Кадр тринадцатый. Джим Джармуш
Кадр тринадцатый. - Кто с тобой путешествует? - Никто.
В представлении не нуждается.
К полудню следующего дня Тура приняла решение об увольнении. Пока руки были заняты привычным делом, а губы что-то видимо беспечно отвечали и объясняли клиенткам, голова напряженно работала. Голову надо было обязательно чем-то занять. И Тура подкинула ей задачку. К двум часам решение было принято.
Да, это очень хорошее место, почти на Невском. Статус, цены – и все это отражается на уровне оплаты труда. Да и от дома - полчаса на автобусе. Но перспектива дальнейшего общения с хозяйкой салона была немыслимой. Как с ней говорить, смотреть? Если при этом Тура будет обязательно вспоминать… Вспоминать то, что разломало ее жизнь напополам. И оставило ее на обломках. Невозможно и думать о том, как собрать эти обломки в некое подобие цельной конструкции, если каждый день ей будут напоминать о собственной подлости и предательстве.
Теперь, когда решение принято, остается только претворить его в жизнь. Уведомить хозяйку и обговорить условия увольнения. Тура как могла мило улыбнулась клиентке и, повинуясь смутному импульсу, черкнула на клочке бумаги свой сотовый. Эта дама обслуживается у нее уже второй год и, кажется, довольна. Надо попробовать забрать хотя бы часть клиентской базы. Мало ли. Не все решает место, аппаратура и косметика. Ее руки тоже что-то значат – это Тура знала точно.
Перерыв в десять минут – чтобы произвести необходимые гигиенические процедуры на рабочем месте. Этого времени хватает впритык, но простоев хозяйка не терпит. И все же Тура решает проверить телефон. А там – одиннадцать непринятых от Елены. Никогда ранее не баловала ее мать таким вниманием. Что пришло в ее вздорную голову? Какая-то пустяковая проблема, с которой Елена не в состоянии справиться сама? Вполне возможно. К черту тогда Падлну, пусть ждет до вечера. Но в этот самый момент на экране отобразился двенадцатый входящий. Да чтоб тебя, настырная какая. Тура посмотрела на часы на стене. Запас времени небольшой, но есть. В зеркале под часами отражалась она сама. Рабочий костюм позитивного розового цвета лишь оттенял нездоровую бледность лица, отечность и полопавшиеся капилляры. Сапожник без сапог. За такой внешний вид ее определенно ждет нагоняй, ну да не все ли теперь равно. Двенадцатый звонок на экране прекратился, чтобы тут же инициировать тринадцатый. Ну прямо невтерпеж. Левой рукой Тура потянулась в тумбочку за чистым бельем, а правой приняла тринадцатый.
И тут снизу постучали.
*
У Елены была истерика. Мать то переходила на громкие бессвязные вопли, то вдруг затихала и сидела, раскрыв рот. Управляла всем Лилия Донатовна. Именно она встала навстречу Туре, похлопала по плечу.
- Крепитесь, деточка.
В спальне деда, куда Тура заходила раз в месяц, чтобы только помыть пол и сменить белье – дед не позволял ей даже пыль протирать, опасаясь, что она что-то сдвинет в идеальном с его точки зрения расположении различных предметов, книг и всего остального – теперь в этой спальне было многолюдно. Лилия Донатовна вернулась к разговору с уставшего вида крупным небритым мужчиной. Еще одна женщина стояла у окна и держала у уха телефон. На стуле у двери сидела, икая, Елена в компании тощего субъекта скорбного вида. А на кровати лежал Павел Корнеевич Дуров. Ныне покойный.
- Я зашла… - Елена снова вошла в буйную стадию. – В обед. Хотела узнать… а он… он…
- Смерть во сне в его возрасте – это благо, - ровно ответила врач и снова вернулась к обсуждению какой-то бумаги, что лежала на столе. – Какое время смерти вы поставили?
Тура закрыла глаза. И стояла так. И молила про себя, чтобы, когда она откроет глаза, это все рассеялось. Как морок. Как дурной сон. И она сменит на пустой постели белье, а потом заглянет в кабинет и скажет: «Дед, пойдем чай пить. Я пирог купила абрикосовый». И он улыбнется ей и скажет: «Пять минут, Турочка».
- Труповозку вызывать?
Она вздрогнула и открыла глаза. Все было на месте. Стоящая у окна женщина с отросшими корнями на волосах цвета «бургунди» сейчас смотрела на своего коллегу. «Это бригада скорой помощи», - запоздало сообразила Тура. Все словно сквозь вату сейчас.
- Справку я выпишу, - Лилия Донатовна похлопала по объемистой медицинской карте. – Так что срочной необходимости нет.
- Вы что, оставите его здесь?! – взвизгнула Елена. – Оставите здесь труп?! В доме, где живут живые люди?!
На лице врача ничего не дрогнуло, и она перевела взгляд на Туру.
- Услуга бесплатная. Если хотите…
- Это обязательно? – это были первые слова, что произнесла Тура. И она сама себе поразилась – как спокойно звучал голос.
- По нынешним законам тело в доме оставлять нельзя, - начала Лилия Донатовна, и тут подал голос скорбный субъект.
- Мы это можем взять на себя, - он моментально оказался около Туры и протянул ей визитку. - Похоронное агентство «Последний приют», мы решим все вопросы…
- Помолчите! – повысила голос Лилия Донатовна. – И до вас дело дойдет в свою очередь, - тут она повернулась к Туре, которая так и не взяла протянутую ей визитку. – Возраст у покойного почтенный, смерть носит явно естественный характер… - тут она отвлеклась на бумагу, что заполнял врач «скорой», что-то негромко сказала ему и продолжила: - Я справку, необходимую для получения свидетельства о смерти, дам. Вопрос о месте нахождения тела до похорон можно решать не прямо сию секунду, но в течение нескольких часов.
Тело… А еще вчера это был человек. Старый и не очень здоровый человек, у которого от радости светились глаза. Человек, который не выносил, когда трогали его вещи. Который любил пить чай в одно и то же время. И носить рубашки, даренные покойной женой. И как его теперь… куда-то, в чужое место, к чужим людям? Которые будут рядом курить, смеяться и даже кушать булочку, пока он там будет лежать… голый, холодный, с биркой на большом пальце ноги.
- Дед пока останется здесь. Мне надо… подумать.
- А я не останусь в одной квартире с трупом!
- Тогда ПОШЛА ВОН!!! - только что Тура говорила спокойно и медленно, а вот – сорвалась на крик, дикий ор, до хрипа, так, что засаднило в горле. – ПОШЛА! ВОН! ОТСЮДА!
- Тише, Тура, успокойтесь, - Лилия Донатовна взяла ее за руку. – Проявите уважение к усопшему.
Уважение. Уважение, мать его. Деду сейчас больше всего нужно уважение, да-да. Она едва подавила желание пихнуть Елену в спину – чтобы исчезла из комнаты быстрее.
Врач поймала ее взгляд, устремленный в спину матери, полезла в сумку и достала оттуда начатый блистер.
- Держите, – она выломала две желтых таблетки. – Валерьянка.
Закинула в рот. Все равно, что. Лишь бы руки занять.
- Дочь и внучка, - пояснила Лилия Донатовна врачу «скорой». Тот кивнул невозмутимо и продолжил писать.
Спустя двадцать минут Тура осталась в квартире одна, выставив последним настырного, никак не желающего уходить адепта последнего пути. На столе, на зеленой парчовой скатерти в доисторических пятнах лежал ворох бумаг. Дубовый паркет, знававший лучшие времена, сейчас был весь затоптан грязными следами.
А на кровати, укрытый одеялом, спокойно, будто спит, лежал дед.
Тело. Надо привыкать. Те-ло. Тура уронила лицо в ладони и заплакала навзрыд.
*
Тура слабо помнила, как провела последующие несколько часов. Зачем-то пошла на кухню. Зачем-то начала готовить ужин. Потом спохватилась, выключила газ.
Как жаль, что не курит. Сейчас бы прикурить от газа, затянуться. И полегчает.
Наверное, должно легчать. Зачем-то же люди курят.
Тура чиркнула о коробок. Толстая спичка горела долго и неохотно. Отсырели, что ли?
Она вернулась в спальню, села рядом с дедовой кроватью. Вспомнила истерику матери и шмыгнула носом. Как же Елена в медакадемии два курса выдержала? На память пришли слова бабушки: «Не надо бояться мертвых, Тура. Надо бояться живых. Мертвые уже не могут причинить вреда». Права была Клара Корнеевна. Самые страшные люди – живые.
Тура разглядывала лицо деда – знакомое до последней морщины, седого волоса, пигментного пятна. Снова захотелось плакать. И одновременно с этим в голове стали всплывать отрывочные воспоминания со времен колледжа. Про пятна Лярше и…
Надо решать вопрос с погребением. И со всем остальным тоже. Кроме Туры это делать, как обычно, некому. Вот и пригодился трехлетней давности разговор с Павлом Корнеевичем. Тогда ей показалось, что дед чудит, но спорить не стала. А теперь надо искать, куда она сунула ту газетную вырезку с номером телефона.
Дверной звонок прозвучал резче обычного.
*
- Это довольно распространено, - Лилия Донатовна отставила кружку. Сделав все срочные дела, врач вернулась в квартиру своего пациента, которого наблюдала на протяжении последних десяти лет. И Тура была ей благодарна за этот визит. Сейчас они пьют чай – как раньше. Только вдвоем. – Очень востребовано, особенно среди старшего поколения. По-моему, кремация – это удобно и разумно.
Тура кивнула. В деде нет корней викингов, как в Туре. Но в последний путь он отправится в огне, как полагается тем, кто хочет попасть в золотые чертоги Валгаллы.
- Вы уже звонили?
Тура отрицательно покачала головой.
- Тура, деточка, не откладывайте. Я понимаю, внезапную кончину трудно принять, но есть вопросы, которые надо решать оперативно.
- Да, понимаю, – молчать дальше неудобно. – Сейчас чай допью и начну решать.
- Умница, - Лилия Донатовна похлопала ее по руке. – И не стесняйтесь звонить, если что.
*
Елена явилась уже поздно вечером. И, кажется, навеселе.
- Что, решила устроить мавзолей из моей квартиры?
«Мою квартиру» Тура отметила, но решила не комментировать. Вообще говорить не хотелось. Последние несколько часов она провела именно за разговорами. Звонок в крематорий, решение вопроса с кремацией. А потом взяла записную книжку деда, методично заполненную его аккуратным почерком, и принялась обзванивать. Тех, кто был на слуху, кого еще могло интересовать, что профессора Павла Корнеевича Дурова больше нет в живых.
Как сейчас все просто: сделал соответствующий пост в любой из социальных сетей – и все заинтересованные в курсе. Такой-то умер, прощание – там-то тогда-то. Минимум усилий. Но для людей из записной книжки деда это не годилось. И Тура раз за разом пересказывала одно и то же. А потом отвечала по телефону – потому что заработало сарафанное радио. Звонки прекратились только к одиннадцати. И тут явилась Елена.
- Тело увезли, - Тура аккуратно вытерла руки и повесила кухонное полотенце на крючок. – Кремация завтра в два.
- Что?! – Елена всплеснула руками, и до Туры долетел запах алкоголя. – Кремация?! Ты приняла такое решение, даже не спросив моего мнения?! Меня, дочь родную, не спросила?
- Тебя не было.
- Это не по-христиански!
- Дед был атеистом, - сильная, вдруг навалившаяся усталость сейчас была благом. И слова Елены почти не вызывали никаких эмоций. Потому что это бред. Бред невменяемой тупой истерички. – Я все тебе сказала. Иду спать.
На обратной дороге, возвращаясь из ванной, Тура увидела, как Елена в столовой достает из буфета коньяк. Тот самый, подаренный Степаном на Новый год. Тот самый, которым дед предлагал отметить их будущее со Степой счастье.
Желание отобрать бутылку было насколько же острым, настолько и кратким. Какая теперь разница. Не все ли теперь равно.
В сон она провалилась быстро, словно наркоз дали. И тут же в ее сновидения ворвались тени – большие, черно-белые, безголосые. Тетка сидит за столом, штопает отцу штаны. Марит - так ее зовут, вдруг вспоминает Тура. А, казалось, не помнила ничего. У тети Марит крупные руки, и стежки тоже крупные. Тура как зачарованная смотрит на ловкие, крупные и немного грубые руки, на ровные стежки, на блестящую иглу.
Просыпается, будто уколотая этой иглой. Лицо мокрое. И отчетливая мысль – вот так же надо зашить себе все сейчас. Все внутрь затолкать и зашить. Чтобы пережить ближайшие дни. А потом – потом можно будет – когда можно будет – дернуть за нитку и распустить, и пусть вся требуха, слизь, сопли, слезы, боль, стыд, сожаления – пусть все наружу вываливается. Сейчас - нельзя. Сейчас надо проводить деда в последний путь достойно.
А значит – зашить.
Тура смежила веки, и перед глазами снова встали крупные умелые руки и блестящая, быстро снующая игла. Точно, так и надо.
Спасибо, тетя Марит.
Заснула Тура снова быстро.
*
Зал для прощания был набит битком. Знакомых лиц – от силы десяток Тура насчитала. Кто были это остальные люди – понятия не имела. Но они приходили, приносили цветы, смотрели на тело, говорили какие-то слова.
Елена вошла в образ, и зал периодически оглашали, перекрывая тихую музыку, ее оглушительные рыдания. Спектакль с заламыванием рук и утиранием слез кружевным платком, который Елена виртуозно добывала из декольте, был омерзителен. Как и утренний разговор. На неудобную, но неизбежную тему.
Смерть – удовольствие сомнительное и недешевое.
- Ты что, вообще не собираешься финансово участвовать в похоронах? – Тура не могла поверить своим ушам. Все-таки умудрилась Елена пробить. Хотя уже ко всему, казалось бы, привыкла от нее.
- Господи, как ты можешь говорить о деньгах в такой день! – Елена демонстративно прижала пальцы с черным маникюром к вискам. «А вчера была красный» - машинально отметила Тура. Подготовилась. И черная кофточка. Траурная, ага. С прозрачным вставками по бокам. Да какая к черту разница?!
- Горе – услуга не бесплатная, - жестко произнесла Тура. Она заштопана наглухо, накрепко суровой ниткой умелой рукой тети Марит. – Аренда зала, транспортировка, кремация, поминальный обед, место в колумбарии – все это стоит денег. Сколько ты можешь дать?
- Ты совсем бесчувственная! – Елена одернула узкую кожаную юбку. – Обязательно надо это сейчас обсуждать?
- Соответствующие службы хотят денег за свои услуги здесь и сейчас, а не тогда, когда у тебя будет для этого подходящее настроение. Я потратила почти все свои сбережения. Ты оплатишь поминальный обед?
- У меня сейчас совсем нет денег… - Елена отвела взгляд и принялась поправлять огненный локон. – Аванс только на следующей неделе. Я же не планировала, что у меня умрет отец! – закончила плаксиво.
- Надо полагать, я планировала.
- Да прекрати ты! – мать все-таки сорвалась на визг. Потом выдохнула. – Раз тебе надо денег – займи у кого-нибудь! А я… потом… с зарплаты… отдам.
Ну, все ясно. И почему Тура решила, что смерть Павла Корнеевича что-то поменяет в Елене? Сделает ее чуточку человечней и порядочней? Горбатого могила исправит – явно не наш случай. Не там могила. Да и черт с тобой.
Копила на мелкий ремонт – спасибо Степе. Так, не надо об этом. В общем, на сегодняшний день хватит. А там можно продать стол за три тысячи евро. Наконец-то.
Родившийся в горле всхлип стянул стежок суровой нитки тети Марит.
Тура весь день потом держала перед глазами эти стежки. В зале прощания, при кремации, когда вручили урну с прахом – особенно. Потом поминальный обед, речи, речи, речи. В какой-то момент ей захотелось встать и спросить: «Где вы были последние годы? Ученики, более молодые коллеги, вы, кто сейчас говорит такие проникновенные слова?!». Очень сильно вдруг захотела. Но стежок тети Марит и тут выручил. А потом нашлась работа, настоящая – удержать подвыпившую Елену сначала от намерения произнести речь, а потом от попыток соблазнения кого-то из ученых мужей вполне себе дееспособного возраста. Это и послужило сигналом к тому, что обед пора завершать – да и официанты уже теснились в дверях, время аренды истекало.
Дома пришлось выдержать еще одну битву – в Елене под влиянием алкоголя внезапно проснулись материнские чувства и жажда общения. Выручил Туру Яша – он вообще стал ее плечом в этот день, единственным, неожиданным и так необходимым плечом. И в квартире Дуровых взял на себя огонь. Минут двадцать вялого перебрасывания фразами, потом Яков что-то особенно «удачное» сказал – и Елена сначала изобразила обиду, потом – попытку скандала. Однако, не найдя взаимности, отправилась почивать, на прощание громко хлопнув дверь. Тура и Яша еще выпили по чашке чаю, преимущественно молча. Так же молча обнялись перед тем, как Яков ушел. И на том бесконечный день, когда со всеми положенными почестями проводили в последний путь профессора нейрофизиологии Павла Корнеевича Дурова, для его внучки завершился. За все труды ее сегодня судьба Туре подарила быстрый сон без сновидений.
*
- Артур, ты можешь мне организовать еще одну встречу?
Кароль хмуро и демонстративно сматывал эластичный бинт.
- Я похож на благотворительную организацию? – процедил сквозь зубы.
- Не особо, - Степан говорил тихо и серьезно. – Пожалуйста, приведи его еще раз. Должен буду.
- Ты мне и так должен! – Артур отбросил бинт в сторону. – Ты думаешь, это просто было сделать в прошлый раз?!
- Я не думал, что это в принципе возможно, - Степа поразглядывал левую кроссовку врача, потом правую. Потом поднял взгляд. – Но если уж ты специализируешься на невозможном…
Кароль шумно выдохнул.
- Артур… Пожалуйста… Давай, я с тобой на очередной твой марафон поеду. Буду тебе водичку подавать и подбадривать.
- И без тебя желающих вагон! – фыркнул Король. – Да и не до марафонов тебе будет. – И после паузы добавил. – Я надеюсь.
Они долго смотрели друг другу в глаза.
- Думаешь, возьмут?
- Возьмут. Если ты свою игру покажешь.
- Покажу.
И показал.
*
- А это точно он был в прошлый раз? – тренер от восхищения дернул себе за ус, поморщился. Но глаз от площадки не оторвал. – Точно Кузьменко был?
- Он, он, – кивнул Артур. Поскольку наставник национальной сборной был полностью поглощен игрой, Кароль позволь себе широкую улыбку победителя. Ну все. Место в сборной у Степки, считай, в кармане.
- Ну что творит?! Что творит, черт кучерявый! – тренер хлопнул себя по коленям ладонями. Перевел на Артура взгляд, полный искреннего восторга и уже даже обожания. – Как с приема атакует, а?!
Да уж, Кос это умеет, если в форме. А он сегодня в форме. Оклемался, сердешный.
*
Пока еще держится суровая нитка тети Марит, пока не затянуло горе – осознанное, впущенное внутрь, которое надо прожить и пережить, пока лучшее лекарство – работа, надо чем-то занять руки.
Поэтому Тура разбирает архив деда. Господи, в жизни не видела такого количества рукописных текстов. Сейчас уже и напечатанные компьютерным способом бумаги постепенно уходят в тень, уступая главную роль буквам на экранах электронных гаджетов. Да и буквы часто норовят заменить эмотиконами.
А тут – такое богатство. Папки на тесемках, старые, картонные, пыльные. Тура чихнула и положила папку на место. Сначала здесь необходимо провести генеральную уборку. Но – не сегодня. Тура дернула на себя правый верхний ящик – тот, что всегда под рукой. Заперт. А ключ от него – наверное, тот, который обнаружился в кармане домашнего коричневого кардигана, когда тело переодевали сотрудники ритуального агентства.
Тело. Те-ло. Она уже привыкает. Да и тела как такового уже не существует, лишь урна в ячейке в новом современном колумбарии. Дед тогда, три года назад, велел ей после кремации подхоронить прах к Машеньке и Кларочке – к жене и сестре, стало быть. Тура так и сделает, но позднее. Сейчас визит на кладбище и все, ему сопутствующее, находятся за границами ее возможностей: физических, психологических, эмоциональных. Тура обернулась и достала с книжной полки ключ.
В ящике поверх всех бумаг лежал конверт. Был он большой, чисто белый, с единственной крупной четкой надписью прямо посредине.
Вскрыть после моей смерти. П.К. Дуров.
И подпись.
Тура вскрыла, не колеблясь. Внутри оказалось два конверта поменьше. Один был помечен: «Моей дочери, Елене Дуровой», второй – «Моей внучке, Туре Дуровой».
Она долго смотрела на первый конверт. Желание вскрыть и посмотреть было таким сильным, почти нестерпимым, что кололо в кончиках пальцев. Остановило одно – фотография на столе, на которой - чета Дуровых в день сорокалетия собственной свадьбы. Дед даже с нее смотрит сурово и насуплено из-под седых бровей.
Да, дед, да. Я все сделаю, как ты хотел.
Тура вложила конверт в газету, лежавшую на отведенном ей месте – слева с краю. Так и отнесла в газете к комнате Елены и сунула под дверь. И вернулась обратно в кабинет – знакомиться с последним приветом от деда.
Она останавливалась при чтении несколько раз – слезы не давали ни смотреть, ни дышать. Первый раз споткнулась на первой же строчке.
Дорогая любимая моя девочка!
И долго не могла успокоиться, ходила на кухню пить воду и чиркать спичками. Суровая нитка держалась, но едва-едва.
А потом были еще слезы, которые капали уже прямо на лист бумаги, размывая написанные мелким четким совсем не старческим почерком строчки. И еще были возгласы удивления, которые не могла сдержать. После девушка долго сидела за столом с письмом от деда в руках, глядя пустым, ничего не видящим взглядом в стену напротив. На щеках подсыхали, стягивая кожу, дорожки от слез, а Тура все пыталась осмыслить прочитанное.
Да, Павел Корнеевич, умеете вы удивить…
13.7
*
Елена вошла, как обычно, без стука.
- Что ты мне подкинула?
- Это письмо от деда. Тебе.
- Откуда оно у тебя?
- Оно было в его кабинете. Я начала там разбирать потихоньку.
- Какое право ты имеешь трогать без моего ведома вещи моего отца?! – Елена, и раньше не отличавшаяся разумностью, в последние дни вела себя особенно нервно. Если не сказать – неадекватно.
- До недавнего времени тебя не интересовало ничего, касающееся Павла Корнеевича.
- А теперь касается! – мать повысила голос. – Ты знаешь про нотариуса?!
- Да.
- Звонила?
- Нет.
- Завтра идем туда!
Тура лишь пожала плечами. С завтрашнего дня она официально безработная. Не только сирота, но и безработная.
*
У нотариуса Снежной соответствующее фамилии лицо – абсолютно бесстрастное, даже неживое будто. И обстановка кабинета под стать хозяйке: все стерильно, ровно, по линейке. Включая фикус в углу. Деду бы тут понравилось.
Тура вздрогнула от громкого и четкого голоса. Надев на нос очки, до того лежавшие с помощью цепочки на необъятной груди, нотариус Снежная приступила к оглашению завещания Павла Корнеевича Дурова. По окончании которого начался скандал.
Громкий, безобразный, с криками, скидыванием бумаг со стола и попытками вцепиться Туре в волосы. Спасло девушку только то, что они с матерью сидели друг напротив друга, между ними был стол, и удалось успеть отстраниться.
Даже монументальная Снежная дрогнула фактурой. Явившийся по зову помощник попытался предложить Елене воды, был щедро окроплен предложенным и растерянно уставился на начальницу – в отличие от нотариуса, помощник был молодым, не старше Туры, и явно таких сцен на своем профессиональном веку еще не видел. А Снежная, поначалу опешившая, пришла в себя быстро. И угомонила Елену, указав пальцем на кнопку вызова охраны и проинформировав, что приедут в течение двадцати минут.
Елена Павловна замолчала, но смотрела на дочь так, что Туре стало страшно. По-настоящему страшно.
- А я-то думала… - голос Елены свистящий. – Что означали эти слова в письме: «Елена, я думаю, так будет лучше всем». Всем! Всем хорошо, да! А мне лучше всех. Что там мне оставили – шаль матери, пару брошек и кольцо?! А квартиру, всё имущество… - Елена забулькала, захлебнувшись словами. Продышалась. – Старый дурак! Он из ума выжил, точно вам говорю! Сумасшедший маразматик!
- Заткнись! – Тура теперь стояла в стороне от стола, прижавшись к стене. – Как тебе не стыдно?
Ответить Елена не успела. Снежная поднялась со своего места и вернувшимся к ней протокольным голосом провозгласила, что экземпляры документов они могут получить у помощника.
*
Тура три часа бродила по городу. Обошла все окрестные мосты, останавливалась на них и смотрела на воду Адмиралтейского, Крюкова, Грибоедова. Вспоминала почему-то, как они бегали тут со Степой – и впервые за время, которое прошло после того, как он уехал, это не принесло боли. Ни для каких эмоций внутри Туры места больше не было. Все забито под завязку сейчас. Те крохи места, что еще оставались, заполнило до отказа завещание деда, по которому Тура стала единоличной наследницей квартиры, находившегося в ней имущества и сберегательной книжки деда. В нагрузку к этому прилагалась теперь мать в состоянии предельной даже по Елениным меркам невменяемости.
Что Туре теперь со всем этим счастьем богатой наследницы делать? Это единственный вопрос, над которым Тура могла думать. Но ответа за три часа в компании каналов так и не нашла.
13.8
*
Все было свалено в кучу – вещи из шкафа, книги с полок. А создательница этого беспорядка с остервенелым видом рылась в комоде.
- Что ты делаешь? – Тура прислонилась плечом к косяку и сложила руки на груди. Оказалось, что в заполненном до отказа сосуде ее эмоций все-таки было еще свободное место. И сейчас оно стремительно заполнялось яростью. Порядок. Дед же любит порядок.
- Что, явилась вступить в права наследования? – Елена обернулась и бросила на пол рубашку. Ту самую, на сто раз штопаную. – А мне вот ничего не оставили, приходится самой брать!
- Бабушкины вещи лежат не здесь, - голос пока еще поддавался контролю. – Отойди, я сама найду.
- Вы посмотрите-ка – хозяйка явилась! – Елена подбоченилась. – Распоряжается тут! Что, мать родную тоже из дому выгонишь на правах хозяйки?
- Будешь так себя вести – выгоню, - Тура качнула головой в сторону горы вещей. – Выйди отсюда. Я буду убираться.
Что за мыслительные процессы шли в голове Елены – Туре было неведомо. Но после внимательного взгляда на дочь она ретировалась из спальни Павла Корнеевича.
Тонкую шерстяную шаль, жемчужную брошь и два тусклых серебряных кольца Тура нашла без труда. Она точно знала, где лежали вещи Марии Фоминичны и Клары Корнеевны – те, что не были отданы. Тура поднесла шаль к лицу и вдохнула. Пахло табаком и каштанами – дед свято верил, что каштаны лучше всего отпугивают моль, а бабушка все перекладывала пачками с продукцией Моршанской табачной фабрики. Что из этого работало, трудно сказать – возможно, и то, и другое. Потому что шаль сохранилась в идеальном состоянии – даже краски не потускнели, такие же, как Тура помнит с детства. А теперь эта шаль достанется Елене. Так же, как и жемчужная брошь, что украшала ворот синей в белых горошек блузки. И кольца, которые она отчетливо помнит на старых, худых бабушкиных руках.
Все свое свежеприобретенное наследство она бы обменяла на это – шаль, брошь, кольца. И чтобы это все было надето на бабушку. И чтобы дед был рядом. И вернуться в детство. Тогда, в детстве, ей часто бывало грустно и одиноко, и она мечтала – вырастет, станет взрослой, сильной, умной, и все станет по-другому. Лучше.
Да только не стало.
Вернуться бы в детство. Вернуть бы дорогих людей. Вернуться бы в тот день с салатовыми кроссовками и все поменять. Бы. Бы-бы-бы. Чертово «бы».
Тура свернула аккуратно шаль, положила брошь и кольца в черную лаковую коробочку с красной птицей и решительно вышла из спальни.
*
Спустя неделю Тура застукала мать за вытаскиванием столовых приборов из буфета. На резонный вопрос: «Зачем?» последовал невнятный ответ про то, что серебро надо почистить. А до этого пропал набор для водки императорского фарфорового завода. Думала, показалось, что стоял не на том месте. Теперь понимает – не показалось, пузатый синий штоф и шесть крошечных рюмок всегда стояли на верхней полке слева. Теперь там пусто.
На следующий день, пока Елена была на работе, Тура вызвала слесаря и врезала во все двери, кроме комнаты Елены, новые замки. Теперь она могла себе это позволить. Она теперь богатая наследница. По-настоящему богатая.
13.9
Визит в банк ошарашил. Она долго смотрела на банковскую выписку. Смотрела, переводила взгляд с цифры на лицо сотрудницы, и потом обратно на цифры. Потом в очередной раз выслушала уже известную информацию про шесть месяцев и кивала рассеянно. А она-то думала, что после двух обнаруженных в комоде и столе конвертов с наличными – и крупными по ее мерками суммами! – ее уже ничем не удивишь. Ну да и пусть лежат деньги в банке. Целее будут.
А ведь дед всегда прилично зарабатывал. В доме был достаток. Куда пропали деньги после смерти бабушки, Тура не задавалась вопросом. Наверное, была и пенсия приличная, и компенсации-дотации из-за статуса блокадника – Тура в этом не разбиралась и никогда не лезла – дед не пускал никого в свои дела. И теперь вот эта красота в банковской выписке. Тура столько лет голову ломала – как хозяйство вести, как на ремонт денег скроить, как то, как это сделать. А могли бы ведь…
Эх, дед, дед…
Иногда Тура хотела рассказать об этом Елене – что, помимо квартиры и обстановки, Туре еще и денег привалило. Рассказать, чтобы просто посмотреть, как исказиться злобой лицо матери. Послушать, как она начнет кричать гнусности и гадости. Какой-то предохранитель сгорел, Тура перестала ждать от Елены чего-то, отличного от негатива. Более того, в этом негативе, в волне дурных и злых слов стала находить извращенное удовольствие. Скорее всего, дело в том, что это была бессильная злоба. Смерть Павла Корнеевича поменяла расстановку фигур в их сложной семейной партии. И в выигрышной ситуации оказалась не мать, а дочь. Как распорядиться этим положением, Тура пока не знала. Но не могла отказать себе в мелком и не очень благородном удовольствии продемонстрировать свою власть. Как это произошло со сменой замков. Елена даже слюной брызгала, но толку-то? Когда-то Тура сломала себе голову в попытках придумать приемлемую схему продажи антикварного стола в своей комнате. Теперь ей дурно делалось при мысли, что пропадет хоть что-то. Ей остро хотелось оставить все, как есть. Как было при деде. Законсервировать это время. Время, когда она была счастлива. Теперь только понимала, что это было оно. Вот такое не очень-то похожее на счастье на первый взгляд – со старым дедом, с проблемами, с сумасшедшим хозяйством на плечах, с капризными клиентками и черноглазым квартирантом. А теперь же ничего этого нет. И не вернуть.
Даже капризных клиенток не вернуть. Тура не торопилась с поиском работы, но она нашла ее сама. И пусть до нового места работы добираться час с двумя пересадками, но это филиал европейской клиники. И там совсем-совсем все иначе. И неплохой школьный английский – язык давался Туре легко - пригодился. И аппаратура там, и косметика, и обстановка – все на таком уровне, что салон в окрестностях Невского кажется самодеятельностью. И почти сразу речь зашла о перспективе обучения – возможно, придется ехать в Милан, там образовательный центр. И ассоциативно сразу вспоминается другая история с повышением квалификации, но Тура не позволяет себе об этом думать. День за днем, час за часом. Прожит день, прожит час – и то благо.
Суровая нить распускается, но потихоньку, не спеша, плавно. Спасибо, тетя Марит. Все, что вываливается, Тура проживет, протрет, просеет, проплачет. И выплывет. У нее же отец капитан.