Эпилог

Карелия, двухтысячные…

С Ольгой я попрощалась на заре и теперь корила себя, что не проводила лично, отпустила, поверила ее смеху и веселым уверениям, что сама справится, не впервой. Но все же места здесь дикие, непроходимые. И на ее машинке-малютке не доехать. Транспорт ходит лишь до ближайшего городка, а сюда, в глубь карельских лесов, можно добраться лишь на вездеходе. Или пешком. И хотя сестре не впервой по местным лесам пробираться, я слегка волновалась.

Но в этот раз Леля приехала не одна, привезла с собой вихрастого парня с глазами цвета неспелого крыжовника. И я удивилась. Сестра знает, что гостей я не жалую, да и мало находится охотников лезть в карельскую чащу, в гости к такой нелюдимой и странной родственнице. Да и сама Ольга предпочитает здесь отдыхать, а не устраивать романтические посиделки. Она, как и я, любит этот дом, стоящий на отшибе, смотрящий окнами на зеленое озеро и лес, окруженный, словно стеной, мшистыми валунами да вековыми стражами-елями. Говорит, что здесь она дома. Но жить предпочитает в городе, дышать там дождем и туманами, а потом сбегать от каменных мостовых и шумных проспектов сюда. И спутников с собой никогда не брала. Поэтому я на парня смотрела внимательно, хоть и удивленно. Но то, что видела, мне нравилось, и, пожалуй, понятно было, отчего Лелька его решилась привезти в этот дом. Было в вихрастом и смущенном пареньке что-то правильное, настоящее и глубинное. Что-то, что позволяло сказать, что дом его примет, и этот лес примет, и даже Леля когда-нибудь, возможно, тоже примет.

Сестра, как обычно, стоило зайти под сень этих сосен, растеряла свою обычную веселость и проказливость и сделалась молчаливой и задумчивой. И вместе с тем – спокойной. Парень, представившийся Артемом, посмотрел ей вслед удивленно, потому что Лелька сбросила на пороге походный рюкзак, похлопала по бокам Теньку и ушла на задний двор, где была неприметная калитка.

Я же лишь усмехнулась.

– Ну, идем, Артем, потчевать буду, – позвала гостя в дом. – Меня Еленой зови.

– А Оля куда? – не понял паренек.

– С лесом поздороваться, – серьезно ответила я, глядя в зеленые глаза и гадая, как воспримет мои слова. Рассмеется? Или фыркнет презрительно? Но нет, Артем лишь кивнул понятливо.

– Это правильно. – Он стянул с головы трикотажную синюю шапку, помял в руках и закинул голову, восхищенно разглядывая макушки синих сосен. – Я тоже хочу… поздороваться…

– Так иди, – откликнулась я. – Не задерживайтесь только, у меня обед стынет. Выход там.

Я махнула рукой и ушла в дом, скрывая улыбку. Хороший парнишка. С душой. Если они с Лелей поладят, то и мне спокойнее будет. Все же болит сердечко за младшенькую, хотя Ольга и смеется, что это за меня переживать надо. Но я свою дорогу давно выбрала, и сворачивать с нее не собираюсь. А выбрав путь, жить легче, спокойнее.

Из окошка кухни было видно, что парочка стоит на берегу, смотрят на лес и озеро, держатся за руки. Я улыбнулась. Тень тявкнула, требуя угощения, и я потрепала собаку по голове.

– Глядишь, и на свадьбе погуляем, – пробормотала я задумчиво. – Хорошо, правда?

Тень вновь тявкнула, соглашаясь со мной. Или просто напоминая, что солнце к зениту ползет, а бедная овчарка, денно и нощно несущая службу, все еще не кормлена! Я рассмеялась, налила Теньке молока. Та тыкалась мордой почти в кувшин, повизгивая от счастья и колотя хвостом.

– Фу, подожди! Тень, да стой ты! Разольешь все! Нет, ты не овчарка, ты кошка подзаборная! За молоку и душу свою собачью продашь!

Но Тенька лишь с удвоенной силой бросилась к миске, так я лишь в сторонку отошла. Удержать здоровую псину, что вымахала размером с крупного волка, мне было не под силу.

Нагулявшись и наздоровавшись с лесом, вернулись студенты, и по румянцу на щеках обоих я догадалась, что «приветствия лесные» переросли во что-то более интимное. И вновь скрыла улыбку. Лес шумел ласково и добродушно, знать, одобрил, принял. И поцелуи под сенью разлапистых елей уж точно связывают крепче, чем штампы в паспортах и другие глупости. Здесь сплетаются человеческие души навсегда, накрепко. И этот лес всегда остается где-то внутри, у самого сердца, и всю жизнь напоминает, хранит тепло этого самого первого поцелуя, согревает в непогоду…

– Есть хочу страшно! – с порога закричала сестра. – Тень, куда ты растешь, ты лошадь, а не собака! А это кто?

Леля повесила на крюк у порога куртку, сбросила ботинки и уже стояла возле старой деревянной клетки, блестя любопытными голубыми глазищами.

– Кто-кто, – проворчала я. – Сама не видишь?

– Вижу, что ворона! – отозвалась Ольга и сунула палец сквозь прутья. Птица встрепенулась и попыталась его клюнуть. – Ай! Кусается!

– А ты ее не трогай, – посоветовала я, доставая из приземистого старинного комода бабушкины тарелки и расставляя их на узорчатой скатерти. – Ей и так досталось, крыло сломано, летать уже вряд ли сможет, лишь скакать по земле. А тут еще ты пальцы суешь. Любая клюнуть захочет!

– Бедненькая, – тут же прониклась жалостливая Ольга. – Совсем-совсем не сможет?

– Не знаю. Я ее лечу, но птица уже старая, и крыло неправильно срослось. Если сломаю вновь, боюсь, ворона не выдержит. А так оставлю – не взлетит.

– Ой, не надо ломать! – испугалась Леля.

– Птице без неба тяжело, – тихо сказал Артем. Он стоял в углу, словно не решался зайти, комкал в ладонях свою синюю шапку. – Хуже, чем гибель, наверное.

Я посмотрела на паренька искоса. Понятливый.

Артем присел, расшнуровал свои походные ботинки со сбитыми носами, пристроил их в углу. Куртку с заплатками на локтях повесил на крюк и бочком прошел в кухню. Заплатки были не новомодными, как делают на дорогих вещах, имитируя поношенность, а самыми настоящими, что прорехи прикрывали. На черном носке парня виднелась дырка, и студент старательно поджимал пальцы на ногах, пытаясь ее скрыть. Мы с Лелей слаженно сделали вид, что не заметили. Я вручила Артему нож и кивнула на стоящий у окошка столик.

– Хлеб нарежь, доска там.

Парень с благодарным вздохом сбежал в закуток, спрятался и завозился там. Леля сосредоточенно расставляла на скатерти голубые чашки, любовно трогала причудливо изогнутые тонкие ручки.

– Сирота? – чуть слышно спросила я сестру. Леля кивнула и посмотрела на меня без удивления. Она знала, что я вижу чуть больше, чем все остальные. Я промолчала и тоже кивнула. И сестра радостно улыбнулась.

– Ты не злишься, что я его привезла?

Пузатая супница заняла место в центре стола, вокруг расположились столовые приборы – свита подле королевы.

– Я рада, – коротко улыбнулась Леле.

И она рассмеялась, зная, что это действительно так и что лукавить я бы не стала.

– Нарезал, – из-за шторки показался Артем, неся доску с крупными ломтями хлеба. Носок был старательно подвернут и заткнут между пальцами. Впрочем, на носки мы с Лелей не смотрели.

Обед прошел в обстановке радостной, скованный студент, наевшись горячего бульона, расслабился и смотрел уже с любопытством – живым и удивленным. Мне нравились его взгляды, страха в них не было, хотя паренек, конечно, заметил и необычную обстановку дома, и разные… атрибуты. Глупым мальчишка не был и два плюс два сложить мог. Но неудобных вопросов он не задавал, просто свел на миг брови, словно решая для себя какую-то сложную задачу. А потом, решив, вновь улыбнулся – открыто и спокойно.

После обеда Леля утащила парня к подножию гор, показывать водопад и пещеры, а я осталась убирать. За сестру я не волновалась: она эти места знала не хуже меня, и все тропки здесь исхожены вдоль и поперек. И лес этот тоже знает и любит Лелю, значит, где надо и ветку уберет, и дорожку подскажет. Артема попытает, возможно, но это лишь на пользу ему. Мужчинам нужны преодоления и препятствия, пусть и небольшие, а в том, что щуплый студент – мужчина, я не сомневалась. Не в смысле его половой принадлежности, а в понимании души и силы.

Ворона задремала, беспомощно опустив сломанное крыло, и тревожить ее я не стала, лишь обвязала красной нитью клетку, сплела сеть для птицы. Ниточка сил придаст и боль отведет, может, еще и взлетит крикливая.

Студенты вернулись уже на вечерней зорьке, раскрасневшиеся и довольные, с глазами, затянутыми мечтательной дымкой первой влюбленности. Я на них смотрела с улыбкой. Правда, постелила им на втором этаже, в раздельных спальнях. Сама же легла внизу, прислушиваясь к звукам старого дома. Он шептал мне о мышах в подполе, о нахальном пауке, затянувшем чердак своей сетью, о прохудившейся крыше и проказнике-ветре, пляшущем на водосточной трубе. О том, что пора обновить забор да подлатать крыльцо, а еще о юных влюбленных, что встретились посреди коридора, пробираясь друг к другу под покровом ночи…

Я слушала его сказки и вздыхала тихонько. Лежала с открытыми глазами. Не спалось.

А потом накинула куртку, сунула ноги в сапоги и вышла на крыльцо. Лес стоял темно-синий, затянутый поволокой, словно девица на выданье. Еще месяц, и в эти края придут холода, ели накинут на ветви серебристое кружево, затянется ледком озеро, и лишь водопад будет биться с морозом и звенеть до самого января, а потом достойно сдастся и тихо уснет под хрустальным панцирем льда.

Голые коленки, торчащие из-под длинной куртки, замерзли, но я не обратила внимания. Дошла до Сизой Ели, гордо стоящей на границе с лесом, провела ладонью по растопыренным иголкам.

«Скоро…» – тихий шепот мазнул по щеке птичьим крылом, коснулся ветром пряди на виске. И вновь я вздрогнула. Кое-что я не рассказывала даже любимой сестре. Хранила эту тайну в глубине своей души, молчала о своих снах, после которых просыпалась с неистово бьющимся сердцем, испариной на лбу и пересохшими губами. Мне снились… поцелуи. И глаза – алые, словно свежая кровь. И лицо – слишком красивое, чтобы быть человеческим. Я боялась его – приходящего во снах. И в то же время ждала.

«Скоро… Устал ждать… Соскучился… Скоро».

И не знала я, что это было – обещание или угроза.

«Ты вечна душой. Я – телом… Скоро… Свидимся».

Слов его я не понимала и слушать их не хотела. Последнее время они звучали в моей голове все отчетливее, и сны становились все ярче. Словно и не сны, а воспоминания. Такие, что просыпалась я красная от стыда и… желания.

Не от него ли я сбежала в эту глушь карельских лесов? Или от себя? Все надеялась, что эти сны закончатся и тот, кто приходит в них, отпустит. Даже пыталась найти себе кого-то, забыться в горячих мужских объятиях, раствориться. Но не могла. Все было не то и не те, все чего-то не хватало, а чего – я не знала и разобраться со своей мечущейся душой не могла. Но ни один из моих мужчин не смог меня ни успокоить, ни вызвать хоть какое-то подобие любви. И к своим годам я уже уверилась, что неспособна любить вовсе. Знать, не дано это мне… Лишь душа тосковала о чем-то неизвестном и несбывшемся, о том, что не могла объяснить даже я. Чужие судьбы я читала открытой книгой, а вот свою не видела совершенно.

Покачала головой, рассматривая медленно ползущий по небосводу месяц. Острые концы его матово вспыхивали искрами, протыкали студеное и уже по-осеннему низкое небо.

Скоро.

Я постояла еще, замерзла и пошла обратно к дому.

* * *

Леля и Артем уехали два дня спустя, и провожала я их, скрывая сожаление. Все же расставание с сестрой всегда меня огорчало, хотя и выбор сделан давно. Ольга в город уже не звала, знала, что я откажусь. В оковах железа и камня мне было слишком тесно. Дом притих, провожая гостей и поглядывая на меня со стариковской понятливой жалостью. Теперь неделю будет утешать и даже на время забудет о мышах и пауках, станет рассказывать о лунном свете, запутавшемся в оконной слюде, и о солнечных пятнах, играющих на старых досках в салочки. Будет тихо скрипеть половицами, отвлекая меня от грустных мыслей, и шуршать черепицей на крыше. А то и вовсе потечет кранами или провалится внезапно прогнившей ступенькой, чтобы занять меня новым и, несомненно, важным делом.

Знаю я его…

И дни потекли своим чередом – привычные и спокойные.

В то утро я гостей не ждала: местные знали, что просителей я принимаю лишь на юном месяце, а к полной луне старались напрасно в мой лес не соваться. Тенька услышала гостя первой. Насторожилась, навострила уши, тявкнула, привлекая мое внимание.

Я отложила ложку, которой помешивала закипающий бульон, и тоже прислушалась. Шаги на дорожке были легкие, уверенные и мужские.

– Не рычи, Тень, – пробормотала я. – Гость у нас.

Шаги замерли перед частоколом, и я, подумав, вышла на порог. Возле заборчика стоял молодой мужчина. В дорогой походной куртке и штанах со множеством карманов, в высоких, зашнурованных по-армейски ботинках. За плечом виднелся край оранжевого рюкзака. Голова гостя была непокрыта, и в утреннем свете блестели инеем светлые волосы.

Он, прищурившись, но не приближаясь, рассматривал меня. И я удивилась, что бывают у людей такие глаза – синь бесконечная.

И еще мой незваный гость был вооружен. Я чувствовала тяжесть смертоносного железа в кобуре под его курткой и даже не сомневалась, что мужчина умеет этим оружием пользоваться.

– Зачем пожаловал? – недобро окликнула я. Не знаю почему, но путник разозлил меня с первого взгляда. Словно заранее почуяла, что будут от него проблемы!

– Ведьму ищу, – чуть хрипло и насмешливо отозвался он.

Я рассмеялась почти весело.

– Сказок перечитал?

– Сказок, – усмехнулся он. И легко шагнул во двор. Дом мигнул бликами стекол, и калитка не скрипнула, пропуская гостя. А я задумалась. Он подошел к порогу, и синие глаза оказались вровень с моими, хотя и стояла я на ступеньках. Ростом предки путника не обидели. Да и на ширину плеч не поскупились. Такой и кабана кулаком свалит!

Гость смотрел в упор, внимательно и неторопливо. Осматривал, прищурившись, от рыжей макушки до ног в разношенных сапогах. В синеве глаз мелькнуло удивление – знать, не так он представлял ведьму.

– Тебя как зовут? – вдруг спросил мужчина.

– Зачем тебе мое имя? – усмехнулась я. – Не свататься ведь пришел.

Он вновь окинул меня взглядом, и синева потемнела до цвета летнего предгрозового неба. Я даже засмотрелась. Гость потер ладонью светлую щетину на подбородке, нахмурился.

– Дело у меня к тебе, – мрачно бросил он. – Слышал от людей, что помочь можешь.

– А тропкой не ошибся? – снасмешничала я. – Какое у тебя ко мне дело может быть? Я тебя не знаю и знать не хочу, проходи-ка ты мимо!

Он окинул взглядом притихший дом, пустой двор и макушки елей.

– Не страшно тебе тут одной?

– А с чего ты взял, что я одна? – изогнула бровь да позвала беззвучно Теньку. Собака подошла неслышно, по-кошачьи, встала рядом, оскалилась. Но гостя это не впечатлило, лишь плечами пожал.

– Овчарка от пули не спасет, – мрачно бросил гость.

– А мне пулей никто и не грозит, – хмыкнула я. – Или хочешь первым стать?

– Первым… – задумчиво процедил странный гость, и вновь синева глаз налилась тьмой. А я в душу его смотрела – пугающую и притягательную, родную и чужую… И странно все это было. Непонятно.

А он – на меня. Смотрел, не отрываясь, чуть нахмурившись, словно силясь вспомнить.

– В дом пустишь? – Голос его охрип еще больше, словно разом сдавило гостю горло. И я, сама не зная зачем, попятилась, хоть и усмехнулась недобро.

– Ну входи. Если сможешь.

И отступила в глубь дома, мазнув взглядом по своим охранкам и ожидая, что замешкается гость на пороге, зацепится носками своих дорогих ботинок или стукнется головой о перекладину.

Не зацепился и не стукнулся, шагнул уверенно, как к себе домой. И я вновь подивилась.

– Вот как… – протянула задумчиво. – Что ж. Расскажи, с чем пожаловал.

И прошла на кухню, с досадой взглянула на кастрюлю с кипящим бульоном. Мужчина стоял за спиной, и всем нутром я ощущала его присутствие, словно немаленький мой дом вдруг сжался в размерах и сделался тесным. Повернулась и почти уткнулась носом гостю в грудь, вскинула взгляд, дернулась. Он придержал меня, не давая упасть. И тут же убрал ладонь, словно обжегся.

Тенька рыкнула недовольно, старая ворона каркнула из своей клетки, и дом заскрипел половицами.

– Зовут тебя как? – мрачно бросила я, чтобы расколоть звенящую тишину, повисшую между нами.

– Егор, – гость вновь потер подбородок и чуть прикрыл глаза. Устало прикрыл, и я поняла, что путь его был не близок и слишком труден. Не для тела – души. Но то и понятно. Что-то страшное должно случиться с молодым и здоровым мужиком, что-то по-настоящему мучительное, раз он пришел в глубину этих лесов в поисках ведьмы.

Чаще меня искали зареванные девицы или побитые судьбой бабы. Да и те были редкостью, все же забралась я почти в самую чащу.

– Егор, – повторил гость и присел на лавку у окна. – Помощь мне твоя нужна.

– А платить чем будешь, Егор? – усмехнулась я и остановила его движение. – За кошельком не лезь. Мне деньги ни к чему.

– Чем скажешь, – сверкнули в синеве глаз молнии, искривились в злой усмешке губы. – Может, ты плату душами берешь, так я и на это готов!

Сказал с насмешкой, словно в шутку, но я не улыбнулась. Так и смотрела задумчиво.

– На что мне твоя душа? – тихо протянула я. – Что мне с ней делать? А вот тело, может, и сгодится…

…Шептались сосны, рассказывая друг другу старые сказки. О ведьме, что стоит на страже ворот, об искушающем ее демоне. О суженом, что найдет любимую, сколько бы лет ни минуло. О колесе времени, в котором все повторяется вновь, да о любви вечной.

И остро пах поздний вереск, прихваченный первым ночным инеем.