенья, вот я и подумал…

– А я сказки люблю, – встряла Леля, вытащила из ладоней Ильмира книгу, раскрыла. – О, вот эту сказку особенно! Про зачарованную царевну! Как вы думаете, может, и правда так бывает?

– Как? – подхватил Таир, заглядывая «братику» через плечо.

– Вот так! Что царевну зачаровал злой колдун, и все на свете она забыла! И царевича своего, и дом родной, и обещания свои! Может такое быть?

Я поперхнулась травником, погрозила Леле кулаком. Но вредина сделала вид, что не заметила.

– А что, вполне! – весомо подтвердил Таир. – Я вот слышал от дядек, что такое с одним… пастухом приключилось, представляете? Встал наутро и ничего не помнит! Ни супружницу, ни детей! Ничегошеньки! Отшибло память, как не было!

Я снова поперхнулась и погрозила уже Таиру. Но этот паршивец отвернулся, глаза отвел, как ни в чем не бывало. А я сидела ни жива ни мертва от волнения. Посмотрела искоса: служитель молчал, хоть глаза синие и потемнели, словно море заволновалось. А мои помощнички все не унимались!

– И я такое слышал… – обрадовалась Леля, – только не про пастуха, а про… мельника! И тоже отшибло! Представляете! Сплошь и рядом такое, чего удивляться!

– Я сейчас вам что-нибудь отшибу, – не сдержалась я, – а ну замолчите! Ерунду городите, что о вас наш гость подумает! Вы не слушайте их, – добавила, поворачиваясь к Ильмиру.

– Отчего же, – задумчиво протянул он. – Очень занимательно…

Таир язык прикусил, а когда Леля решила продолжить, треснул ее слегка по затылку.

– Хватит болтать, за стол садись, – велел он.

– А чего это ты мне указываешь? – возмутилась сестричка, потирая голову.

– А я старший, – усмехнулся мальчишка. – Садись.

Лелька фыркнула, но посмотрела на меня виновато, опасаясь, что гневаться начну.

– Значит, вы в этих краях выросли? – спросила я, потянувшись к сладостям.

– В этих, – подтвердил Ильмир. – Хоть я этого и не говорил… В городе родился, а как шесть исполнилось, так меня в Обитель и отдали. Я младший сын.

Я кивнула понятливо. В благородных семьях это часто случалось: старший сын – наследник, средний – воин, а младшего отдавали в обитель.

– И где ваша семья? – тихо спросила я.

– Погибли. Давно. Я и не помню их почти… всю жизнь в Обители провел, служители мне родными стали. За отца и братьев.

Я кивнула. Дальше спрашивать не стала, зная, что и там история грустная – сгорела Обитель дотла, вместе со всеми обитателями. А грустить не хотелось. Впрочем, разве можно с моими «братишками» загрустить? Пока мы разговаривали, эти сорванцы к одному кренделю приглядывались. Он и правда занятный был – усыпанный орешками и сахаром, пах медом и сладостью. Так Леля и Таир одновременно за ним и потянулись с разных сторон, стукнулись лбами, девочка взвизгнула, мальчишка завопил, крендель свалился на пол. К нему кинулась Тенька, но сверху уже спикировала Саяна, выхватывая сдобу почти из пасти изумленной хлессы. И только хотела взмыть к потолку, как сбоку выпрыгнул кот и ловко отобрал трофей. Леля потирала шишку, Таир свалился на пол, Тенька поскребла лапой за ухом и обиженно завыла, а коргоруш сверкнул глазищами, да и был таков. Я покосилась на Ильмира, а потом не выдержала и захохотала. Саяна все-таки каркнула разок, зараза такая, но ее никто не услышал, потому что к моему смеху присоединился Ильмир, потом Лелька, да и Таир решил не дуться и тоже захихикал.

– Пора мне, – успокоившись, произнес служитель и поднялся. – Благодарю за гостеприимство.

– Так вы же чай не допили? – пискнула Леля.

– Значит, в следующий раз допью, – улыбнулся он. – Вересенья, вы меня не проводите? До ограды…

– Конечно. – Я поднялась и пошла следом, накинула на плечи шаль. Детишки притихли, проводили нас взглядами, но следом не сунулись.

Ночь уже завладела землей, стояла за порогом, смотрела глазами-звездами. Я ей улыбнулась, с трудом удержалась, чтобы не поклониться. Ночь глянула понятливо и ушла тихо, сгущая тени под деревьями. Служитель молчал, пока мы шли через дворик. У ограды оглянулся на светящееся окошко домика.

– Хорошо у вас, – негромко сказал он. – Спасибо, Вересенья.

– За что?

– За тепло. Как дома побывал…

– Еще заходите…

Он головой качнул, и не понять, то ли да, то ли нет.

– Говорите, гуляем мы во снах? И разных людей встречаем? – повернулся он ко мне. Я кивнула. А Ильмир продолжил: – Может, и так. Может… Доброй ночи.

– Доброй.

Он вышел за ограду, постоял, словно раздумывая. Обернулся.

– Хорошие у вас… братишки. Берегите их. Особенно… младшего, – усмехнулся Ильмир, а я смутилась. Догадался, значит, про Лелю. Встретила его взгляд твердо, объясняться не стала.

– Я стараюсь.

– И обращайтесь, если нужна будет помощь, – снова помолчал. – А на Велену… не обращайте внимания. Вы хорошо справляетесь со своей работой, и она это знает.

– Разве?

– Да.

– Вы давно знакомы с княжной? – не удержалась я.

– С детства, наши отцы дружили. Но я много лет не видел Велену, потому что рос в Обители. А снова встретились недавно, этой зимой, она мне очень помогла… Я благодарен ей за то, что в трудную минуту Велена оказалась рядом, предложила свой кров и помощь. Не обижайтесь на нее, Вересенья, хотя это трудно, я понимаю. Она не очень счастлива, оттого и ярится на всех…

– Да отчего ей несчастной быть? – возмутилась я. – Молодая, пригожая, дом полная чаша!

– Одинокая, – мягко сказал Ильмир. Синие глаза снова стали задумчивыми.

– У нее ведь есть вы, с чего же ей от одиночества тосковать? – охрипшим голосом спросила я.

– Боюсь, я не лучший выбор… Худший, вернее, – негромко сказал Ильмир. – И Велена это поймет со временем.

– Кажется, она вас любит.

Он опустил голову, отвечать не стал, лишь улыбнулся криво и невесело. Уж не знаю, какие отношения были между ними, но в любовь Велены Ильмир, похоже, не слишком верил. А отчего – мне рассказывать не стал.

– Еще раз спасибо вам. И простите, вы устали, а я вам отдыхать мешаю.

– Ничего подобного…

– Доброй ночи.

Я постояла, глядя ему вослед и раздумывая. Значит, с детства знакомы. И не только с княжной, но и с братом ее наверняка. Моим супругом венчанным… Вот так шутки у судьбинушки, сколько ни крути тропки, а все равно приведут туда, куда тебе на роду написано.

* * *

Через два дня мы собирались всем поместьем на ярмарку в Ивушки. Велена расщедрилась, выходной всем выделила, хоть и болтали дворовые, что доброта эта подозрительна, как бы боком нам не вышла. Будь моя воля, я бы в лесном домике осталась, по лесу прошлась да в баньке попарилась неторопливо, но Леля и Таир загорелись нежданным развлечением, так что я устыдилась. И то верно – дети ведь, а живут со мной, как зверьки неразумные, ничего не видят хорошего. К тому же княжна велела на торжище выбрать новые ткани для занавесей и скатертей, присмотреть сундуки да перины для ложа. Так что развлекаться будут детишки, а я снова на княжну работать.

Предстоящие гулянья воспринимала с опаской: отвыкла я за восемь лет от толпы людской, что тут говорить. Как-то боязно было. Со стаей волчьей или косолапым в буреломе повстречаться – не страшно, а веселье и празднование – пугали. Но Лелька носилась по дому как скаженная, вприпрыжку, так что я отказать не посмела. Таир хоть и молчал, но тоже глазами блестел задорно, предвкушающе.

До Ивушек добрались на телеге, с конюшими. Уже на подъезде стало заметно городское оживление: замелькали цветастые платки на женских головах, красные вышивки на платьях, сапожки да кафтаны – на франтах. Полетели ленты в девичьих косах, кое-кто и первыми цветами украсился, венками или просто травинками и веточками. Голоса стали звонче, шаги веселее, а стоило въехать на главную улицу, так и вовсе телега встала, окруженная толпой. Так что мы слезли и осмотрелись изумленно.

На ярмарку в Ивушки съезжается весь окрестный люд: из Заозерья, Мутных Канавок и Отрадного Дола, из маленьких весей и лесных деревенек. Приезжали на телегах и обозах, топали пешком, чтобы загодя занять место на торжище. Кто поухватистее да побогаче – располагались под крытыми навесами, а остальные – рядами на земле. И чего тут только не было! Ряды со скотинкой: коровками и поросятами, цыплятами и гусятами, кроликами в плетеных корзинах и жующими козами. Дальше разложились крепкие мужики с уже забитыми тушками и бабы с дарами своих огородов: стрелами зеленого лука, кудрявой петрушкой, душистым укропом, острым и хрумким редисом. У иных красовались уже и первые пупырчатые огурчики, у других стояли крынки со свежим молоком, яичками и домашним творогом. Здесь же помешивали поварихи кашу в больших закопченных котелках, подвешенных над кострами. И все желающие могли за медяк отведать ее – рассыпчатую, обжигающую, сытную. А если в кармане еще что-то звенит, можно за дополнительную денежку добавить в угощение мед с орехами, засушенные ягоды или свежее маслице. А то и прикупить сахарный крендель, запить молоком или пенным сбитнем. Мужички толпились у кувшинов с медовухой, дети носились гурьбой, ошалевшие от всеобщего веселья. И все это пестрое, многоголосое, разношерстное море шумело, смеялось, ругалось, пело, мычало, хрюкало и порой заходилось то детским плачем, то хохотом.

В стороне от снеди торговали тканями и поделками, лентами и плетеной обувкой, а еще дальше уже играли бродячие музыканты, острили шуты и зазывали в свои кибитки кочевницы в алых платках и браслетах.

– Туда давай! – потянула меня за рукав Лелька. – Смотри, Шаи, там представление!

За плотной стеной спин представления видно не было, лишь можно было догадаться о нем по раскатам смеха и подбадривающим выкрикам.

– Лучше туда! – загорелся Таир и потянул меня в другую сторону. – Там горняки приехали, будут настоящие расские клинки показывать! Представляете? Оружие воинов!

Я посмотрела на детишек и вздохнула.

– Ни туда, ни туда. Идем перины выбирать и скатерти, а потом развлекаться.

– Шаи! – в один голос завопили «братишки».

– И молча! – прикрикнула я.

– Ну, сестричка, мы не хотим перины! – Хитрая Лелька подластилась кошкой, чмокнула в щеку. А Таир еще и ножкой шаркнул, стервец. – Ты иди за перинами, а мы тут постоим! Ни на шаг не отойдем, честное слово!

И улыбки у обоих, словно два начищенных медяка сияют!

– Ладно, оставайтесь, – вздохнула я. Понятно, что без этих двух хвостиков скорее управлюсь. – Но отсюда – ни ногой, поняли меня? Уйдете – отхлещу крапивой обоих, не посмотрю, что не дети малые! Да так, что три дня сидеть не сможете! Вот, возьмите медяк, купите себе по кренделю.

– Ни ногой! – заверили меня детишки и рванули в толпу, пока я не передумала.

А я с ворчанием отправилась в торговые ряды. И растерялась поначалу. Меня, привыкшую к тишине леса, оглушила какофония звуков: торговки орали наперебой, предлагая ткани и ленты, ругались, кричали, спорили до хрипоты с покупательницами и хохотали с покупателями. Глаза разбегались от многоцветия узоров, от искусных вышивок и ярких лоскутов, невесомых кружев и пуховых шалей. Повздыхав, свой лес вспоминая, я прижала крепче кошель с княжьими медяками да окунулась в торговлю.

Времени прошло немало, от разговоров я охрипла, да ноги загудели, как от долгой ходьбы. Передала все купленное прислужникам Велены, наказав в поместье в целости доставить. И отправилась своих ребятишек искать. Уже и ушла почти из торговых рядов, но мелькнуло что-то, словно звездочка, вот я и остановилась, оглянулась.

У самого края, в стороне от ярких шатров, стояла женщина. Невысокая, в простом платье, голова вдовьим платком повязана. Товары свои на земле разложила, на мешке из-под картошки. Я шагнула ближе, присела, рассматривая. Диковинные у нее вещи были: свистульки деревянные – грубые, некрасивые. Браслеты из цветных ниточек – с узелками и узором дерганым, неровным, картинки вышитые – маленькие и нелепые, куклы-берегини из лоскутков и соломы, речные камушки и ракушки, обвязанные веревочкой, чтобы носить на шее. Много всего лежало на холстине, и разложено было заботливо, но все равно заметно, что неумелое и некрасивое. Только в каждой вещице словно живая душа. Светлая, чистая, яркая. Такой браслетик на руке сильным оберегом станет, оградит от злого взгляда, защитит от роковой случайности. В ненастье поможет укрытие найти, в голодный день – пропитание. А свистулька такая пусть и звучит плохо, но душу согреет да успокоит.

– Кто это сделал? – поклонившись торговке, спросила я. Она на поклон мой удивилась да смутилась, не ожидала.

– Ребятишки монастырские, – женщина покраснела. – Маленькие еще, сиротки, вот и не получается толком.

– А вы нахваливать да зазывать не умеете, – улыбнулась я.

– Так что ж нахваливать, коли неказистое? – развела она руками. – И не смотрит никто, вы вот первая! А стою тут с самого утра, думала хоть медяк выручить, сладостей детишкам купить! А вот не вышло… Как теперь обратно возвращаться, в глаза сиротинам смотреть, ума не приложу! – Она вздохнула грустно.

– Хорошие у вас детки, – пробормотала я, перебирая вещицы. Провела ладонью по холстине, на которой поделки лежали, пальчиками пробежалась. И выпрямилась. – И детки хорошие, и вещицы занятные. Не медяков стоят, а золотых. Но вы отдайте людям даром, а возьмите столько, сколько сами заплатят. Авось и на сладости хватит, и что-то сверху останется.

– Да кто там заплатит… – замахала торговка руками, но я уже в сторону отошла. Оглянулась через плечо, улыбнувшись. Женщина стояла растерянная, но уже через песчинку времени ее закрыли от взора людские спины. А я дальше пошла.

Своих непосед нашла в толпе возле ярмарочных шутов, что кривлялись, разыгрывая представление. Здесь же насвистывали на свистульках музыканты, пели свирели, тарахтели трещотки и звенели бубенцы. А хлебнувший медовухи народ уже водил хороводы да отплясывали хмельные мужички, высоко вскидывая колени. Вот то представление похлеще шутовского! Я фыркнула и потянула за рукав Лелю. Все личико у сестрицы было в сахаре, губы в меду, глаза – озорные и веселые. Таир тоже со следами угощенья на лице, но Лельку держал за руку крепко и, на меня обернувшись, зыркнул сурово.

– Вернулась уже? – признав, заулыбался радостно.

– Шаи! – заорала Лелька, увидев меня. – Я танцевать хочу! А он не пускает!

И так ее глазенки сверкали, что я даже принюхалась, опасаясь, не хлебнули ли детишки медовухи? Но нет, просто развеселились на ярмарке. Погрозила сестрице кулаком, чтобы не орала мое имя на всю ярмарку, и вздохнула.

– Идите уже, – улыбнулась я. – Только недолго.

Лелька схватила за рукав упирающегося и покрасневшего Таира и потащила в круг хоровода. Мальчишка пытался сопротивляться, но какое там! У моей сестрицы хватка, как у той хлессы!

И сразу их закружил хоровод, завертел круговертью и разноцветными нарядами. А я порадовалась: хоть развлекутся мои ребятишки!

Голос за спиной заставил меня вздрогнуть и подпрыгнуть:

– Зря вы Лелю прячете, хоть и не мое дело, – негромко сказал над ухом Ильмир. – Ей бы платьице да туфельки, красавица ведь. Хотя, может, вы и правы…

Я обернулась на служителя. И как подошел, что я не заметила?

– И вы здесь?

– С самого утра, – улыбнулся он.

– Велену сопровождаете? – догадалась я.

– Княжна женские наряды выбирает, мне это утомительно, – усмехнулся Ильмир. Он помолчал, рассматривая меня так внимательно, что стало неуютно. Словно в душу хотел заглянуть. И предложил: – Не хотите пройтись, Вересенья? Здесь много всего… любопытного. А ваши «братишки» повеселятся пока, не переживайте за них. Хотите?

– Разве что недолго… – Я бросила быстрый взгляд на цветной хоровод. Леля смеялась, и даже Таир, кажется, перестал смущаться и вовсю отплясывал. Кто-то надел ему на темные вихры венок из желтых одуванчиков, и с ним мальчишка выглядел смешно и задорно.

– Недолго, – согласился Ильмир.

Мы вышли из толпы – перед служителем даже захмелевший люд расступался, освобождая дорогу, да и посматривали с опаской. Но сам он этих косых взглядов словно и не замечал, погруженный в свои размышления. В стороне от музыкантов было чуть тише, но и здесь народ веселился и смеялся, расхваливали свои товары торговки, и зазывали кочевницы, предлагая открыть завесу грядущего.

– Мимо не проходи, – засмеялась одна из них, черноглазая, молодая и бойкая. – Загляни в кибитку, всю правду о себе узнаешь! Что ждет, какие дорожки пройти придется!

Я с опаской покосилась на кочевницу: как бы не нарвалась она на неприятности, такого гостя зазывая! Но Ильмир лишь качнул головой.

– Что грядет, знать неинтересно, – усмехнулся он. – Да и пользы в том мало. Если плохое – отравишь жизнь страхом, коли хорошее – лишишь выбора. Нет уж, я до грядущего хочу сам дойти. И узнать, когда срок придет.

– Мудры речи твои, красавец! – захохотала черноглазая и на меня взгляд перевела. Посмотрела, осеклась, задумавшись. Мотнула головой, так что звякнули украшения на косах. – А тебе, девица, не нужно ли чего? У кочевниц всего вдоволь, может, и для такой, как ты, что нужное сыщется?

Я зыркнула на нее хмуро.

– Такой, как я, ваши снадобья да украшения ни к чему, – пробурчала я. – Да и торопимся мы.

Прошла мимо, обернулась через плечо на черноглазую. Она вслед смотрела, прищурившись: то ли догадалась, кто я, то ли расстроилась, что не зазвала в кибитку.

– Значит, грядущее вам неинтересно? – спросила я, улыбнувшись. А то он тоже поглядывал задумчиво, и взгляды служителя я всей кожей чувствовала.

– Нет. Мне бы с прошедшим разобраться, – вздохнул он.

– А с ним что не так?

Ильмир окинул взглядом ярмарку, но словно не увидел. Остановился и развернулся ко мне так резко, что я вздрогнула.

– Скажите, Вересенья, мы с вами точно не встречались? Недавно. Может… этой осенью? – Он нахмурился, пытливо ощупывая взглядом мое лицо. – Глупо звучит, я понимаю… и спрашивал уже…

– Я вам кого-то напоминаю? – тихо вздохнула я, не смея вздохнуть.

– Нет… не знаю. – Он потер виски, усмехнулся. – У вас не было такого? Чтобы все правильно и верно, но порой внутри словно гложет что-то… И кажется, что-то важное забыл, то, без чего жизнь не мила… – Он тряхнул головой, улыбнулся через силу. – Не слушайте. Наверное, я вам кажусь скаженным?

– Не кажетесь, – голос чуть охрип от волнения. – Но лицо мое вы точно не видели…

– Так я и думал.

Он снова тряхнул головой, и белая прядка упала на лоб. Я с трудом удержалась, чтобы ее не поправить, покачнулась даже. Служитель замер, не отводя от меня глаз. Что-то сказать хотел, но тут закричали откуда-то, завизжал надрывно бабский голос. Взволновалось людское море, и понесло крик от глотки к глотке:

– Ведьма! Ведьма сыскалась! На костер змеюку!

Ильмир мигом подобрался, как зверь, глаза потемнели и рванул в сторону воплей, расталкивая прохожих. Я следом метнулась, уже предчувствуя неладное. И почти не удивилась, когда увидела, что злая и хмельная толпа окружила мою недавнюю знакомицу – торговку с поделками монастырских детишек. Только теперь стояла она красная да зареванная, прижимала испуганно руки к тощей груди.

– Что здесь происходит? – властно спросил Ильмир, и толпа смолкла, затаилась, поглядывая на служителя. Вперед выступила краснолицая дородная торговка.

– Так ведьму нашли! – пояснила она, указав на монастырскую. – Стояла тут с краю, ерундовины свои разложила, только ходить честному люду мешала! С самой зари никто к ней и шагу не ступил, такие товары гадкие привезла! Ни одному покупателю не глянулись! Облезлые да неумелые поделки! Так она наколдовала, гадюка, и как пошел к ней люд, как попер! Что горох из дырявого мешка посыпался! Все забрали-скупили, да еще и серебрушками расплачивались! Где ж это видано, чтобы за дрянь серебро платили? У меня вон ткани расписные, а никто и за медяк не берет!

Торговка покраснела еще пуще, совсем пунцовой стала. Монастырская снова заплакала.

– Не ведьма я! – запричитала она жалобно. – Люди добрые, да в жизни я ворожить не умела! Из монастыря за озерами пришла, какая же я ведьма? И поделки детишки делали…

Ильмир шагнул к плачущей женщине, посмотрел внимательно.

– Товары свои покажи.

– Так продала все, – бесхитростно пояснила торговка и хлюпнула носом. – Стояла-стояла, а потом девица подошла, похвалила. После нее и пошел народ… так вот же она! – обрадовалась монастырская, указывая на меня. А мне захотелось дать ей по шее. – Вот она первая и подошла! Еще и совет дельный дала, чтобы я даром вещицы раздавала! Так я и сделала, а люди уж сами благодарили, кто чем мог…

Ильмир ко мне обернулся, а я развела руками, всеми силами изображая, что ведать не ведаю, о чем речь. Но служитель нахмурился, в глаза смотрел так, что мне не по себе стало. А злая торговка, знай, подливала маслица в огонь:

– Чую ведьминские дела, – орала она на всю площадь так, что волновался простой люд. – Не иначе хоть одна из них колдовка! Не бывает такого, чтобы просто так, за дрянь, заплатил кто-то! Колдовство черное!

Монастырская тоже причитала:

– Так я-то тут ни при чем, люди добрые!

– А мы тебя сейчас в огонь засунем и проверим, при чем или нет! – пробасил мясник в заляпанном кровью фартуке.

Я похолодела. С толпы станется. Ходила в народе глупая байка, что, ежели сунуть ведьму в огонь, она сгорит синим пламенем. Ну а то, что и человек сгорит, обычным – красным, то уже никого не волновало!

– Прекратите ерунду молоть! – рассердилась я.

– В костер их! Обеих! Ведьмы!

Толпа зашумела, заволновалась, почуяв новое развлечение. Сжала кольцо человеческое вокруг нас, словно капкан захлопывая. Откуда-то кухарка прибежала с головешкой:

– Так у меня и костерок готов! – обрадовала она собравшихся. – Чугунок только сниму!

Я в отчаянии присмотрелась к окружающим меня лицам и ужаснулась. Из глаз человеческих Шайтас проглядывал, усмехался губами мясника, хохотал торговкой и потрясал горящей головешкой в руках кухарки. Ильмир, похоже, тоже чуял неладное, потому что рука его скользнула на рукоять клинка.

– На костер! На костер! – завопил ряженый скоморох, вылезший из толпы. Глаза размалеванные по-шутовски сверкнули желтым демонским огнем. Кто-то дернул меня за руку, так что почти порвал мне рукав серого платья. Я вскрикнула, обернулась. Косматый мужичонка в синем кафтане обхватил мне запястье, словно клещ впился. И тут же Ильмир оттолкнул дурня, что схватил меня, обнажил клинок. Сталь сверкнула синевой, словно искрой налилась.

– Пошел прочь! – рявкнул он, закрывая меня собой.

– Да они все заодно! И защитничка на костер! – возмутилась торговка.

– Сдурела? Это же служитель! Княжны нареченный… – Мясник тряхнул головой, с опаской покосился на служителя. Метка Шайтаса ушла с его лица, и я вздохнула с облегчением. Но не тут-то было! Желтизна зажглась сразу в десятках глаз, загорелась злым огнем предвкушения. Торговка шагнула ближе, заглянула в глаза Ильмира.

– Что же ты, служитель, не разобравшись, ведьму защищаешь? – залебезила она. – Знаем о тебе, наслышаны: твой клинок колдовку на версты чует! Так проверь ведьм-то? Успокой честной люд!

– Нет здесь ведьмы, – сквозь зубы процедил Ильмир. – Только злые да завистливые бабы!

Мужики захохотали, и от смеха пропал из глаз демонский огонь.

– Верно говорит, знать, и княжна кровушки попила, наученный! – гоготнул мясник и подбросил на руке свой топорик.

– Так, может, приворожила тебя ведьма? – не унималась торговка. – Вот и рвешь на себе рубаху, колдовку защищаючи! Истины не видишь! А, служитель?

Ильмир зубы сжал так, что скулы побелели.

– А может, это ты тут ведьма? – прищурился он. – Уж больно ретива да языката…

– Ведьма и есть! – снова захохотал мясник. – Уж два десятка зим мне житья не дает! Отправь на костер окаянную, светлым богом молю! Я тебе за это каждую седмицу мясца свежего к порогу приносить буду!

– Дурень! – завопила, разворачиваясь к супружнику, торговка. Лицо ее сделалось ярче пламени, тронь – загоришься. – Я тебя самого на кострище отправлю, чтобы ерунду не молол! Я тебя, дурака, столько лет терплю, и я еще и ведьма!

– Ведьма сама, и мамаша твоя – упыриха! – обрадовал ненаглядную мясник.

Народ захохотал, скоморох даже согнулся от смеха, хлопая себя по коленкам. Монастырская подхватила свои пожитки и тихонько сбежала, пока ее не хватились. Я перевела дух, но радоваться не спешила: видела, что желтизна из глаз не пропала, лишь потухла слегка от людского смеха.

И тут истошно завопили от торговых рядов:

– Горим, горим! Спасайтесь!

– Моя парча! Вышивка! Ткани расписные! – заголосила торговка, и они с мясником слаженно бросились в сторону своих товаров. И толпа взволновалась, забурлила и утекла волной, схлынула, как и не было.

– Вересенья, с вами все в порядке? – обернулся ко мне служитель.

– Жива да здорова, – улыбнулась я. – Спасибо вашему заступничеству. Народ хмельной, вот и разбушевался…

– Порой и девок невинных жгут почем зря, – как-то рассеянно сказал Ильмир и замер, нахмурившись. Я тоже замерла – ведь это он мои слова повторил, ведьмой лесной сказанные.

Служитель тряхнул головой.

– Подождите здесь, Вересенья, – хмуро бросил он мне, посмотрел задумчиво. – Я проверю, что там, и вернусь. Только не уходите.

И ушел, убрав в ножны свой клинок. А я посмотрела ему вслед и выхватила из-за людских спин двух проказников. Оттащила их за уши к забору. Леля пищала, а Таир стоически терпел.

– А ну признавайтесь, вы ряды подожгли? – разгневалась я.

– Мы тебя спасали, – ребятишки слаженно потерли уши, сестрица обиженно хлюпнула носом. – Как увидели, что тебя на костер тащат, так и придумали! Нет бы спасибо сказать, она еще и дерется!

– Да ветки мы запалили. Подымят и потухнут, – поджал губы Таир.

– А если заприметил вас кто? – Я схватилась за голову.

– Так все на ведьму смотреть ринулись, – ухмыльнулся Таир. Венок из желтых привядших одуванчиков съехал ему на глаз. – На нас и не глянул никто.

– Домой едем, – вздохнула я. – Хватит уже, нагулялись. Таир, ты чего нахмурился?

– Холодом тянет, – неуверенно протянул мальчишка. – Не чуешь? А ведь день погожий, солнечный… Но все по ногам словно сквозняк гуляет…

– Шайтас рядом, – сквозь зубы процедила я, глянула на притихших детей остро. – Слишком близко. А холодок – признак недобрый, знать, где-то дверь незапертая. Плохо дело. А ну, живо убираемся отсюда…

Но только уйти мы не успели. Закричала где-то в толпе девица, и народ шарахнулся в сторону, как чумной. Тут уж и я почуяла холод – нехороший, нездешний. Осмотрелась, нахмурившись, не зная, что предпринять. Лезть в толпу разбираться – желания не было, но и мимо пройти – никак. Да и голос девичий, надрывный, жалостливый, рвал сердце.

– Стойте на месте, – велела я детишкам. Но, конечно, они сразу следом увязались, да разворачивать их не стала, только рукой махнула.

Плач раздавался от кибиток кочевниц, и я торопливо пошла в ту сторону. Люди толпились, не давая пройти, и пришлось расталкивать их локтями. Под навесом сидела старуха и стонала в голос. Худые руки в браслетах, седые космы под красным платком, а глаза знакомые – черные да дерзкие. Видела я уже сегодня эти глаза…

– Шаисса, здесь что-то не так, – на ухо мне прошептал Таир. Мальчишка побледнел и зябко поежился, хотя и припекало Ивушки яркое полуденное солнце. Да я и сама чуяла. Кочевница меня увидела, плакать перестала, поманила пальцем. Люди к ней не приближались, хоть и смотрели кто с испугом, кто с праздным любопытством. Но из кибитки выскочили здоровые мужики да старуха, отогнали любопытствующих. И смотреть простому человеку не на что – сидит на земле косматая плачущая кочевница, вот и все развлеченьице. Я присела рядом. Положила осторожно ладонь на землю – пальцы от изморози свело.

– Помоги, – прошептала кочевница.

Я тронула ее кожу на запястье – сухую, пергаментную. Выпил кто-то ее силу и красоту, всю целиком, за один глоток. Черное это колдовство, страшное и про́клятое. Жизнь и молодость можно по каплям у природы брать – из травинок и цветов, сот медовых и родников журчащих, почек березовых и земли. Взять немного с благодарностью и поклоном – на пользу и без расплаты. А можно разом из живого человека вытащить, выпить, как кружку молока, оставив почти пустую оболочку. Но за силу платить придется душой… За такую ворожбу Шайтас Омут с радостью откроет, прямо на месте.

Так для кого же тут демон дверь держит, для чьей души?

– Кто это сделал?

– Не знаю, – прохрипела кочевница. – Не почувствовала… Хохотала да танцевала, а потом разом силы закончились, упала наземь… А как взглянула на себя в зеркало, так чуть не умерла… Но мне и так недолго, чувствую, осталось.

– Успеешь, – нахмурилась я.

Таир рядом со мной присел и побледнел еще больше.

– Что чувствуешь? – шепотом, косясь на зевак, спросила я.

– Смотри. – Он протянул мне свой венок с головы. Желтые цветы не привяли, как бывает на жаре, а высохли, словно пролежали на потолочной балке всю зиму. Хрупкие стали, осыпались трухой, стоило мне палец протянуть. – И во многих местах так, – чуть слышно сказал мальчишка. – Жизнь кто-то из Ивушек тянет.

Я кивнула, соглашаясь. И кочевницу не просто так выбрали, если бы поменьше сил забрали, то в старуху обращаться девушка стала бы уже после праздника, далеко от поселения. Пожадничали, видать…

– Кого в кибитку зазывала? Вспоминай, кочевница, твоя жизнь у другого человека, ничьей твою силу не заменить. Понимаешь? Нужно найти того, кто забрал. А берут через предметы или продукты, ты должна была отдать что-то. Сама отдать, добровольно, с улыбкой!

– Так я всех зазываю! – всхлипнула она. – Предлагаю в грядущее заглянуть! Ты вот подходила со служителем, девицы незамужние, веселые, кухарка снадобье спрашивала… потом мужик… в шапке был, а ведь лето почти…

– Что за мужик? – насторожилась я.

– Чернявый, голубоглазый, видный такой, – пыталась припомнить кочевница. Закашляла натужно, махнула слабой рукой своим товаркам, чтобы не подходили. – Кожух на нем лисий, серебром отливает, шапка песцовая. Красивая да дорогая.

Я похолодела, но тряхнула головой. Мелькнула шальная мысль, да отбросила я ее, как небывалую.

– Его тоже в кибитку звала?

– Воды он попросил, – тяжело протянула старуха. – Я и вынесла. Еще подумала, что упрел, бедняга, в мехах, вот и запыхался. Отказывать не стала, понадеялась на выгоду…

– Он что-то спрашивал?

– Неразговорчивый был, хоть и улыбался приветливо. Воды выпил, поблагодарил и ушел. Даже медяка не дал за водицу!

Я погладила ладонь девушки-старухи, размышляя. Похоже как… С водицей и чужую силу испить можно, а не заплатил, чтобы колдовство закрепить. Иначе – никак. Но додумать не успела, темная тень солнце закрыла. Подняла глаза – рядом Ильмир стоял, а за его плечом – Велена. И оба смотрят хмуро, недовольно.

– Что случилось? – поджала губы княжна. – Вересенья, вам давно пора вернуться в поместье или вы думаете, я вам за развлечения платить буду?

Язык зачесался ответить княжне все, что я о ней думаю, но сдержалась. Не время сейчас. А служитель нахмурился, шагнул к кочевнице, пытливо всматриваясь в темные глаза. Я тоже глянула испуганно, качнула головой, чтобы не говорила о произошедшем. Но девушка ничего уже не рассказывала – сидела, уткнувшись лицом в цветастую юбку поверх тощих коленей, да всхлипывала. Ильмир кивнул Таиру и Леле и на меня взгляд перевел. Я погладила кочевницу по голове, выдернула незаметно несколько волосинок.

– Найдется пропажа, – сказала я, поднимаясь. – Не убивайся так. Я поищу…

– Вересенья, у вас другие обязанности есть, если вы забыли, – Велена свела золотистые брови, – вместо того чтобы прохлаждаться да вести глупые беседы с грязными кочевниками!

– Велена, довольно, – негромко сказал Ильмир. Синие глаза его, не отрываясь, смотрели на сидящую у кибитки старуху.

– А вы к нам в гости сегодня придете? – звонко поинтересовалась у служителя Леля. Княжна покраснела и вцепилась в его рукав, привлекая к себе внимание.

Ильмир качнул головой, улыбнулся краешком рта:

– Не думаю.

Княжна посмотрела недовольно, но ничего не сказала, хоть и нахмурилась да мазнула по мне злым взглядом, словно острым ножом. Я отвернулась. Кочевники подхватили под локотки девушку-старуху и потащили ее в кибитку.

– Расходитесь, не на что тут глазеть, – выкрикнул один из них. Кочевница глянула мне в глаза и ушла, тяжело подволакивая немощные ноги. И мы все проводили ее взглядами, кто с какими мыслями – не знаю, а я с беспокойством. Обещала помощь, но где искать, я пока не знала.

Ярмарка шумела по-прежнему, веселился народ, уже полезли на столб за сапогами хмельные мужики, а здесь, у кибиток, повисла гнетущая тишина. И хоть не понял никто, что произошло, но люди отсюда сбежали, душой почуяв неладное и страшное. Велена, фыркнув недовольно, тоже ушла, потянув Ильмира за собой. Служитель кивнул нам и отправился следом за княжной, не оглядываясь.

– Что будем делать? – негромко спросил Таир, потом развернулся и отвесил несильную затрещину Леле. – А ты совсем сдурела, при княжне Ильмира в гости зазывать? Вот девчонка… Глупая!

– Сам дурак, – огрызнулась сестрица, потирая затылок. – Видел, как он на Шаиссу смотрел? С подозрением! А у нее вон коса рыжая из-под платка торчит! А так Велена озлобилась и женишка от нас утащила!

– Как рыжая? – ахнула я и перекинула на грудь косу, присмотрелась – и правда! Темной медью налились пряди, золотом отсвечивая на солнце.

– И глаза меняются, – всмотрелся в меня мальчишка. – Ярче стали, не серые уже – голубые почти. Отчего так?

Я посмотрела в сторону, где скрылись за цветастыми одеждами веселящихся людей Ильмир и Велена. Тронула пальцем колечко, что висело на груди, под платьем. И повернулась к притихшим ребятишкам.

– Домой идем, – велела я.

Они кивнули понятливо, спорить не стали, знать, тоже нагулялись уже на ярмарке! Только Таир тронул меня за руку, оглянувшись грустно на притихшие кибитки кочевников.

– Как же так, Шаисса? – помрачнел он. – Вся эта ворожба черная – от Шайтаса, демонская. Неужто нет никого сильнее его?

– Есть. – Я пригладила мальчишке темный вихор. – Есть, Таир.

– Светлый Атис? – с надеждой спросил он, а Лелька хмыкнула.

– Человек, – вздохнула я.

– Да где же человек сильнее? – округлил глаза парнишка и швырнул сердито свой увядший венок из одуванчиков. – Слабые люди да глупые, вон как плясали под дудку демона на площади! Чуть тебя на костер не отправили! Да и сейчас – прошли мимо беды и не оглянулись!

– Люди любить умеют. А еще прощать и верить, – улыбнулась я. – И это такая сила, что и демон противиться ей не может. Идем, Таир, поймешь еще… Чуть позже, когда старше станешь.

Он скривился, не поверив, и всю дорогу был задумчивым да мрачным. Леля тоже притихла, залегла между девчоночьих бровей хмурая складка. Так и молчали до самого дома.

Из Ивушек уехали с конюшим, который по пути распевал песни, погоняя смирную лошадку. Лелю и Таира я отправила с покупками в лесной домик, а сама отправилась в поместье, готовить его к возвращению княжны с гуляний.

Дворовые большей частью все еще веселились на ярмарке, и за белыми стенами дома было непривычно тихо. Я заглянула в кухню, поздоровалась с Белавой, а потом поднялась по широкой лестнице на второй этаж. Прислушалась к звукам и толкнула темную дверь. Здесь тоже все осталось по-прежнему, как я запомнила: багровые занавеси с золотыми кистями, тяжелый стол на массивных ножках. И портрет на стене. Странно, что Велена его сохранила, – верно оттого, что брат ее на холсте как живой был. Смотрел со стены, прищурившись, искривив губы в усмешке. Когда ухаживать за мной князь стал, мне его кривая улыбка красивой казалась, а после ненавидеть ее начала. Но живописец постарался на славу: я рядом с супругом казалась на полотне бледной тенью. В светлом платье, волосы в косах, глаза опустила. Стою бочком, положив руку на плечо сидящего в кресле мужа. И не явит портрет кровавых полос на моей спине, что заставляют кривиться от боли, не заметны судорожно сжатые в кулак пальцы. Князь улыбается, а жена его скромно стоит рядом, смотрит на супружника, как и полагается. И глаз моих заплаканных никто не заметит, на полотно глядючи. Но то и к лучшему. Во взгляде, пусть и нарисованном, часть души живет, ни к чему всякому проходящему в нее заглядывать. Рядом с нашим портретом – пустая рама, а прежде там с холста улыбалась Велена.

Я со вздохом подошла ближе. Прикасаться не хотелось, да что там! Смотреть – и то тошно, но надо. Нехорошие у меня подозрения появились, проверить надо бы.

Тронула пальчиком смоляные брови на лице супружника, провела ладонью по шершавому полотну, погладила, словно приласкала. Глаза его смотрели, словно с издевкой, или мне так казалось. Восемь лет прошло, а все так же страшно смотреть в его лицо. Снова погладила, зашептала, упрашивая. Холст под пальцами теплый, краски выпуклые и неровные. Местами – гладкие, местами – шероховатые. Прижала ладошку к губам на портрете, заглядывая в прозрачную воду голубых глаз.

Кожу обожгло холодом, словно засунула руку в ледяную полынью, и я отшатнулась. Князь смотрел с усмешкой, изгибались полные губы, словно вопрошая: испугалась, трусиха?

– Не боюсь тебя, – прошептала я и отошла. – Нет тебя в мире живых.

Но задумалась. Среди живых нет, но жжется холод недобро. Может, и среди мертвых супружник не задержался?

Внизу раздались голоса, затопали ноги прислужников, и я поторопилась убраться из комнаты. Хозяйка вернулась.

* * *

Когда пришла домой, детишки, умаявшись за день, спали на лавках. Я поправила им одеяла, кивнула коргорушу. Саяна каркнула, приветствуя, и я погрозила ей кулаком. Хлесса тихонько заскулила. Я приоткрыла дверь, выпуская Теньку, и сама пошла следом.

Сумрак укутал лес, зажег первые звезды. Деревья стояли тихие, недвижимые, даже ветерок почти не трогал кроны с молодыми листочками. Ушла в чащу подальше – туда, где лежали сухой бурелом и прошлогодняя листва, не сгнившая за зиму. Здесь остро пахло тленом и гнилушками, но улыбнулась я радостно. В таких местах силы много, живое и мертвое сплетаются в единое. Я встала на колени, отвела осторожно прелые листья и траву, освобождая сырую землю, положила ладони. Зашептала заговор, испрашивая позволения на ворожбу. Уверила лес, что лишь на благо мои деяния, ни зла, ни лихачества не мыслю. Лишь ответы ищу.

Лес чуть кивнул кроной осины, уронил мне на подол сухой лист. «Ищи, ведьма, ищи… – проухал филином. – Без ответа совсем сгинем…»

И потек ток силы мне в ладони. Я торопливо очертила охранный круг, села в центре, достала прядку волос, что дернула с головы кочевницы. Из мешка достала красную свечу, зажгла, приговаривая. Бледный огонек осветил мои ладони и затрещал недовольно, заворчал, когда я поднесла к пламени волосинки.

– Покажи того, кто силу забрал! – повелела я огню, плюнула на пальцы и резко затушила фитилек. Отдернула ладонь. Тут главное увидеть успеть, потому как огонь изменчив и игрив, любит куражиться. От свечи взвился тонкой струйкой дым – белесый, легкий, закрутился, рисуя мне образ. Вот свернулся в силуэт вставшего на задние лапы зверя, вот перетек в человеческую фигуру, являя мне виновника… Резкий порыв ветра налетел из ниоткуда, согнул осину за моей спиной и без следа развеял призрачный дымок. Я вскочила, уронив свечу и озираясь рассерженно. Лес затих испуганно, словно затаился, даже филин ночной утих вдалеке, и водица в озерах плескаться перестала – почуяли гостя незваного да нежеланного.

Я оглянулась – никого. И тут же от теплого дыхания шевельнулись волосы на затылке. Ущипнула себя за ладонь: неужто уснула да не заметила?

– Ты не спишь, Шаисса, – негромко рассмеялся за спиной Шайтас, и я замерла, уставилась взглядом в можжевеловый куст.

– Дверь открыта! – догадалась я и помрачнела. – Значит, нашел выход, демон! Ничего, утром твоя сила пропадет, а я дверцу поищу и закрою!

Он расхохотался. А я поежилась. Что-то не нравилось мне веселое настроение Шайтаса.

– Дверей здесь столько, что век закрывать будешь! – с насмешкой протянул он. Я покосилась на свой охранный круг, порадовавшись, что не забыла о предосторожности. Демон хмыкнул, и тут же легли мне на талию теплые руки, обняли. Я зажмурилась, пытаясь не завопить.

– Все еще не поняла, ведьма? – шепнул он мне на ухо. – Тебе меня не победить. Сила твоя против меня – огонь свечи. Задую и не замечу.

– Мог бы задуть – сделал бы! – рассердилась я, пытаясь вывернуться из сильных рук. Но тело словно слабостью налилось, да так, что и пошевелиться сил нет.

– Зачем же мне это делать? – весело удивился он. Тронул губами мой висок. – Мне твоя ворожба еще пригодится. Когда придешь ко мне. – Я отвечать не стала, сожалея, что не разулась. Силу земли я сквозь обувку плохо чувствовала. Мрак укутал нас покрывалом, закрывая от всего мира темным пологом. – Жду тебя, ведьма, жду, – зашептал демон мне на ухо. – Каждую минуту. Покои для тебя приготовил, вместо крыши – звезды светить будут, вместо стен – чащоба лесная. Постель мхом и цветами выстлал, мягче облака она и нежнее лепестка кувшинки. Хочешь увидеть, Шаисса?

– Нет, – с трудом тряхнула я головой, пытаясь сбросить морок. Тьма обнимала, и руки демона казались самой надежной защитой в этом мраке. – Лучше ответь, кто силу из земли и людей забирает?

– А чем заплатишь за ответы? – усмехнулся он. – Я много не стребую, ведьма.

Я задумалась. Заманчиво…

– Соглашайся… – теплая ладонь прошлась по моему телу, обрисовывая контур.

– И чего же ты хочешь?

– Хочу узнать, так ли мягки твои губы, как кажутся, – прошептал Шайтас. – Поцелуй твой хочу, ведьма…

– Нет! – Я отшатнулась. Злость силы придала морок развеять, и я свистнула, призывая Теньку. Хлесса выскочила из кустов и зарычала, оскалив ряд острых клыков.

– Неужто своей шавкой напугать решила? – Демон снова рассмеялся и отступил в сторону. И в тот же миг поползли со всех сторон змеи – серые, извивающиеся, с черной полосой вдоль чешуйчатого тела и желтыми, сверкающими во тьме глазами. Они спускались по стволам деревьев, свешивались с ветвей, поднимали узкие головы из травы и покачивались на камнях. Их было столько, что чудилось – земля шевелится. Тенька рычала, а потом взвизгнула от боли и заскулила, словно и правда дворовая псина. Я бросилась к ней. Хлесса поджимала лапу, но все еще пыталась отогнать от нас ползучее войско.

– Я могу и разозлиться, Шаисса! – Порыв ветра швырнул мне в лицо горсть сухих листьев. – Сама знаешь. Приходи по-хорошему, не противься… Ты уже моя.

– До цветения папоротника я свободна, – сквозь зубы процедила я и откинула ногой гадюку. Но ее место тут же заняли еще три и принялись сплетаться и вырастать ввысь, в жуткого трехглавого змеиного гада. И это чудище шипело, покачивалось и обрастало новыми телами, блестели на жалах капли яда и мелькали раздвоенные языки, все больше и больше, уже и не сосчитать! Тенька заскулила и прижалась к моей ноге. Ох, я разозлилась! Скинула ботинки, встала ногами на сырую землю и вскинула ладони. – Думаешь, испугаешь ведьму гадюками, демон? – разъярилась я. – Хоть со всей земли сюда пригони, да прочих гадов заодно! Я их соберу, вымочу, высушу и против тебя зелье сварю, да такое, что захлебнешься! Вот тебе, Шайтас!

И завертелась вокруг себя, наматывая силушку земную, так что взлетела моя серая юбка да растрепались волосы! А потом подпрыгнула и придавила черную многоголовую змею к земле, наступила босыми ногами. Гады шипели, бились, вырваться пытались. Жалили мои ноги, да без толку!

– Сильна… – Теплые губы коснулись моего виска, и я резко обернулась. И вновь лишь темнота за спиной. – Нравится мне твоя сила… Очень нравится. И ты – нравишься. Что ж… всему свой срок. А гадюк тебе на память оставлю, то подарок мой, ведьма. Не разбей, Шаисса.

Я изумленно глянула под ноги и обомлела. Гады ползучие, змеи ядовитые окаменели, застыли. У каждой на спине полоса золотая или серебряная, глаза – изумруды, чешуя – янтарь драгоценный. За такой подарок можно дом построить, еще и на скакунов тонконогих останется да на сани расписные. Щедрый дар, что тут говорить. Только мне таких даров демонских не надо, Шайтас на медяк даст да золотыми потом возьмет.

Я осторожно присыпала драгоценное подношение сухой листвой и выпрямилась. Порыв ветра прошелестел вздохом, и сразу закапал с неба мелкий холодный дождик. Я встряхнулась и пошла к своему домику понуро. Тенька, прихрамывая, поковыляла следом. Ничего, излечу хлессу, а в благодарность за мою защиту еще и мясом накормлю!

У околицы сидела темная фигура, и я шаг замедлила, насторожившись. Неужто снова проделки Шайтаса? Но Тенька хвостом завиляла и даже идти стала быстрее, а до того ведь тащилась еле-еле да поскуливала. Завидев нас, мужчина вскочил, и я моргнула удивленно.

– Что вы здесь делаете?

В неясном свете луны белые волосы служителя казались разлитым серебром, а глаза – темными, как бездна.

– А вы? – невпопад ляпнул Ильмир и запнулся. – Я думал, что вы уже давно спите…

– И поэтому пришли постоять под окнами?

– Я? Нет… То есть… – Он шагнул ближе, всматриваясь в мое лицо. – Я хотел увериться, что с вами все в порядке. С вами и детьми.

– Уверились?

– Да. То есть… нет, – он вздохнул глубоко, шагнул еще ближе. Мое сердце забилось то ли от страха, то ли от предвкушения, и я застыла, не смея вздохнуть. Но служитель отпрянул сам, провел растерянно по лбу рукой. И снова уставился мне в лицо.

– Знаете, сегодня на ярмарке мне кое-что не понравилось. Скажите, что случилось с той кочевницей?

– Какой? – Дыхание вернулось.

– Старухой. Представляете… мне почудилось, что это та девушка, что зазывала нас с вами в кибитку. И юбка такая же, и браслеты. Три красных, четыре зеленых и желтый…

– Вы приметливый.

– Но главное – глаза. Лицо старое, а глаза молодые.

– Кочевники все друг на друга похожи, – насторожилась я.

– Вы правы, Вересенья. Но после я попросил проводить меня к той девушке. Монет посулил, сколько спросят…

– И что же? – похолодела я.

– Прогнали, – голос Ильмира стал задумчивым. – С чего бы это? Никогда не слышал, чтобы кочевники от монет отказались. А я ведь лишь о разговоре просил, не более. Странно, правда?

– У девушек бывают причуды. – Я улыбнулась по возможности весело.

– И то верно. – Он кивнул и снова ко мне шагнул. – И секреты. А у вас какие, Вересенья? – Я промолчала, не зная, что сказать. Тенька привалилась к моей ноге и даже не скулила, словно прислушивалась к разговору. Служитель поднял руку, словно прикоснуться хотел, и опустил. – Снова гуляете в темноте, одна…

– Я с собакой, – прошептала я.

– Хороша защитница, – усмехнулся он. – Мне показалось, я слышал ее рык.

– На змею наступила, глупая псина, – закинула голову, всматриваясь в мужское лицо.

Он тоже смотрел, да так, что мне жарко становилось. Даже луна застыдилась, спряталась за облако и тут же снова выглянула, любопытная. Осветила полянку перед домом, на которой мы стояли, разрисовала картинами. Всмотрись внимательнее и увидишь в тенях волну, ласкающую песчаный берег, нежный вьюнок, оплетающий кряжистый дуб, влюбленных, слившихся в объятиях… но я не смотрела. Луна-затейница меня сейчас не занимала – слишком близко стоял служитель, слишком пристально смотрел. Да и он это понял, отпрянул снова, попятился, отвернулся.

– Рад, что с вами все в порядке, – глухо выдавил он, не поднимая на меня глаз. – Знаете, мне неспокойно что-то. Чудится, недоброе в округе творится.

– Ваш клинок, говорят, злую волю за версты чует, – тихо и горько сказала я. – Что ж не укажет злодея?

– Не знаю. Сталь холодна, словно бездушна, а раньше чуткой была и живой. – Он отступил еще. – Простите меня. Что потревожил.

– Так не велика тревога, – пожала я плечами.

– Тогда… доброй ночи.

– И вам.

Он повернулся и пошел по дорожке, что услужливо расстилала перед ним луна. Тенька недоуменно тявкнула. Ильмир остановился, постоял ко мне спиной, а потом обернулся и в два шага рядом оказался. И без слов прижал к себе, потом обхватил мое лицо ладонями и коснулся губ. Руки у него дрожали, а губы целовали, не отрываясь, словно дышал он мною, словно пил с моих губ сладкий мед. Я и не дышала почти, боясь пошевелиться. Вроде и ждала этого, ночами мечтала, а сделал – испугалась. Вот глупая женская душа! Только и осмелилась, что положить несмело руку на его грудь, там, где бьется сердце. И все вслушивалась в этот стук, да в рваное дыхание, да в тепло его ладоней на моих щеках. Так и стояла бы всю жизнь, лишь бы не отпускал!

Не знаю, может, и не отпустил бы, но что-то в глубине леса вдруг завыло голосом не человечьим и не звериным. Служитель отвернулся, и тускло блеснула в его руке сталь.

– Вересенья, в дом, живо! – приказал он, всматриваясь в чащу. – И дверь заприте!

Я тоже развернулась к лесу. Вой оборвался, как и не было, и лес умолк, притих, насторожился.

– Волки так не воют, – нахмурился Ильмир и перевел взгляд на свой клинок. Сталь посветлела, словно ожила, сверкнула, отражая лунный свет и питаясь им. Тонкие лучи оплели клинок сетью, невидимой чужому глазу, но неразрушимой. И я, не трогая, знала, что похолодела рукоять из вишни и самшита, предупреждая хозяина об опасности. Вот и служитель почуял, бросил быстрый взгляд на меня.

– Уходите, скорее. Вот чувствовал я, что неладно здесь… Возьмите! Насыпьте у порога и под окнами. – Он кинул мне мешочек, и я улыбнулась.

– Соль? Но разве помогает она от зверя лесного?

– От нежити помогает, – Ильмир чуть улыбнулся на мою насмешку в глазах. – Только не спрашивайте, откуда я это знаю. Ответ вам дать не смогу, но способ на себе проверил. Идите, я скоро вернусь.

– Вы что, собрались ловить того, кто выл в лесу? – испугалась я.

– Ловить – нет, но вот проверить надо. Не бойтесь, Вересенья, вряд ли он к жилью подойдет. Но лучше поберегитесь. Дети у вас.

– А вы?

– Я? – Он вопросу удивился, словно и не сразу понял, о чем тревожусь. А поняв, снова улыбнулся. – Вернусь. Мне ведь еще прощение просить.

– За что? – закусила я губу.

– За поцелуй. – И служитель рассмеялся, словно шел не зверя ловить, а на ярмарке гулять! И подмигнул мне лукаво. – А может, и не буду…

И шагнул в темноту, словно растворился.

Я еще минуту смотрела на тень, что скрыла служителя, а потом метнулась к дому. Обежала по кругу, рассыпая соль и заговаривая, закрыла все углы, запечатала все входы. Тропинку отвела да тенью дом укрыла. Потормошила спящего Таира.

– Вставай, нужен ты мне. – Мальчишка сообразил быстро, лишь прикрыл рукой рот, зевая.

– Двери закроешь, и даже если я буду звать тебя, о помощи просить – не выйдешь и меня не впустишь, ясно тебе? – повелела я.

– Как это? – сонно моргнул паренек.

– Если я приду, то сама в двери войти смогу, а если нежить в моем обличье, то я дом заговорила, да и дух здесь, не пустит. Но ты берегись: если сам пригласишь – откроешь нечисти вход. Понял?

– Понял, – моргнул Таир.

– Лелю береги. Я скоро вернусь.

Посмотрела на притолоку, где дремала Саяна. Ворона мой взгляд почуяла, каркнула недовольно и сбежать попыталась. Не любит она ночные прогулки, совсем домашней стала. Но мне другую птицу искать недосуг, да и сил много тратится на дикую певчую. Так что поманила Саяну к себе, и ослушаться приказа ворона не осмелилась. Привычно села на голову, сбила лапами мне волосы, устраиваясь. Я откинула за спину порыжевшую косу и вышла.

Лес стоял тихий, провожал меня взглядами да шепотком. Цеплялся за ноги корнями ползучими, выставлял ветки – задержать хотел, уберечь ведьму. Я лесу поклонилась и прислушалась.

– Лети, Саяна, покажи мне, где нечисть ходит, в какой стороне!

Ворона тяжело сорвалась с моей головы и низко полетела над деревьями, цепляясь за ветви подбитым крылом. Я закрыла глаза, устремляясь вслед за птицей. Не целиком, лишь кусочком души слившись с душой вороньей, поглядывая сверху, покаркивая недовольно.

Саяна летела к озерам, и даже чуяла уже тихий шелест полевок в камышах, плеск стоячей воды… а там… страшное, темное, неживое. Затаилось у заводи, смотрит сквозь сухие ломкие стебли, ждет. И служитель идет по тропке, сияет клинок под светом луны синим блеском, горит янтарь на рукояти.

Я вскрикнула, разорвала связь с вороной, приподняла юбки и к заводи бросилась. Ильмир шел в обход, но я-то эти места хорошо знала, вот и рванула напрямик, через бурелом, через непроходимую чащу. В глубине за черной ольхой чавкало жижей маленькое болотце, так я хлопнула по вязкой водице ладонью.

– Тропку проложи! Живо! – приказала таившейся на дне болотнице. Она хоть и пыталась скрыться, да разве от взора ведьмы спрячешься? Я даже порадоваться не успела, что духи в лес потянулись, – видать, прознали про мое возвращение. Но не до того сейчас было, успеть бы…

Мшистые кочки качнулись на топи, всплыли темными пятнами.

– Луна-красавица, освети дорожку, – прошептала я, и светлее в лесу стало. Скинула мне Небесная Дева свою ленту бледного серебра, разложила да звездами украсила. Я шагнула на первую кочку, придерживая подол, шикнула на вылезших жаб, чтобы под ногами не путались. И побежала, уже не глядя под ноги, перескакивая торопливо. Спрыгнула на другой стороне, чуть провалившись в сабельник и мягкий болотный мох, водой у ног сочащийся, постояла, озираясь. И снова побежала, рукой задевая деревья, прислушиваясь к току соков и шепоту листвы. Лес мне уже не мешал, но шумел все тревожнее.

– Слышу, слышу! – отмахнулась я. – Веди скорее!

Осина качнула веткой, застучал в стороне дятел, ухнул филин, указывая мне путь.

– Поняла! – подхватила подол и снова побежала. Но как ни торопилась, а все равно опоздала. Потому что уже у заводи заслышала злобное рычание и звериный вой, скрежет стали да шум. Выскочила у озера и обомлела. Ильмир отступал к воде, а по влажной земле топталось чудище: огромное и черное, с головой волчьей да телом медвежьим, со стальными когтями и клыками в оскаленной красной пасти. И даже с дорожки я чувствовала запах нежити. Осмотрелась, но открытой двери во тьму не увидела, а самое плохое, как помочь служителю, тоже не знала. А между тем зверь теснил Ильмира к воде, замахивался лапами и щелкал клыками, норовя вцепиться в горло. Служитель к себе не подпускал, знал, видать, чем грозит укус такой твари, но и одолеть его пока не мог. Да и как его одолеешь, если то один из слуг Шайтаса?

И стоило мне о нем подумать, как рядом шепоток раздался:

– Не сдюжит служитель, против моего любимца еще никто не устоял, – усмехнулся демон мне на ухо. – Как тебе пес, Шаисса, нравится? Подарю тебе, будет покои охранять. Вот задерет твоего Ильмира и сразу подарю!

– Подавится! – прошипела я, с ужасом наблюдая сражение у реки.

– Чуть-чуть осталось! Или помочь хочешь суженому? Поворожить, колдовство свое показать? Так яви, а я полюбуюсь!

Я прищурилась, раздумывая, что делать. А потом закинула голову к небу, где покачивалась луна, и зашептала, потянула тучки со всех сторон, прикрыла яркие звезды тьмой. Не ворожба то была, лишь просила стихию помочь, так что духа колдовского Ильмир не почувствовал. Пробежала дрожь по земле, коснулась воды рябью. Заволновался камыш, зашуршал, задвигался, заскрипел сухостоем. И первые тяжелые капли ударили по сухой земле, упали мне на лицо. Сверкнула рыжая молния, и вдогонку ударил ее вечный спутник – гром, а потом хлынул летний ливень – звонкий, сильный, веселый.

– Хитра, – протянул невидимый Шайтас, а я хмыкнула. Не любят твари мраки водицы, видать, шкуру замочить боятся!

– У тебя научилась! – обрадовалась я, всматриваясь в волнующийся тростник. Нежить теперь отходила, недовольно ворча и пытаясь укрыться от ливня.

– Хороша ученица, да строптива, – прошипел демон.

Но я слушать не стала, потому что нежить снова на Ильмира наступала, видать, не могла ослушаться приказа своего темного владыки. А я и помешать не могла, боялась колдовать. Служитель отскочил, и когти зверя прошли рядом, чуть вспоров рубаху. Но в тот же миг Ильмир развернулся и вогнал свой клинок в грудь нежити. Снова лес огласил страшный вой, даже земля вздрогнула. Вспыхнул янтарь на рукояти, и все стихло, только капли дождя стучали по озеру.

– Вот тебе и твоему псу, демон! – рассмеялась я.

– Рано смеешься, – со злостью обронил Шайтас. И вскрикнул у реки Ильмир, проваливаясь в яму у озера, повалился в воду. А потом и я закричала, увидев, как обвили мужское тело бурые водоросли, потянули на дно, в желтый мягкий ил. Не раздумывая, бросилась к берегу, прыгнула в воду, нырнула. У бережка не вода, а жижа, топь почти. В темной глубине ничего не видно и водяниц нет, некого на помощь звать. Свет луны сюда не проникает, лишь тьма кругом, словно на изнанку мира провалилась, к самому демону в лапы. И лишь подумала – сильные руки обхватили меня, дернули вверх, и я забилась, пытаясь отбиться и проклиная хитрого Шайтаса, что в ловушку заманил…

– Вересенья, да тише вы! Весь ил озерный подняли! – Ильмир прижал меня к себе и улыбнулся. И сразу нахмурился: – Я вам где велел оставаться?

Я головой потрясла, отвела со лба мокрые пряди, вздохнула глубоко. Оказалось, что стою почти у заводи, рядом коряга торчит, черными склизкими сучками вспарывает водную гладь. И мелко, по пояс всего – вот уж навел Шайтас морок, ведь почудилось, что глубже пропасти озерцо…

Ильмир меня к себе прижал, и весь страх прошел, как и не было.

– Испугалась! – пискнула я, затихнув в его руках. И прислушиваясь настороженно. Но Шайтаса я рядом не чуяла, как ни старалась. Снова посмотрела на служителя и, не сдержавшись, захохотала. Да и как не смеяться, если светлые волосы зеленцой отливать стали, бурые водоросли как шапка на голове, а на плече головастик примостился! Он тоже хмыкнул, меня разглядывая, а я смутилась. Да уж верно, и у меня вид не лучше – кикимора болотная!

Ильмир руку поднял, снял с моих волос желтую кувшинку, что возле уха повисла, тронул теплыми пальцами, стирая с моего лба грязь.

– Ну вот, был я чудищем лесным, а стал – озерным, – улыбнулся Ильмир и задумался. Но из рук меня так и не выпустил. – Вот же странность. Помню про лесное чудище и себя, с лицом опухшим, а где то было – не знаю. И на вас, Вересенья, порой смотрю, и чудится разное…

– Что чудится? – затаила я дыхание.

– Что держать вас в объятиях – самое правильное в моей жизни, – прошептал он. – Не понимаю…

Ливень стих, и тучки, мною притянутые, расползлись лениво в разные стороны, обнажили круглолицую луну. Она глянула сверху ласково, рассыпала в воздухе серебряную пыльцу. Мы снова рассмеялись, не в силах отвести друг от друга глаз, и разом вспыхнули травяные и озерные светлячки, зажглись множеством крошечных звездочек, зелеными огоньками расцветили заводь и камыш, то угасая, то снова вспыхивая.

– Красиво как… – прошептал Ильмир восхищенно.

– Огоньки проснулись – цветение папоротника предвещают, – вздохнула я.

– Скорее бы, после срединной ночи раскроется вереск, и нежить до осени успокоится, а то неладно в этих краях, и мне тревожно. – Служитель тряхнул головой, отгоняя злые мысли, и улыбнулся мне. – Пойдете со мной на праздник? Через костер прыгать?

Я хотела спросить, а как же Велена, но не стала. Не тот человек служитель, чтобы за спиной у невесты что-то делать – раз меня зовет, значит, сам все решит и с княжной объяснится. От радости сердце запело соловьем, зазвенело весенней капелью.

– Помните, говорил, что буду прощение просить?

Я кивнула.

– Так вот, лучше за несколько поцелуев сразу!

И снова к моим губам прижался, нежно, ласково, лишь на миг, а потом подхватил решительно и понес на берег.

– Давайте выбираться отсюда, а то вы совсем замерзнете. – Он вышел из воды, осторожно поставил меня на землю, осмотрелся. – Возвращаться нужно, ночь к заре клонится. Я вас провожу и прошу: не ходите больше одна по лесу, я за вас тревожиться буду.

Я хмыкнула, но кивнула. Саяна покосилась на нас с ветки, сверкнула желтым глазом. Морок с нее спал, и ворона снова стала собой.

К моему дому пошли в обход, вдоль молодых сосенок и зарослей бодяка, что охраняли подступы к лесу. Ильмир, не глядя, взял мою ладонь, сжал крепко. Я опустила лицо, чувствуя, как алеют щеки. От моей радости за спиной розовел тысячелистник и пламенел горицвет, расстилалась ковром душица, желтела льнянка, источая пряный запах. Где-то за озером прокричал первый петух, и скользнули по земле робкие лучи солнца. И птицы запели разом, радуясь уходу темноты и новому летнему дню.

У забора Ильмир остановился, прижал мои ладони к губам, а я снова смутилась.

– Грязные ведь…

Он рассмеялся, поцеловал нежно каждый пальчик, поднял голову, всматриваясь в мое лицо.

– Хорошо мне с вами, Вересенья. Так хорошо, что даже страшно… И я почти рад, что нежить проснулась. А у вас глаза голубые, – удивился он, – и косы… рыжие.

– А у вас тина в волосах, как у лешего!

Я затаила дыхание, всматриваясь в синеву его глаз. Вот уж они точно красивые! Не насмотреться. Ильмир хмыкнул.

– Вы правы, негоже в таком виде признания делать. Отдохните хоть немного, после увидимся. – Он помолчал. – И ничего не бойтесь. Обещаете?

– А я и не боюсь.

Он снова мне ладонь поцеловал и ушел, а я вздохнула. Слукавила. Боюсь, конечно. Скоро срединная ночь наступит, будет народ Летнюю Деву чествовать, богатыми дарами задабривать. И в ту же ночь заалеет в лесу папоротников цвет – за буреломом, в самой чаще, у мшистого болота. И до того момента должен Ильмир имя мое произнести, вспомнить меня.

Не Вересенью, а Шаиссу, ведьму из северного леса.

* * *

День пролетел ласточкой, хоть Ильмира я больше не увидела – уехал он в Ивушки. Но все дела в руках спорились, а сердце пело. Даже Белава мою радость приметила, шутить о скорой свадебке начала да имя жениха выведывать. Но я лишь улыбалась. Велена смотрела хмуро, и с ней я старалась не встречаться, благо в поместье места много, а забот еще больше.

Вечером к домику я возвращалась радостная, разнеженная сегодняшним рассветом, все еще ощущая на коже поцелуи суженого. Оттого и не сразу беду почуяла. А она у порога стояла, темная и страшная, хоть и неприметная. Стоило в домик войти – коргоруш навстречу прыгнул. А кроме него, никого внутри не было.

– Где Таир и Леля? – нахмурилась я.

– В лес ушшшли, да не вернулись, – прошипел дух, облизнувшись. Красные глаза его угольками вспыхнули.

Я нахмурилась, прислушиваясь к лесу, положила ладони на кору ближайшего дерева, но ток его мне ответа не дал. Пошептались кронами, поскрипели деревья ветвями и промолчали.

– Тень, искать! – приказала я, чувствуя, как сжимается сердце. Хлесса завертелась вокруг себя, Саяна сверху закаркала, но тропку к детям мои звери не нашли. Я метнулась в дом, вытащила из подпола свой мешок. Уже и не важно было, что волшбу мою заметить могут, даже таиться не стала. Все забыла, одной мыслью сжигаемая – поскорее Таира с Лелей найти. Не чуяло их ведьминское сердце, и оттого страшно делалось.

Круг призыва солью на земле начертила, разрезала ладонь да в центр капли крови бросила. У нас с Лелькой кровь одна, а она не водица – все помнит да знает. Приведет меня к сестре, где бы та ни была. Встала в круг да слова заветные зашептала, упрашивая тропку расстелиться лентой, указать мне путь. Но сколько ни просила – глухо было. Лишь лес шумел тревожно да коргоруш шипел. Только разрезанная ладонь немела, словно в ледяную полынью я ее опустила. А это знак плохой. Значит, или нет их в живых, или кто-то колдовством детей спрятал, тьмой укрыл да ведьминским наузом тропу завязал. Да таким, что и мне не распутать.

Я снова прислушалась к своему сердцу, но и оно молчало. Постояла минутку, раздумывая, а потом воткнула свои заговоренные ножи по четырем углам, надеясь, что они мою душу удержат, и провалилась в Омут. Тот, кто его хоть раз нашел, всю жизнь потом у сердца носит. Попасть в Омут легко, трудно обратно вернуться.

Несколько мгновений мне казалось, что ничего не изменилось. Тот же лес да звезды синие, та же стена домика из темных бревен. Только ни Саяны, ни Теньки рядом не было. И никого живого я не чуяла, присмотрелась – а лес-то рядом мертвый, вместо листьев на ветвях клочки душ человеческих трепещут, слезами, словно росой, блестят. Я переступила босыми ногами, раздумывая. Выходить из круга не хотелось, но не для того я в Омут пришла, чтобы на месте стоять. Стоило сделать шаг наружу, как вспыхнул за спиной мой защитный круг, загораясь демонским пламенем. Деревья закачались и раздвинулись, отползли, подбирая змеевидные корни, словно и они боялись ненароком коснуться того, кто шел ко мне.

Демон подходил неторопливо. У деревьев был зверь – с черной шерстью да головой рогатой, а подошел ко мне уже человек. Первый раз я его таким увидела – волосы темные, словно сама ночь, а глаза красные, как пламя, в котором души грешные горят. И красивый такой, что сил нет отвернуться, смотреть хочется до самой смерти, да только красота та – нечеловеческая, слишком притягательная. Не бывает у живых людей таких лиц, словно изображение, на бронзе отлитое, – совершенное и холодное. Одет демон был, словно великий князь: на плечах мантия алая, и с нее живая кровь на траву течет. И там, куда капает, – пузырится черная земля, а после застывает обугленным камнем.

Шайтас остановился в двух шагах от меня, склонил голову.

– Снова за ответами пришла, ведьма? – усмехнулся он. – Или решение приняла?

– За ответом, демон, – отозвалась я, не в силах оторвать взгляд от его красных глаз. – Ты Лелю и Таира тьмой укрыл, от меня спрятал? – шагнула ближе, сжимая кулаки. – Отвечай, Шайтас! Где они?

– Что же ты за помощью к суженому не идешь? – бросил он. – Его целуешь, а как ответ понадобился – ко мне пришла? Нечестно, ведьма.

– Тебе ли о честности говорить! Это ты их спрятал, тебе и отвечать!

– В моем мире их нет, ведьма.

Я нахмурилась, напряженно всматриваясь в пылающие угли глаз.

– Не верю!

– Мне нет нужды врать, – пожал он плечами.

– Как же нет? Хочешь меня к себе заманить, сам говорил.

– Те, кого я заманил, в котлах варятся да живой плотью псов моих кормят, – усмехнулся он. – А ты сама прийти должна. По доброй воле. – Шайтас шагнул еще ближе, так, что и не разделяло нас уже ничего. – Цвет моего мира, что вы зовете папоротником, загорится через три дня, Шаисса. Недолго ждать осталось.

– Скажи, где Таир и Леля! – выкрикнула я.

– Скажу, если заплатить готова. За все платить надо, сама знаешь. Даже я за приход к людям плачу, хоть и демон.

– Кровью расплачусь, – вскинула я голову. Кровь ведьмы большую силу имеет во всех мирах, а отданная добровольно и подавно.

– Плату я уже озвучил.

Я зажмурилась, не желая вспоминать. И вздохнула.

– Хорошо, демон. Заплачу. Что захочешь сделаю. Только скажи, живы ли они?

Шайтас смотрел мне в лицо несколько мгновений, а потом взмахнул рукой. Задрожал ночной воздух, и капли крови с его мантии поползли, сливаясь в багровую лужу. Одна за одной потянулись друг к другу, образуя круг. Шайтас присел рядом, подул тихонько, и кровь всколыхнулась, забурлила пузырями, а потом вмиг успокоилась и застыла стеклом. И в ней отразился сырой подвал и двое ребятишек на гнилой соломе.

– Живы! – Я упала рядом на колени, всматриваясь в кровь, словно в зеркало. Леля и Таир в багровом отражении выглядели здоровыми, хоть и встрепанными. А на полу лежала зеленая ленточка – подарок Летней Девы, и из нее росла веточка яблони с наливными плодами. Знать, пригодился дар!

Мальчишка вскочил, словно мой взгляд почуял, замахал руками. Леля тоже поднялась, отбросила яблочный огрызок, завертела головой. Я же внимательно осматривала их темницу, пытаясь понять, где их держат.

– Кто их пленил? Что это за место? Как их оттуда вызволить? – заволновалась я, видя, что отражение тускнеет.

– Ты просила ответить, живы ли. Я тебе показал. – Демон поднялся, посмотрел на меня сверху вниз. – За каждый вопрос своя плата, ведьма.

Я тоже медленно поднялась, сжала зубы.

– Что ж… Целуй, раз хотел.

Он откинул голову, так что разлетелись черные волосы, рассмеялся, и я поежилась. Клыки у Шайтаса звериные остались, длинные.

– Твоя плата, ты и целуй, ведьма.

И голову склонил, с усмешкой за мной наблюдая. Я плечи расправила и шагнула к нему, сжимая до боли кулаки. Быстрее начну, быстрее все закончится. Сама мысль, что придется к нему прикоснуться, обжигала пламенем, да деваться некуда, сама к Шайтасу пришла.

Положила ладонь на его грудь и вздрогнула. Холодный, как камень в стылую зиму. Демон не шевелился, только смотрел с усмешкой. Алые глаза мерцали, словно внутри него горело пламя, злое и губительное. Я привстала на цыпочки, потому что демон выше меня почти на голову был, прикоснулась губами, стараясь не думать о клыках. Его кожа обожгла льдом, и я поцеловала, не размыкая губ. Глаза Шайтас не закрыл, но в них я старалась не смотреть. Тронула еще, чуть касаясь, и только хотела отстраниться, как он прижал меня к себе, словно в цепи заковал. Я вскрикнула, а демон меня приподнял и разомкнул мне губы, углубляя поцелуй. Его мантия взлетела, разрываясь на две части багровыми крыльями, и мы зависли между черной землей и холодным небом. Он не отпускал и целовал уже сам, царапая клыками до крови, выпивая мое дыхание. От его поцелуя я мерзла и в то же время горела пламенем и с каждой минутой все сильнее хотела, чтобы он не останавливался. Поцелуи демона способны свести с ума и заставить забыть обо всем, что было дорого и любимо…

Центр груди, где висело колечко с бирюзой, обожгло болью, и я вздрогнула, очнулась, отстранилась. Шайтас посмотрел мне в глаза со злостью, но опустился на землю, не размыкая рук.

– Я свою плату отдала, демон, – отвернулась я.

– Отдала, – подтвердил он медленно, алые глаза горели злым торжеством. – И в следующий раз не отпущу.

– Следующего раза не будет.

Он лишь рассмеялся и облизнулся. Мелькнул между губ раздвоенный язык, а я отвернулась и пошла к своему кругу, сжимая зубы.

– Понравилось мне, Шаисса, угодила. Подскажу тебе, где сестру искать.

Я замерла, не веря. Теплое дыхание коснулось моего виска.

– Близко от тебя Таир и Леля, рядом почти.

– Кто их там держит?

– Тот, кто сильнее тебя. Тот, кто связан с тобой.

– Зачем?

– Сила жизни нужна, молодая и здоровая. В ночь цветения папоротника открываются двери за грань, многое случиться может. А теперь иди, ведьма, слишком долго ты в Омуте. Или насовсем оставайся, или…

Я торопливо шагнула в свой круг, обернулась. Сухие деревья качались, словно под порывами ветра, хотя воздух был недвижим, и клоки тумана на ветвях бились, пытаясь сорваться. В их мутной белизне появлялись человеческие лики, кричали беззвучно распахнутые рты. Отвернулась и зашептала наговор, желая вернуться. Живой огонь вспыхнул вокруг меня, отогревая.

Демон подошел к краю пламени, и язычки огня заплясали в алых глазах.

– Только ты забыла, Шаисса, что поцелуй демона забыть невозможно. Он твою суть отравит, заставит облик суженого в сердце потускнеть. Поцелуй демона – это навечно, Шаисса. Сколько веков ни пройдет, а поцелуй мой помнить будешь. И даже если узнает тебя Ильмир, сама не захочешь с ним быть, – вокруг Шайтаса закружилось черное пламя, обвилось, словно ласкаясь, облизывая его совершенное лицо. И в этом пламени его облик поплыл, снова становясь звериным. Демон улыбался. – Я ведь говорил, что моей станешь. Так или иначе. Три дня у тебя осталось. Иди, но возвращайся…

Последнее слово заговора я выкрикнула и упала на землю без чувств. Очнулась оттого, что хлесса вылизывала мне лицо, а Саяна каркала. Коргоруш топтался по моему животу и шипел, шелестел живой лес, да еще и дождик накрапывал. Я вздохнула и села, спихнув с себя черного кота. Видимо, пролежала я на земле недолго, платье еще намокнуть не успело. Сунула руку за вырез, вытащила веревку с колечком. Звездочка души Ильмира горела светлой искоркой, ярче, чем в первый день. Я приложила колечко к губам с благодарностью. Если бы не оно…

Но думать о плохом не стала, тряхнула головой, отгоняя злые мысли. И в последние слова Шайтаса я верить не собиралась. Разве могу я отказаться от Ильмира? От кого сердце поет, а душа светлеет? Никогда его не забуду, ни на кого не променяю!

И суженый словно мысли мои услышал, потому что на подъездной дорожке раздался стук копыт да ржание, и к ограде вылетел конь с седоком. Ильмир спрыгнул на землю, схватил меня в объятия, тревожно в лицо заглянул.

– Вересенья! Как же я испугался! Весь день душа мечется, с вами все в порядке?! Не обидел никто, не испугал?

Я вздохнула радостно и уже без стеснения закинула руки ему на шею, прижалась к запыленной рубахе, вслушиваясь в стук сердца. А потом отстранилась решительно и посмотрела Ильмиру в лицо.

– Я здорова, но беда у меня! Леля и Таир пропали. И где их искать, я не знаю!

– Мы их найдем, – твердо сказал Ильмир, обнимая меня. – Не бойся. Расскажи все, что знаешь!

Я вздохнула еще глубже, с опаской заглянула в синеву глаз. Любила я его, но и клинок в своей груди хорошо помнила. Суров Ильмир, на черное и белое мир делит, пусть и из желания от скверны свет отделить. Но не все в мире то, чем кажется… И страшно было, как он мои слова услышит, что сделает?

– В нашем краю ведьма есть, – словно в прорубь с головой нырнула я, – или ведьмак. Сильный, Ильмир, очень сильный. Из земли и леса силу тянет, кочевницу давешнюю до дна почти выпил. Не живой и не мертвый, значит, раз жизнью питается. У него Таир и Леля…

Последние слова я шептала испуганно, а потом и вовсе замолчала. Служитель руки отпустил и смотрел мне в лицо внимательно, ни слова не говоря. Сердце забилось неистово… А потом он шагнул и снова прижал меня к себе.

– Не бойся, хоть у самого демона я твоих ребятишек найду. Только пообещай кое-что.

– Что? – вскинула я голову. Ильмир улыбнулся краешком губ.

– Как найду, наденешь на Лелю платье!

Я улыбнулась в ответ, а потом всхлипнула, слишком сильным оказалось облегчение.

– Ну что ты, милая, не плачь. – Он погладил меня по спине, а мне и вовсе захотелось разрыдаться. Но Ильмир смотрел серьезно. – Не время для слез, Вересенья. Я чувствовал, что неладное здесь творится, но найти виновника не смог. Откуда ты про ведьму узнала – после расскажешь, а сейчас поведай все, что нам помочь может. Я людей соберу, будем округу прочесывать, следы искать.

Рассказала про подвал сырой, и служитель кивнул.

– Значит, и по домам пойдем, и в лес – кто знает, где подсказка сыщется. Сама тут оставайся, в чащу не ходи. – Он запнулся, но продолжил: – Мне за тебя страшно.

Я кивнула, а Ильмир наклонился и поцеловал меня, коротко и нежно. Потом отпустил и пошел к своему коню, вскочил в седло и уехал.

Я постояла, раздумывая. И не желая вспоминать, как в краткий миг поцелуя память кольнуло воспоминанием. О других губах – злых и обжигающих льдом, о других руках – нечеловеческих.

Прижала ладони к лицу, заставляя себя очнуться. Да что ж за напасть такая?!

* * *

С самого утра вся дворня поместья прочесывала окрестности, словно гребешком. Сначала лес – растянувшись неровной линией, шли люди, вглядываясь в кусты и травинки. После и в Ивушки отправились, в каждый дом заглядывать стали, в подвалы спускаться. Из города на призыв служителя приехали братья из Обители Светлого Атиса, зазвенели тревожно медные колотушки, призванные отогнать злых духов. Самого Ильмира я не видела, ко мне он не приезжал, значит, и новостей не было. Велена тоже скрылась и не высовывалась. Белава сказала, что слышала прислуга ее злые речи из-за закрытой двери. Отдавать своих слуг на поиски безродных детишек княжна не желала. Ответа Ильмира никто не слышал, но дворня была отпущена на поиски.

В Ивушках жители пускали служителей в свои дома безропотно, хотя причины и не знали. Город готовился к празднику цветения папоротника, и царило вокруг радостное оживление. Тут и там уже начинали петь задорные песни, молодые парни и девушки переглядывались, улыбки дарили обещание. В поле, на кромке леса, у перекрестка дорог, уже установили шест с тележным колесом, уложили сухостоем и украсили васильками. И девицы уже присматривали себе местечко, чтобы венок сплести, заманить им женишка милого. От самой длинной зимней ночи солнце прошло по небосводу и докатилось до самой короткой. Голодное и пустое время закончилось, впереди урожай и приплод у скотины, свадьбы да зарождение новой жизни. Оттого и на поиски двух детишек никто особого внимания не обратил, хоть и старались помочь. Но, обойдя все дома, Таира и Лелю так и не нашли.

Я тайком еще несколько раз раскладывала призывный круг, капала кровью, надеясь увидеть сестрицу. Но толку не было, и я совсем отчаялась. Хоть вновь на поклон к Шайтасу иди! Но мысли об этом лишь злили, потому что воспоминания обжигали пламенем, и как ни старалась, а поцелуй я забыть не могла. Словно внутри огонь демона поселился, торжествующий и злой, выжигающий каленым железом чувства к Ильмиру. И страшно мне от этого было настолько, что колечко с бирюзой я надела на руку, замотала тряпицей, чтобы скрыть от чужих глаз. Звездочка на бирюзе грела ласковым живым теплом, и становилось легче.

Раз за разом облетала я округу птицей, пробегала лапами лисицы или юркой мышью пролезала в подполы домов, но следов своих ребятишек найти не могла. За поисками я и о сроках, назначенных Шайтасом, забыла, обо всем забыла! Так и чудилось, что выпивает кто-то жизнь из Таира и Лели, а на месте детей остаются дряхлые старики.

Накануне срединной ночи я осталась в поместье одна, все ушли на праздник. Из окон были видны загорающиеся у леса костры, а стоило угаснуть последним лучам солнца, вспыхнуло колесо ярким пламенем, зазвучали песни и смех. Белава с кухарками, наряженные в яркие сарафаны, с цветными лентами в волосах, посмотрели на меня сочувственно. Но с собой звать не стали, поняли, что не пойду. И ушли, громко обсуждая, какие цветы лучше вплести в венок, чтобы был жених мил сердцу да с суженой добр и щедр. Я же, стоило им уйти, решила обойти поместье еще раз. И внизу столкнулась с Ильмиром. Выглядел служитель плохо – осунулся за три бессонных ночи, да и я, знать, не лучше. Совсем от беспокойства извелась. Он быстро обнял меня, отстранился, покачал головой, всматриваясь в лицо. И сжал упрямо губы.

– Найдем, верь мне!

– Я хочу еще раз в поместье подвалы осмотреть, – известила я.

Ильмир кивнул и взял меня за руку. Вместе мы вниз и спустились, пошли вдоль кадушек с соленьями, колбас и шматов сала. Но я лишь вздыхала – ничего схожего с тем, что я видела в багровом отражении, здесь не было. Почему же демон сказал, что дети рядом? Я присела на бочку, задумавшись. Ильмир шагами мерил подвал, сжимая ладонь на рукояти клинка. А потом замер, обернулся ко мне.

– Здесь должен быть еще один подпол.

– Почему? – вскочила я.

– Я вспомнил. Я был в этом поместье в детстве, один раз. Смутное воспоминание, то ли сон, то ли явь – не знаю, много лет прошло. Идем, Вересенья.

Он схватил меня за руку, и мы не пошли – побежали к выходу. Однако выйти не смогли: кто-то опустил снаружи щеколду, запирая нас. А створка-то подвальная дубовая, крепкая, ободами железными окована да смолой облитая! Такую и четверо дюжих молодцев не снесут, лишь плечи отобьют! Вот и Ильмир лишь зашипел бессильно, ударив по двери. Я в такие случайности не верила и забеспокоилась пуще прежнего.

– Постой, не выбьешь, только силы зря тратишь, – тронула я Ильмира за руку, сжала его ладонь, в глаза заглядывая. – Я открыть могу. Только… Только боязно мне. Тебе это может и не понравиться…

Он мне в глаза посмотрел и нахмурился.

– Открывай, Вересенья, и ничего не бойся. Сейчас важно детей найти, а после…

Договаривать не стал, да и я отвернулась. Легла на земляной стылый пол, глаза закрыла и вышла из тела. Посмотрела миг, как Ильмир мое бездыханное тело подхватил, прижал, согревая, и скользнула клочком тумана в замочную скважину. Того, кто щеколду опустил, рядом не было, голоса в поместье стихли. Я понеслась облачком, разыскивая хоть кого-нибудь. Да не зверя или птицу, а человека. Душа вездесуща, но без силы живого тела ей щеколду не поднять. На счастье, дворовый мальчишка на конюшне спал, видать, умаялся за день, вот и задремал. Я в его тело скользнула, разбудила и велела в поместье идти. Мальчишка глазами хлопал ошалело, но делал, открыл дверь в подвал и заорал, Ильмира со мной на руках увидав. Да стрекача задал, испугавшись. А я в свое тело вернулась, вздохнула глубоко. У служителя лицо побледнело, но спрашивать он не стал, отпустил меня осторожно и потянул на задний двор. Там за сараюшками мы и нашли неприметную дверь в земле, ведущую в подпол. Ильмир сбил камнем замок на железном кольце, поднял крышку в темный лаз. И клинок обнажил.

– Тут жди, – приказал мне, ныряя во тьму.

Я, конечно, ослушаться думала и уже сунулась следом, но служитель быстро вернулся.

– Здесь их нет, – вскинулась тревожно, – но были. Вот, смотри.

Он кинул на землю башмак.

– Это Лелькин! – воскликнула я. Ильмир кивнул, помрачнел пуще прежнего, помялся.

– И духами заморскими там пахнет. Я этот запах хорошо знаю… – отвернулся, по-прежнему сжимая рукоять клинка, который уже горел синим огнем. – Надо найти Велену.

– Княжну? – нахмурилась я. Служитель поднял свой заговоренный меч.

– Не отставай, Вересенья. Срединная ночь наступила, всякое может случиться! Зло в полях притаилось, меня сталь туда зовет.

Мы выбежали за ворота и помчались по кромке поля к излучине реки, туда, откуда неслись голоса и пение. В освещенный костром круг ворвались, запыхавшись, и принялись озираться, оглядываться. Но какое там! Кажется, здесь собрались все дворовые! Костер пылал, разбрасывая оранжевые всполохи, гудели рожки и звенели бубны, тренькали балалайки и лились песни. Вокруг нас запестрел хоровод, взлетели в небо цветные ленты, завертелись красные юбки. От запаха цветов и трав кружилась голова, от голосов звенело в ушах. Кто-то сдернул с моей головы черный платок, распустил порыжевшие косы. Я и пискнуть не успела!

– Вересенья, идем плясать! – со смехом потянули меня в круг девчонки. – А венок, венок забыла! Негоже в срединную ночь без венка ходить! Вдруг озерный дух тебя за водяницу примет да на дно утащит!

Ильмира тоже окружала хохочущая стайка веселых девушек, даже на его хмурое лицо внимания не обратили. Потянули к костру, хохоча и приплясывая. На мою голову чьи-то руки надели венок, и я сдула со лба свисающий василек. Велену я пока не видела, а на мои вопросы хмельные и разгулявшиеся девушки лишь смеялись. Ильмир отбился от веселушек и бросился ко мне.

– Идем к лесу, – схватил он меня за руку.

Но пройти нам не дали.

– Кто хочет цвет срединной ночи найти, тот должен у огня очиститься! – захохотали парни. Румяная до багрянца Белава выплыла из круговерти людской и с хихиканьем подошла ближе.

– Вяжите им руки! – закричала она.

Юная девчонка-поломойка шустро накинула нам на ладони красную ленту, затянула узел. Я растерянно посмотрела на нее.

– Да вы что…

Но Ильмир лишь крепче мою ладонь сжал.

– Взвейся огонь, опали жаром, очисти души, повенчай с суженым! – затянули песню девушки, закружили снова хороводом. Хмельные парни захлопали в ладоши, затопали:

– Прыгайте, прыгайте!

На другой стороне костра хохотали те, кто уже перелетел костер, плясали босиком на нагретой солнцем и жаром земле. Все звонче пела свирель, все яростнее гудело пламя костра. Кто-то подбросил к дровам сухие травы, и в воздухе горько запахло полынью и сладкой медуницей. Голова и без хмеля закружилась, смеющиеся лица сливались и множились.

– Прыгайте, прыгайте! Вейся венок, гори огонь…

Ильмир посмотрел на меня, переплел свои пальцы с моими.

– Прыгнешь со мной?

Я лишь кивнула. Разбежались мы и взлетели над костром, словно две птицы. На какой-то бесконечный миг показалось, что зависли мы над пламенем, и оно лизнуло мои босые ноги. Чудилось, что упадем прямо в тлеющие угли, в россыпь красных всполохов и желтых искр, загоримся свечками. Дыхание закончилось, а сердце затрепыхалось птицей от испуга и странного счастья. Но уже через миг ноги коснулись мягкой земли, а костер остался за спиной. Снова загудел рожок да раздался хохот – кто-то готовился прыгнуть вслед за нами. Я опустила взгляд на наши руки. Пальцы переплетены, и рука служителя держит крепко. Он улыбнулся, в синих глазах тоже плясало пламя ночного костра. И только хотел сказать что-то, как повеяло могильным холодом, и оборвалась веселая песня. Кто-то вскрикнул, а Ильмир развернулся, закрывая меня.

– Что же ты, супруга венчанная, с другим через костер прыгаешь? – раздался из темноты голос. Знакомый настолько, что я вздрогнула. Он стоял за полосой света, словно и огонь не хотел освещать того, кто пришел из-за грани. Я сжалась, обхватила себя руками.

– Князь! – вскрикнула испуганно Белава. – Мертвый князь пришел!

И заголосила белугой, запричитала. Люди, еще минуту назад певшие песни, замолкли испуганно, сбились в кучку. И вмиг тихо стало, лишь головешки в огне трещали да травы.

Черная тень шагнула ближе. Как есть – князь, супруг мой проклятый. В шапке собольей, в шубе распахнутой. А под мехами лицо неживое – восковое, оплывшее. Такое у мертвецов бывает на третий день, перед погребением. Даже черные глаза затянуты мутной белесой пленкой.

– Нежить! Упырь! – заверещала девчонка-поломойка. Толпа отхлынула в сторону, но пока не побежала, расхрабренная хмелем. Да и привыкли все, что в срединную ночь разное случается, порой и покойники к живым приходят. Но пока горят яркие костры да вертится колесо на шесте, ни один дух не властен над людьми. Правда, тот, кто стоял на грани тьмы и света, духом не был, только люди о том не знали. А я вот чуяла. Тлела в нем жизнь, противоестественная и ворованная, но горела. Мое проклятие в свое время превратило князя в живого мертвеца.

– Зачем явился, князь? Убирайся в могилу! – выкрикнул кто-то из толпы.

– За супругой пришел. – Он улыбнулся, обнажив гнилые зубы. – Устал ждать ее, восемь лет жду, а она вот и не думает наведаться. Еще и жениха себе присмотрела, да не своего, чужого прибрать решила. Меня прокляла, ведьма, еще и счастье княжны разрушить хочешь?

Я побледнела, сжала ладони в кулаки. А народ шарахнулся испуганно, услыхав о проклятии. И зашептались люди, вспоминая те давние события и то, как слег князь в одночасье, в один день…

– Проклятие… Точно проклятие! Не может здоровый мужик за час в труп превратиться… А я говорила, говорила…

Я вскинула голову и расправила плечи, в упор глядя на темную фигуру.

– Ты свое наказание за дело получил! За издевательства надо мной и сестренкой, за честь поруганную! А я свой долг сполна отдала, так что убирайся лучше подобру, князь!

– Так кто супруга-то? – всплеснула пухлыми руками непонятливая Белава. – Жена князя, говорят, злой ведьмой была, а это ж Вересенья наша! Княжны экономка! При чем здесь она?

И замолчала, во все глаза на меня уставившись. И все смотрели, да так, что мне попятиться захотелось. Но я лишь голову выше подняла.

– Так она же ведьма и есть! Гляньте, как красоту на лик навела! Пришла к нам серой мышью, а сейчас смотрите – красавица! – ахнула длинноносая девушка из вышивальщиц. – Колдовка проклятая!

– Супружника своего в могилу, а сама по чужим женихам…

– Развратница…

– Камнями бы ее…

Я лишь вздохнула горько да отвернулась. Князь улыбался торжествующе, а на Ильмира я боялась глаза поднять. Лишь повела ладонью, снимая ленту, что наши руки связывала, и отступила. Но служитель смотрел на моего супружника.

– Где дети, нежить? Куда ты их спрятал? Твоих это рук дело?

Князь захохотал.

– Глупый служитель, все надеешься очистить свет от скверны? А дальше своего носа и не видишь. Вот же, проклятая ведьма рядом стоит, что ж ты медлишь? Взгляни на нее: косы распустила, платье расстегнула, на щеках румянец! Тебя, дурака, заманивает! А детей она сама и сожрала, чтобы красоту свою напитать молодой силой.

– Неправда! – отшатнулась я. Толпа снова забурлила. Теперь на меня смотрели с ужасом и отвращением, а на темную фигуру князя почти с жалостью. И на Ильмира с насмешкой. И эти взгляды меня сильнее всего ранили, хоть служитель и бровью не повел.

– Зачем же мне врать? – оскалился князь. – Я из-за грани пришел, чтобы правду рассказать, глаза людям открыть. Нет сил на творимое зло смотреть. Мне не верите – своих пращуров послушайте!

За его спиной появились смутные тени. Неясные и расплывчатые, они стояли за гранью тьмы, не ступая на освещенный круг.

– Батюшка! – тоненько взвизгнула длинноносая, спешно осеняя голову священным полусолнцем. – Ты ж помер!

– Помер, доченька, – глухо отозвалась одна тень. – Уж десяток годков как сгинул. Да негоже тебе возле ведьмы жить, предупредить пришел! Душа за тебя и за гранью болит!

Люди заволновались, подались вперед, вглядываясь во тьму. И со всех сторон понеслись выкрики и шепотки, испуганные и изумленные.

– Матушка, родненькая…

– Аганька, сестричка, неужто ты?

– Свояк, и ты здесь? Все пришли!

Тени отзывались на имена, но не двигались, лишь на меня указывали:

– Ведьма, ведьма! Предупредить пришли… уберечь!

– Стойте! – рявкнул Ильмир, когда кто-то из людей за круг света полез. Повел горящим синими искрами клинком. – А ну назад! Морок это все!

– Почему же морок, служитель? – усмехнулся князь. – И к тебе гости пришли.

Из-за теней выступили три фигуры: один седовласый старик в рясе, второй парень – одногодка Ильмира, а третий совсем недолеток, не старше Таира.

– Своим братьям по Обители поверишь, служитель? – сверкнул мутными глазами князь. – Они-то врать не приучены! Расскажите, кто ваш дом дотла ведьминским огнем спалил, желая покуражиться да крики умирающих послушать? Кто это был? Кто хотел извести всех служителей, чтобы свои ведьминские дела без помех творить?

Три руки указали на меня.

– Это неправда! – Я попятилась. – Я даже не знаю, где ваша Обитель находилась! Я ничего об этом не знаю!

– Ведьма, ведьма! Во всем виновата ведьма!

– Она супруга прокляла!

– Она на детей наших болезни насылает!

– Она в полях с демоном тешится, чтобы зерно пустым уродилось! У коровы молоко ворует, у девок – красоту, у мужей – силу… Ведьма!

Князь захохотал, глядя, как сжимают люди кулаки. У иных уже и вилы в руках появились. Тени уже стояли по всей границе небольшого круга света, и холода все больше становилось. Двери открывались, двери за грань, но ничего я поделать не могла. На свету злобились люди, во тьме поджидала нежить.

– Бей ведьму! – выкрикнул патлатый мужичок, и чья-то рука кинула первый камень. Я зажмурилась, но булыжник ударил в грудь не меня – Ильмира, что закрыл собой. И тут же рядом встала Белава. Ее полное лицо побагровело и пылало таким гневом, что люди попятились, отхлынули.

– Дурные вы, люди! – выкрикнула она, уперев в крутые бедра руки. – Нашли виноватую! Да Вересенья меня от ожогов спасла и скольким из вас помогла тихонько, ничего в ответ не прося! – Она грозно глянула на патлатого, и тот смутился. – Не тебе ли, Ярик, травок заварила, чтобы грудной кашель прогнать, что много лет тебя изводил? А ты, Нюрка? Коза неблагодарная! Забыла, как после настоя Вересеньи лицом похорошела, вся короста, как шелуха, слезла? Ты, Агафья, и вовсе свечки должна за здравие Вересеньи каждый день ставить – дитятко твое она спасла! Эх вы… А если она супружница нашего князя, так и подавно! Знаю я, как господин с молодой женой обходился! Плетью бил да измывался, вот и все обхождение! Юная жена его вся в шрамах была, хоть и скрывала это! А князь еще и на девок малолетних поглядывал, да такого и проклясть не грех! Я б еще и скалкой отходила, чтобы наверняка! Забыли о княжьих бесчинствах? Так я напомню!

Ильмир рядом издал какой-то рычащий да яростный звук и дернулся в сторону тьмы. Но сдержался, замер.

– Так духи же говорят…

– Что говорят?!

Под гневным взглядом кухарки народ притих. А потом те, кого она назвала, тихонько к нам подошли и встали против толпы. И другие потянулись, те, кому я помогла за это время. И те, кто нашептывания теней не послушал. Я растерянно выглянула из-за спины Ильмира.

– Нет здесь духов, – бросил служитель. – Нежить одна. Та, что облик ваших родных приняла. Не верите – задайте вопрос, тот, ответ на который лишь ваш пращур знать может. – На поляне повисла тишина, и он повернулся ко тьме. – Что ж, сам задам. Если ты и правда мой наставник, то знаешь, почему меня в день пожара с вами не было. Куда ты меня отпустил, скажи?

Седовласый служитель покачал досадливо головой, негодуя.

– Неужели хочешь, чтобы я при всех рассказал?

– Мне скрывать нечего.

– Как же нечего? Пока мы заживо в Обители горели, ты по девкам шлялся! – зло выкрикнула тень наставника. Люди ахнули, отпрянули.

– К родителям на могилу я ходил, – спокойно отозвался Ильмир. – И мой наставник об этом знал. Только ты, нежить, лишь ядом брызгать способен, от тех, кого я любил, в тебе ничего нет. Так что убирайтесь обратно во тьму, демонские прислужники!

Тени зашевелились, задвигались, блеснули во тьме красные глаза, мелькнули хвосты и рогатые головы.

– Ой, мамочка… – прошептала девчонка-поломойка. – И верно, нежить! Помоги нам светлый Атис!

– Умный ты, Ильмир, слишком. Но дурак, что не на ту сторону встал, – пропел нежный голос из тьмы. И возле князя встала тонкая фигурка.

– Велена? – служитель побледнел. – Что ты делаешь? Зачем ты держала в подвале детей? Я узнал запах… Отвечай!

– Так и не понял?! – нежно рассмеялась княжна, а потом подняла ладони. Широкие рукава богатого платья упали до локтей, обнажая тонкие руки, и вокруг них заклубился черный дым. Я догадалась за миг до Ильмира, да и он понял, схватился за клинок. Ведьма. Самая настоящая черная ведьма! Так вот почему в поместье нет ее портретов! И в округе ни одной ведающей, слишком сильна и черна Велена, чужую силу забирает! Я выхватила из-за пояса нож, но Велена уже выкрикнула заклинание, и на костер обрушился поток воды. Пламя зашипело, угасая, и вокруг нас разлилась темнота. Миг висела ужасающая тишина, а потом тьма разорвалась криками людей и воем нежити. Костры срединной ночи оберегают живых, отгоняют зло, потому издавна люди и встречают у них рассвет. А те, кто отважится уйти в лес, на поиски цвета папоротника, потом рассказывают небылицы о водяницах, что танцуют на реке, об огнях, заманивающих в чащу, о духах, что могут поведать тайное. Но лишь в том случае, если ты вернешься…

Ильмир поднял свой клинок и всадил его в грудь ближайшей темной твари. Люди кричали, кто-то плакал, и я, уже не таясь, тоже подняла ладони и выкрикнула заговор. Пламя костра взметнулось снова, озарило поле, выхватило из тьмы оскаленные морды тварей. Иные еще хранили черты человеческих лиц, и оттого смотреть на них было еще ужаснее. Девки, еще недавно хохочущие, теперь сбились испуганными пичугами, мужики закрыли их спинами, потрясая вилами. Ильмир стоял на границе света и тьмы, его клинок звенел тонко, сиял бело и тьму сокрушал без промаха. Да только был служитель один, а во тьме стояли Велена с князем, тварей рогатых – не счесть, и Шайтас смотрел из каждого.

Княжна вновь вскинула белые руки. Алое пламя озарило ее лицо, расцветило золотые волосы. Еще пригожей сделало.

– Не дури, Ильмир, – заговорила она ласково. – Не противься. Что тебе эти людишки? Пустые они, шкура с требухой да кровью. Что скот в загоне, что эти… Зачем ты их защищаешь? Иди к нам! Сила в тебе великая, а со мной еще мощнее станешь! Как увидела тебя, сразу поняла – наш ты, темный! Я тебя всему научу, все покажу. Тело твое нальется силой, еще тебе неведомой, руки обретут крепость поболее, чем у десятков мужиков, разум очистится. И душа метаться перестанет… – голос Велены, словно лента шелковая – ласковый и скользкий, оплетающий путами. – Темный ты, Ильмир. Признай это и смирись! – Княжна прошла по границе освещенного круга, улыбаясь. Глаза ее сияли, руки сложены умоляюще. Рогатая голова какой-то твари сунулась ближе, да клинок вновь пропел, отделяя башку от тела. Ильмир откинул сапогом упавшую и мигом загнившую тушу. На княжну он не смотрел, занятый бойней, но слова ее наверняка слышал. Все их слышали, они словно хмельной мед были, обволакивали и дурманили: – Думаешь, не знаю, почему ты себя не жалеешь, ведьм ищешь? Знаю, Ильмир, все знаю… Ты в их лице свою тьму победить жаждешь. От себя бежишь. Но нет тебе спасения от темноты, слишком много ее в тебе. И душа твоя черна, Ильмир, как крылья Шайтаса. Бежишь ты по кругу, а колечко-то замкнутое, не убежать. От себя тебе не убежать. Света в тебе нет, Ильмир, так иди к нам, не на той стороне стоишь… Иди к нам!

– Иди к нам! – подхватили хрипло звериные глотки.

– Иди к нам! – отозвался князь.

– Иди к нам… – на все голоса заухала, зашипела, застонала тьма.

Пламя костра вновь начало угасать, клониться к земле. И сколько дров и веточек ни кидали в него перепуганные и плачущие бабы, ярче не разгоралось, словно не могло взметнуться и осветить эту ночь. Я зашептала заговор, да Велена лишь рассмеялась.

– Не старайся, ведунья, нет у тебя силы, чтобы с нами бороться. Твоя сила от земли да света, а здесь их почти не осталось.

Огонь стал еще бледнее, сузился светлый круг, уплотнились тени. И твари подобрались ближе, уже почти вплотную к людям встали. Принюхивались жадно, дышали смрадом из открытых пастей. Но не нападали, подчиняясь приказу князя. Тот стоял во тьме, но смотрел на меня, и взгляд этот я вновь ощущала холодом.

– Иди к нам, Ильмир, – шептала Велена.

– Иди ко мне, супруга венчанная, – звал князь. – Моя ты или забыла? Клятву мне у алтаря дала. Со мной остаться и в горе, и в радости, и на свету, и во тьме… Так что ж ты там стоишь, милая? Вот он я – твой супруг, иди ко мне…

– Иди… – завыла тьма.

– Здесь хорошо… – манила Велена.

– Там хорошо… – прошептал мужик со всклоченной бородой и шагнул в ночь из освещенного круга. Девчонки закричали, да поздно – поглотила мужика тьма. И обернулся он уже с улыбкой, желтоглазый.

– Иди ко мне, любимый, – протянула ладони Велена.

И звала тьма, говорила с людьми голосами их ушедших любимых, обещала покой и радость, силу и богатство. К каждому подход нашла, каждому в душу заглянула. Сулила то, что больше всего человек жаждал, о чем втайне мечтал, чем грезил. Говорила тьма ласково, оттого и страшней втройне…

Я пламя удержать пыталась, знала, что, коли погаснет вновь, ничего от нас не останется. Ильмира клинок тварей отгонял, а люди молчали. И слушали. Внимательно слушали. И сделать я уже ничего не могла, все силы в огонь отдавала, пытаясь их дурные головы спасти.

– Иди к нам… – манила Велена. – Брось свой клинок, Ильмир. Иди… Обещался ведь…

– Нет! – Сильный голос служителя разорвал завораживающий хор. – Не обещал! И все сказал тебе накануне, Велена! Я тебе благодарен был, но не любовь это.

– Откуда тебе знать про любовь? – прошипела княжна, и с лица ее сползла ласковость, обнажая злобу.

– Я знаю. – Ильмир твердо встретил взгляд княжны. Так и стояли они на границе – он еще на свету, она – уже во тьме. – Знаю. И пусть ты права, и черноты во мне много, но любить я не разучился. И бороться с тьмой не перестану, покуда дышу. Потому что есть, ради кого. Всегда было. Даже не зная ее, я к ней шел… – Тьма затихла, вслушиваясь. – Даже не встретив еще – помнил. Я родился, чтобы жить ею, чтобы искать ее, чтобы служить ей. Чтобы любить. Ее свет мне освещает дорогу, ее сила не дает пропасть. Ради нее я пойду хоть на край и дальше шагну…

Тьма шипела и отступала, а костер затрещал, набирая силу. Служитель повернул голову и посмотрел на меня через красные языки пламени.

– Я узнаю ее в любом обличье и прощения буду просить всю жизнь, – негромко сказал он, но слова его каждый услышал – так тихо стало. Замерли мужики, опустив вилы. Затихли бабы, приоткрыв рты. Затаилась тьма, и твари мрака отползли, отступили. А Ильмир шагнул ближе. – А не простит, не захочет со мной быть – стану жить рядом, охраняя, словно пес, ее покой. Стану образ ее в душе беречь, смотреть издалека, боясь потревожить неосторожным взглядом. И сколько бы дней ни минуло – любить не перестану. Потому что это сильнее меня, – он сделал еще шаг ко мне. – И я люблю тебя, Шаисса, ведунья из северного леса. Люблю любую, хоть с бородавкой на носу, хоть с косой серой. Я люблю твою душу – сильную, смелую и благородную, так какая разница, в каком она теле? Любую узнаю, хоть сотню смени…

– Вспомнил… – прошептала я. И в лесу зажглись красные огоньки, загорелся цветок папоротника.

– Разум забыл, – тихо ответил Ильмир. – А душа всегда помнила. – Он шагнул ко мне, и я повернулась, всматриваясь в глаза любимого. Синь бесконечная…

– Вольны ветры, буйны ветры, разгуляйтесь-войте. Эй вы, камни – седые старцы, – ото сна очнитеся! – вдруг тихонько, полушепотом затянула Белава. Начала робко, но с каждым словом, с каждой строчкой – все увереннее. И подхватили девушки, зашептали, заговорили, запели, все громче и громче, все мощнее и ярче, прогоняя тьму, распаляя пламя срединной ночи:

И костер полыхнул так ярко, что опалил стоящих рядом, осветил лес на целую версту, отгоняя тьму. Запели люди, и твари поползли в стороны, не в силах выдержать эту песню, в которой горел свет человеческих душ. Закричала страшно Велена, и с ужасом все увидели, как лик ее изменился, став безобразным и старушечьим. Завыл по-волчьи князь, упал на четвереньки. Его шуба меховая стала шкурой, а сам он – зверем лесным, оскалившимся и диким. Твари тьмы поползли во мрак, спеша укрыться от обжигающего пламени и людской радости.

А Ильмир бросил клинок и заключил меня в объятия.

– Простишь ли ты меня, Шаисса? – прошептал он. – Полюбишь ли? Не жду ответа сейчас, не тороплю, потому что люблю тебя больше жизни…

Наклонил светлую голову, обнял ласково и поцеловал. Губы теплые коснулись моих, и хотела я вздохнуть счастливо. Да не смогла.

Потому что другой поцелуй воспоминанием обжег. Другое тело захотела под ладонями ощутить. И другие глаза увидеть. Алые глаза, не синие…

– Нет! – выдохнула я, испугавшись этого, но только поздно было. Поцелуй демона душу отравить успел, и тянуло меня к нему так, что не было сил противиться. – Нет, – повторила с горечью. Взглянула последний раз в синеву глаз Ильмира. – Найди Лелю и Таира, прошу…

– Шаисса!!!

Но я уже провалилась в Омут.