Глава 42

Слава богу, в дом графини я вернулась раньше, чем та проснулась и соизволила выйти к завтраку. Правда, все равно едва хватило времени оттереть чернение с зубов и отплеваться. Вот же гадость… стоит поразмыслить, как и кому по секрету рассказать о том, что свинцовые белила на лице крайне неполезны, а сажа во рту и того гаже для здоровья… и то не факт, что женщины послушают. Красота требует жертв — это и в двадцатом веке говорили. А уж теперь, когда любая молодуха, да и матрона тоже, напрямую зависит от своей внешности… Пока их мужьям и женихам нравятся мертвенно-бледные лица или черные зубы, пока свахи перед смотринами требуют такую физиономию обязательным приложением к дресс-коду — эту махину с места не сдвинешь.

Или сдвинешь… Если порыться в институтской памяти Эммочки, благородных девиц не мазали и не белили. Как бы этот разумный подход к юной элите да транслировать на все остальное общество? Какая купецкая дочка откажется выглядеть царской воспитанницей? Просвещение распространяется, вот только медленно слишком.

— Ах, душечка, Палаша сказывала, ты раненько поднялась. — Наталья Григорьевна поутру была вроде и благостна, но цепкий взгляд темных, вовсе не старушечьих глаз заставил меня подобраться.

— Что поделать, сударыня, деревенские привычки, никак не переменюсь еще на городской лад. — Я изобразила легкое смущенное смирение.

— А что за лампаду ты вчера жгла в покоях? Сказывают, пречудную.

Слава богу, графиня не стала развивать тему моих утренних прогулок. Чать не под вечер на свиданку бегала. Тут пока что четкие каноны романтического поведения, и до полудня гусары-соблазнители обычно спят, как и их потенциальные жертвы.

— Ах, Наталья Григорьевна, это Мишенькина память мне. — Я за вчера уже обдумала стратегию. — Муж мой покойный большого ума был человек. И оставил после себя бумаги, придумки, распоряжения. Кои я сочла своим долгом сберечь и воплотить в память о нашей любви и его героической гибели во славу отечества!

Наталья Григорьевна неопределенно-одобрительно хмыкнула в чашку утреннего кофия и всем своим видом продемонстрировала, что вот теперь готова и послушать, что там за придумки были у Михаила Шторма.

Если ты соответствуешь ожиданиям, тебя всегда охотнее выслушают. Одно дело — чокнутая помещица, возмечтавшая заняться исконно мужским делом, и совсем другое — благочестивая вдова, может, и через силу, но чтущая память покойного героя войны.

Так что день прошел не зря. Я более чем уверена, что скоро вся грибоедовская Москва возжаждет таких же ярких ламп, необычных шелков и модных конфект, какие уже скоро будут представлены на очередном званом вечере в салоне графини Салтыковой.

Между делом Наталья Григорьевна, кстати, выпытала у меня, кто сие продает, а узнав, что сама я до торгашества не опускаюсь, «наняв» для этих дел солидного купчину, вовсе сочла меня не только приличной и осведомленной, но и умной и ловкой дамой. О чем и высказалась весьма прямо. Так что поход в банк на следующий день я ей объявила уже без всякой маскировки, смиренно попросив присмотреть за Лизой, вернее за Павловной, в мое отсутствие. А также и далее быть нашей покровительницей, ведь с моими капиталами мне и квартиру хотелось бы снять приличную, какую посоветует опытная светская львица, и портниху бы, и гувернантку, и…

В общем, из дальней и бедной, хоть и немного загадочной провинциальной родственницы к следующему утру я превратилась в душеньку-голубушку, хорошую девочку, о судьбе которой будут заботиться со всем рвением.

Главное, с замужеством не стали бы давить, но тут я повздыхала и таки «продвинула в массы» память героического супруга, которая, дескать, пока не отпускает душу. Добрая хозяйка вздохнула, но тут же нашла в памяти парочку вдовушек, которые не могли решить, что лучше — монастырь или замужество, да так и решали десять лет.

* * *

Когда на следующий день я вышла из банка, умеренная дневная метель окончательно превратилась в сильную вечернюю вьюгу. Приехали мы с Прокопием Зенонычем сюда еще в полдень, да задержались весьма надолго. Ибо не все так просто оказалось с деньгами. Хотя бы в том, что таскать с собой десять тысяч серебром по Москве мне тут же и хором отсоветовали. И рьяно взялись организовывать для госпожи Шторм отдельные банковские услуги с весьма хорошими привилегиями.

Вот и задержали почти до темноты. Хотя нынче и темнеет рано… Приказчик уже давно витиевато извинился и ушел в контору, его там ждали дела. Вот и меня наконец отпустили.

Скорей бы в мой надежный и верный домик, единственное пока совсем свое жилье в Москве — возок. Он удобный, симпатичный… как любые модернизированные сани. При моих новых возможностях, а также авансах от Никитина, пусть и словесных, я могла бы заказать и карету на полозьях.

Сегодня уж точно воспользуюсь своей синицей в руке… Где же она? Экипаж должен был оставаться там, где я из него вышла, но сейчас я его не обнаружила.

Пригляделась и узрела — шагах в пятидесяти. Помешал кому-то, велели отъехать? Странно. Улица была почти безлюдной, ни у кого в эту пору дел не было.

Вот это-то осознание странности и заставило меня двинуться к экипажу размеренным шагом, а не поспешить со всех ног. Да еще и засунуть правую руку в карман шубейки и нащупать очень важный предмет, заранее помещенный в кожаный футляр. Не хотела им пользоваться, но все же держала при себе постоянно. Еще с Макарьева. На всю жизнь меня напугали тогда.

Вьюга разыгралась не на шутку, спасибо, хоть подгоняла, а не била в лицо. Я дошла до возка. И не успела удивиться, увидев стоящие рядом сани, как изумилась еще больше, уже с примесью страха.

И опять интуиция — я не ускорила шаг, хотя очень уж хотелось понять: почему не вижу Еремея? Замерз так, что решил погреться под пологом? Он не делал так даже в настоящие, лютые морозы, оставался на передке, следя за лошадьми.

Настороженность настолько быстро переросла в тревогу, что я даже не удивилась, когда мне навстречу шагнул незнако… нет, узнала. Уж была причина так запомнить эту оспенную рожу, чтобы признать разбойного атамана Данилу, или Рябыку, даже в вечернем полумраке.

— Передумал я, барыня, — молвил он непринужденно, будто вернулся к разговору, прерванному пять минут назад, — готов я говорить с вами о вашем выкупе. Тут вьюжно, давайте-ка прокатимся.

Как-то я сразу поняла, что злодеи столь разговорчивы и наглы в условиях явного превосходства. Да, кто-то заходит сбоку, видимо, в группе захвата двое, третий — при конях.

Сама удивилась, как легко нашла ответ.

— Простой выкуп: такое сокровище тебе посулю, какого тебе в жизни не сулили.

Атаман взглянул на меня пришалевшим взглядом. А я вытащила пистолет из кармана. Пока вынимала, почувствовала — что-то не то. Даже поняла, что случилось. Но отступать уже нельзя.

Пользуясь секундой этой ошалелости, взвела курок, надеясь, что затравочная порция пороха не отсырела, не просыпалась.

— Жизнь твою грешную не отниму — вот мой выкуп, — сказала я ровным тоном, на грани срыва. — Я барыня особая, пистоль мой особый, на всю твою братию пуль хватит.

Это был не просто блеф, а самое настоящее вранье. И негодяй еще не понимает, до какой степени.

Сбоку послышался зловещий свист. Второй разбойник взмахнул кистенем, но ударить не решился без приказа.

— Погодь, Гарась, — спокойно сказал главарь, — а вы, барыня…

Интересная беседа оборвалась. Краешком глаза я увидела тройку, подъехавшую и остановившуюся рядом так, будто ямщик был чемпион по гужевой парковке. Из экипажа выскочил человек, Гараська развернулся к нему…

В полутьме что-то блеснуло, и я увидела, как боевая часть кистеня улетела в снег. Разбойник впал в секундный ступор: с чего же он безоружен? Миша поднял клинок и шарахнул бандита эфесом по шапке. Тот рухнул в снег.

— Не посмейте, барыня, — то ли попросил, то ли повелел Рябыка и кинулся на меня.

Я не просто посмела, а дождалась, когда до разбойника останется полметра, подняла дуло к его лицу и спустила курок.