Глава 39

Михаил Федорович Соколов

— Пачпорт, пжалста, — произнес часовой у шлагбаума на въезде в Богородск.

— Запишите: Леонтий Александрович Шувалов, орловский дворянин, со своими людьми, — произнес я и привычным движением кинул гривенник в привычно подставленную ладонь.

— Благодарствую, сударь, пачпорт все же бы…

— Голубчик, — произнес я, протягивая заранее заготовленную полтину, — посмотри-ка, сзади тройка, да три воза крестьянских, да почтовая карета вдали. К чему людей задерживать, ведь верно? Запиши как сказано.

И взглянул на часового. Взгляд-нажим, будто взводишь тугой курок и знаешь: чуть больше усилия — и он взведется.

— Благодарствую, барин, — ответил часовой и поднял шлагбаум.

Я мог бы кратко сказать чин и должность, после чего полосатая жердь взлетела бы и без мелочи. Но зачем оставлять запись в журнале, что этим ноябрьским днем дорогой на Москву проследовал нижегородский вице-губернатор?

Тем более мой экипаж — не казенная тройка, примелькавшаяся в губернии и на соседних трактах. Это мой личный возок, легкий, на четырех человек. Одного из трех моих слуг, кучера, знают многие, особенно собратья по профессии, двое других столь неразговорчивы, что иногда кажутся немыми. Обычно в поездках я обхожусь без их услуг, но на этот раз они понадобятся.

Трактир на въезде в город — последняя ночевка перед Москвой.

— Ужин в номер, — велел я слуге. Номер уже нашелся, простенький, но чистый.

Из общего зала донесся чей-то веселый бас:

— Не везет тебе в картах, брат Гриша! А, гляжу, реваншируешь? Ну, за твой реванш!

Жулики? Нет, просто веселые попутчики. Одному, правда, по итогам игры будет невесело.

Я никогда не вру полностью. Не соврал и Эмме, барыне из Голубков. Зарока никогда не касаться карт и не заходить в игорные дома я не давал. Но интуитивное неприятие карт присутствует. Чтобы выигрывать, надо или уметь мошенничать — не умею, — или полагаться на удачу, на везение, что еще хуже. Потому-то азартных игр и сторонюсь.

Интересно, мне-то в жизни повезло?

Родился я в бане на окраине села, одного из двенадцати сел моего отца. Папа́ был заядлым вольтерьянцем, но, на счастье, церковным ханжой. Мог ведь повелеть, пока роженица в беспамятстве, сунуть меня в мешок с камнем, оттащить на болото. Когда в имении три тысячи душ, всегда найдется исполнитель. Девке — рубль и угрозу, чтоб не вспоминала и не болтала. Или вписать в крепостные, для надежности продать мальцом.

Но нет. Девка получила вольную и была выдана за однодворца Соколовского, который на свадебном пиру впервые отведал виноградного вина. Крестили меня на следующий день после свадьбы. Отчима я не запомнил, да и не видел с той поры — он вернулся на свой хутор, а я воспитывался в селе, где родился, в статусе «вроде как барчук».

Так что повезло. Но я достаточно рано узнал, что в десяти верстах графский дом, малая копия Версальского дворца, с парком, фонтанами, театром и библиотекой, фонд которой раза в три богаче губернской. И мальчик, на три года старше меня, единственный сын, катается по аллеям на удивительной лошадке — пони. Ему повезло больше.

Отец раз в месяц навещал меня и мать. Скорее, мать, но и со мной иногда беседовал. А я очень-очень рано понял: ему нравится, когда я задаю простенькие вопросы, на которые ему легко отвечать. Почему царя Петра называют Великим, для чего нужна таблица умножения? В усадьбу он так меня и не взял, но постоянно присылал книги из библиотеки, достойную одежду, а еще прислал учителя-швейцарца — простоватого, но добродушного и знавшего три языка, которым меня и научил.

Почти неслышно скрипнула дверь. Котлетный аромат я ощутил не раньше, чем клош был поставлен на стол и снята крышка.

— Благодарю, Филя.

На именины, начиная с девяти лет, отец делал еще один подарок — дарил мне мальчишек-ровесников в услужение. Каждого из них звали Феликс, и я догадывался об их происхождении. Не отец, конечно, было в усадьбе кому пошалить, кроме него. Филями звали их в лакейской, они привыкли.

Повезло ли им со мной? Думаю, да. Я их не бил и не дозволял немногочисленной дворне. Сам учил их письму и счету и, когда Флек-2 не понимал с пятого раза, не повышал на него голос. И в итоге он понял.

Вообще-то, мальчишек было четверо. Судьба Флека-3 сложилась интересной и, пожалуй, полезной, для остальных. Паренек пару раз хлебнул вина и говорил бабам:

— Барчук мой барина из себя корчит, а сам — пригулок, как и я.

Когда я услышал это слово, пришлось принять меры. В доме пропали деньги, остальные Феликсы и горничная указали на грубияна. Я поговорил с отцом, убедил, что обычное наказание — мера не столько жестокая, сколько запоздалая. Вспомнил, что недавно открылся кирпичный завод, вот там ему самое место… «А я уж прослежу, чтобы моего бедного бывшего слугу не слишком…»

Отец улыбнулся, назвал меня «доброй душой», я сам отвез мерзавца-ровесника на завод и сказал управляющему, чтобы этого малого не слишком баловали, а также не слишком доверяли: даже если он лежит и говорит, что нет сил работать, нужна плетка, а не отдых. Дал рубль — деньги у меня водились всегда. Управляющий понимающе кивнул: «Сделаем, барин». Умные слуги обращались ко мне так и в этом возрасте.

Раз в месяц я, в компании остальных Филь, или Флеков, навещал несчастного негодяя, давал деньги управляющему и повторял просьбу. Год спустя несчастный, исхудалый, в чирьях и язвах, пал предо мной в кирпичную щебенку, плакал неподдельными слезами, умолял о пощаде.

— Как же мне спасти тебя, Филя? — с искренним сочувствием спросил я. — Ведь я такой же пригулок, как ты.

И посмотрел на побледневших ровесников — двое из них прежде успели сдружиться с негодяем. Бледность и запинки в речи я считал извиняемой эмоцией, так что не заметил. И даже не спрашивал, поняли ли они урок. Поняли.

Так у меня с раннего детства появились трое слуг, молчаливых, надежных, не просто грамотных, а даже способных бегло объясниться по-немецки и по-французски. Чем-то похожих на молодого нагловатого слугу голубковской барыни… Нет, этот Алексей был не просто заносчив, похоже, даже имел виды на барыню, за что, как мне известно, поплатился. Схожих в том, что поручить моим Флекам можно все. Хоть поехать далеко-далеко в обозе русской армии, и там…

Да, мои Флеки тоже живут надеждой. Они знают, что получат вольные, когда я стану графом или буду иметь три миллиона золотом. Пусть я обхожусь с ними как английский лорд с наемной прислугой, но по статусу они обычные дворовые, пусть без постоянного двора.

* * *

Котлеты — дрянь. У отца от таких сморщились бы и лакеи, ну а повар скорее выдумал бы несуществующий пост и подал один гарнир, чем такое.

Может, стоило назваться вице-губернатором? Приготовили бы тщательней.

Нет, это иллюзия и искус. В России чины, должности и титулы значат много. И все же — эфемерны. Так что Феликсов я обманул. Мне недостаточно титула графа без золотых миллионов. Деньги должны быть вне пределов России. Научила история отца.

Со временем сын отбыл к царскому двору, в пажи, а я стал чаще появляться в отцовском дворце, заигрывать с дочками, присматриваться к хозяйству, заниматься им. Отец уже был старцем, силы его пока не оставили, я посылал корзинки с клубникой его любимым актрисам и слышал от них, что завещание будет интересным и многообещающим.

Между тем сын во дворце провинился: уединился с фрейлиной так громко, что государыня узнала об этом первой. Последовало отеческое, вернее, материнское комнатное внушение, но из уважения к отцу она позволила выбрать место дальнейшей службы вне Петербурга.

— В Гатчине, — ответил сын. И, явившись к Павлу Петровичу, сказал, что пострадал от царицы, так как лестно отозвался о покойном императоре. Первым фаворитом не стал, но вошел в негласный список тех, кого не забывают.

Что такое Гатчина? Место, куда сослали нелюбимого наследника престола, пока мать готовит к трону своего внука — Сашеньку. Существует завещание, его со дня на день опубликуют, провозгласят царем Александра, а Павел будет играть в живых солдатиков до седых волос…

И тут государыня умирает, завещание летит в камин, император Павел переселяется из Гатчины в Зимний дворец и вызывает своих друзей — для наград и врагов — для наказания. Старый граф, мой отец, прибыл к царю уверенным, что сейчас узнает, на какую Камчатку его сошлют. Но благодушный император попросил только исправить несправедливость: переписать завещание по принципу майората, чтобы все-все осталось верному сыну-гатчинцу.

Старый граф переписал, вскоре умер. А я получил вежливое письмо с предложением убраться из поместья, пока туда не прибыл новый владелец. О судьбе которого, каюсь, я иногда пошучивал, и шутки дошли до его ушей.

Так я понял истинную цену должностям и даже титулам в России. Мой отец, граф, не сумел завещать свою собственность тому, кому хотел. Поэтому значимы только деньги. Да и то если их удалось переправить за границу.

Кстати, насчет денег. Нельзя сказать, что я покинул поместье совсем уж с пустыми руками. По моему совету управляющий продал значительную часть барского скота и тут же купил скот в рассрочку, а также сдал в аренду соседям множество угодий по очень привлекательной цене, но с одним условием — немедленная оплата звонкой монетой. Дать отчет наследнику управляющий не смог, так как внезапно умер. Конечно же, на мое имя не было подписано ни одного договора.

Так я начал жить и создавать свою удачу. В те годы многие юноши надевали мундиры в надежде на генеральские эполеты. Мне эта затея и в голову не приходила: пули и ядра — такое же негарантированное везение, как карты. Поэтому я стал продвигаться по гражданской службе, с перерывом на домашнее секретарство.

И вот сейчас — развилка. Хорошая гражданская должность и тут же возможность наконец-то схватить удачу. После которой я смогу выполнить условие и дать вольную своим людям. Тем более там, где я собираюсь жить, крепостных нет.

Да, и еще один интересный приз этой охоты — да-да, та самая дамочка. «Барышни как птички — чем красивей и голосистей, тем глупее», — сказал какой-то трактирный мудрец, и я почти согласился бы с ним… если бы не этот экземпляр из Голубков. Симпатичная, безусловно. И умная, очень умная. Такой туман напустила со своими прогрессами, что другой на моем месте поверил бы, что она их изобрела.

Поэтому неохота… Нет. Не хочу даже думать о таком исходе. Пусть живет и станет моей супругой, тогда расскажет правду, как она обзавелась этим ворохом интересных нововведений.

Она даже немного разочаровала меня откровенно женским поведением, когда угорелой кошкой метнулась из своего поместья, как и положено такой кошке, не понимая, куда бежит. Может, дикая женская вера в удачу — ведь спас же ее пожар в прошлый раз…

Да, кстати, напомнить Феликсу-3 — вообще-то четвертому, но не пропадать же красивому номеру, — так вот, напомнить ему, что он должен, как прибудем в город, погрузиться на московское дно и найти некоторых персон, там обретающихся. Настоящие мошенники — смогли в прошлый раз обмануть меня без обмана. На этот раз приказ-просьба будет вполне определенной и непременно исполнена. Должен же рябой атаман понимать — его «тугаменты» могут из надежной бумаги стать таким клеймом, что ему же лучше их сжечь.

А дамочке повезло тогда уйти от злодеев, персов, пожара и от меня. Потому и принялась метаться по губернии в поисках своего покровителя… тоже очень странного типа. Будь он со мной, мы бы преуспели, но теперь лучшее, что он может сделать, — уйти с моего пути. Похоже, он ушел: умчался из уезда, где его не любят, в Нижний, где благодаря мне ему не рады… Видимо на что-то надеясь, стремится в Москву. Как и дамочка. Не надеются ли на встречу?

Но я буду раньше и сделаю все, что нужно.