Глава 27

Я обернулась. Передо мной стояла Марфа-скотница, умная, ответственная баба. Из тех работниц, которым уделишь время без всякой досады. Да и хороший повод отвлечься от проблем, решая чужую. Просто так бабы к барыне не обращаются.

И я не ошиблась.

— Эмма Марковна, будьте защитой, не дайте дочкино счастье порушить!

Да, тут не бревен попросить избенку починить. Я вздохнула, приготовившись погрузиться в семейную проблему.

— Что такое, Марфуша?

— Да вот, Ванька-привратник дочке моей голову задурил. Ульяша с Семеном сговорилась прошлой осенью, он парень дельный, сами знаете. И я рада, и матушка его.

Я кивнула. Пахарь Сема, парнишка лет семнадцати, был сильным и спокойным — такому можно стальной плуг доверить. И мужем будет надежным.

— Сговорились они, только у Семена дед после Пасхи помер, на Красной горке не с руки жениться было, решили свадьбу до осени отложить. А еще до того, на Святках, Ванька девку дурить принялся. Шибко она ему приглянулась, когда на санях с горки катались. Стал к ней подкатывать: «Зачем, Улька, тебе мужик-пахарь, лучше за меня пойди. Не смотри, что годами Семки моложе, скоро я камеринером стану да вольную получу, и ты вольной будешь».

— Камердинером? — удивленно переспросила я. — Кто же ему такое мог наобещать?

— Какой-то барин чужой, — сказала Марфа. — Однажды Ванька угостился с перебором, он же малец мальцом, хоть и взрослого парня корчит. Развезло его, он и наплел Ульке: мол, чужой барин скоро в Голубках хозяйничать начнет, я ему услужу, он меня камеринером сделает и на волю отпустит. А потом, когда пожар случился да лихие люди, под шумок…

Скотница на миг замолчала. Задумалась, как не опечалить барыню недобрым воспоминанием. Я молчала тоже — с каждой фразой история выглядела все загадочней и страшнее. И похоже, и часа не прошло, как я простилась с тем самым барином, что хотел хозяйничать в Голубках.

— Ну, с тех пор как пожар случился в коровнике и все прочее после, Ванька про Ульку забыл. Как-то она его сама поймала, напомнила про чужого барина и вольную. А он ее чуть не прибил — добро, она и сама легко зашибет. Ванька кричать стал: «Не было никакого чужого барина, забудь про него!» Так как же забыть такой посул? И Семен теперь на нее косо смотрит.

Я глубоко вздохнула. Безмолвно сосчитала до пяти. Начала с самого легкого.

— Вот тут Ванька прав. Пусть Ульяша про него забудет. И за Семена собирается. Я сама с ним поговорю. И со свадьбой помогу, и с приданым невесте. Так что ступай и не сомневайся — быть твоей дочке за хорошим мужем.

Марфа-скотница повеселела и ушла. А я погрустнела. Впереди был очень плохой разговор. Предстояло открыть тайну, о содержании которой я начала догадываться.

Говорили в конторе, с глазу на глаз. Ванька явился не сразу. Шел медленно, опустив глаза. А взглянув на меня, застыл — все понял.

— Ванюша, так какой чужой барин мимо меня тебе вольную сулил? — спокойно спросила я.

Паренек сделал два шага. И медленно опустился на колени.

— Простите, Эмма Марковна…

— Так какой барин? — повторила я вопрос, добавив в голос чуток металла.

— Барин-чиновник, что сегодня приезжал, — прошептал мальчишка.

Счастье дяде-котику, женишку, что укатил. Но его сейчас нет. Есть Ванька-дурак. Ему и отвечать.

— Так что же он тебе сделать велел? И почему ты решил, что он будет барином в моем поместье⁈ — Я постаралась не крикнуть, но, похоже, не смогла.

— Хочет он жениться на вас, Эмма Марковна. А если я помогу, то, как только станет барином, вольную сразу мне выправить сулил. Попросил мокрого сена в коровнике насыпать, сверху — сухого, чтобы большого пожара не случилось. Свечу горящую поставить. А потом… потом, — прохныкал парнишка, — едва народ на пожар сбежится, тогда ворота отворить. Говорил — шутку такую задумал, после которой он вашим женихом станет, а там и барином в Голубках, и сам начнет вольные выписывать. И меня отпустит, и Ульяну…

Наверное, минуту я себя не помнила. Удержалась, чтобы не пнуть эту заплаканную рожу, на самом деле — ребячью мордашку. Но кричала, не сдерживалась. А потом замолчала, пытаясь вспомнить, какие же угрозы успела выкрикнуть

— Эмма Марковна, вам решать, продать меня или в некруты сдать, — дрожащим голосом проговорил Ванька, — только матушку мою пожалейте. Она стара, работница плохая, другой родни нет. Не позвольте ей с голоду помереть!

Да, перспектива. В рекруты такого, пожалуй, не возьмут — мал.

Продать? Не могу я так вот взять и продать человека, будто немодную куртку на авито. Плохая из меня барыня.

Да и, глядя на это красное, зареванное, теперь совершенно детское лицо, я поняла, что он и так был наказан с той минуты, когда узнал, что украли детей. Старался поскорей сообщить мне страшную весть, когда мчался курьером, а потом больше всех радовался, когда малыши нашлись. После от детей не отлучался, охранял. Знал бы, чем обернется его шутка, — никогда бы на нее не пошел. Надеялся, что не откроется, за месяцы-годы искупит ее. Вот как получилось…

Может, и стоило бы поднять за шкирку, сказать: «Прощаю, дурачок». Но не поймет такую доброту. Не та эпоха. Остается один вариант, самый простой, для него понятный и — простите, гуманисты, — в этой ситуации самый добрый.

— Только ради матери твоей, — громко и строго сказала я. — Беги приведи Еремея.

Ванька всхлипнул, вскочил, кинулся из конторы, будто за премией мчался, и через три минуты едва ли не втащил кучера.

— Он всерьез провинился, — сказала я. — Отведи на конюшню и накажи сейчас же, все дела отложив. Сам сделай, другому не доверяй. За что наказан, ему запрещаю говорить, тебе — спрашивать.

— Строго наказать? — деловито спросил Еремей.

«Не жалея рук, как самую сидорову козу из всех сидоровых коз», — подумала я.

— Без вредительства, но и без пощады. Неделю ему сидячей работы давать не буду.

Честное слово, лицо мальчишки вспыхнуло радостью.

— Барыня, вы меня взаправду простили⁈ Любую работу дайте мне, все сделаю! Бога молить за вас буду! А уж маменька моя…

— Давай, парень, порезвей, — прервал его кучер, — я собрался жеребчика объезжать, а тут ты, виноватый на мою голову.

Еремею я все же велела немного обождать, пока Лушка не приведет малышей и я не пойду с ними гулять в сад, подальше от конюшни. Уж неведомо, что хуже: если малые узнают, что их верного сторожа секут за непонятную вину, или если им станет известно, в чем его вина.

* * *

«Открылись любопытные обстоятельства. Во-первых, небезызвестный вам дядя-котик решил устроить праздник в Малиновке со мной в главной роли. Во-вторых, стало известно, что он — организатор вождя краснокожих. Я была бы очень рада вашему визиту и последующей беседе о законности и правопорядке».

Пожалуй, достаточно. И свадьба, и похищение детей зашифрованы в кинообразы, понятные лишь Мише. С письмом уже поскакал посыльный — мужик Федька, мечтавший искупить ярмарочную провинность. Оно вряд ли попадет в чужие руки, но все же…

Не заснула, пока не повидала Ваньку, отправленного спать на конюшенном сеновале. Во время экзекуции Еремей велел ему не орать, поэтому бедный парнишка послушно кусал рукав старого зипуна. Я не представляла, что на одной зареванной мордашке может быть такой букет страдания и радости, и поняла, что поступила правильно.

Прочла Лизоньке две сказки, но до конца не успокоилась. Спала плохо, а разбужена была рано.

— Ох, барыня, в Егорово беда приключилась.