Глава 30

— Все хорошо, Павловна, оступилась на мокром. Иди переоденься — ты ведь под дождиком была, чаю попей. Обязательно сама с тобой чаю попью, милая моя… не сегодня.

Итак, даже не пришлось спрашивать. Павловна сама ответила на незаданный вопрос. Лизонька выпросила у Миши кодовый замок, узнала, как поставить запоминаемые числа, расспросила старую нянюшку, ну а Крещение — не переходящий праздник, и в каждом месяце день после него — один и тот же.

Пазл сложился? Нет, пока контур. Я все равно не верила, не понимала. Безумие… Нерешаемая задача…

Следовало бы решительно отправиться к Лизоньке. Но я, чувствуя, что после разговора надолго выйду из рабочего состояния, решила покончить с прочими делами и направилась в кабинет. Теперь Настя проводила в приемной едва ли не сутки.

— Скудна сегодня почта, Эмма Марковна. Отчеты да еще одна бумажка странная, непонятно от кого. Принес мальчишка из учеников, ему передать велели, чтобы только вы прочитали.

Я развернула лист.

«Эмма Марковна. Это письмо, адресованное вам, самый подлый поступок в моей жизни. Я предал товарища, потому что не мог предать вас…»

Я читала, печально улыбаясь, и кивала головой. Сложившаяся картинка было по-прежнему безумной, невероятной. Но обрела краски и сюжет.

— Совсем плохо, Эмма Марковна?

Я не сумела сдержать особо горький вздох на последних строчках. Антоша Михайлов закончил свое повествование тем, что он не мог не рассказать мне обо всем. Но и не может после этого поступка остаться с товарищами, поэтому уехал и будет сам искать себе хлеб. Еще извинялся, что покинул Новую Славянку в ученической одежде, та, в которой прибыл, уже мала.

— Ничего, Настюша. Худшего не случится. Я еще поработаю, а ты ступай к Ивану, вы же мало с мужем видитесь.

— Спасибо, Эмма Марковна. Он сегодня до полуночи в дозоре, что Михаил Федорович поставил, ничего, дождусь.

Я хотела сказать, что его дозор сегодня окончен, как и остальных дополнительных караульщиков. Не стала. Я имею право отменить распоряжение супруга, но для этого необходим письменный приказ, занесенный в журнал.

— Настюша, подготовь распоряжение о снятии новых караулов, я его подпишу. Потом сходи в корпус к ученикам и прикажи Павлу Волгину быть в усадьбе, в моем кабинете. Потом ступай домой.

Я подписала бумагу. И направилась к Лизоньке, еще не зная, с чего начнется разговор. Болезненно вздрогнула, услышав смех из комнаты братиков, сейчас у меня нет сил общаться с ними.

Как и с Елизаветой. Я даже не знаю, что ей скажу. Но ноги меня несут — я уже рядом.

Постучалась. Лизонька открыла минуту спустя. Посмотрела на меня немного сердито, взглянула в глаза, отшатнулась. Отступила на два шага.

Теперь в ее взгляде не было ни дерзости, ни вызова, а только нарастающий ужас.

— Маменька…

— Ты… Из-за тебя сегодня мы потеряли двух учеников: твоего друга Павлушу и Антошу, с ним вроде ты тоже дружила.

— Маменька⁈

— Что «маменька»? — сказала я тоном, каким прежде не говорила с Лизонькой, и дочкина решимость сдулась, будто Зефирка случайно взяла мяч слишком крепко и прокусила.

Кстати, псина была тут же. Все поняла и заскулила, будто ее ударили.

— Маменька, — спокойно сказала Лизонька, — я виновата. Делай со мной что хочешь, а мальчики…

Я не стала ни спорить, ни объяснять. «Делай что хочешь» — сделаю. Вышла, закрыла дверь, поменяла шифр на замке на дату нашей первой свадьбы в XX веке. И защелкнула, поместив Лизоньку под домашний арест. Показалось или нет, что и дочка позвенела щеколдой?

* * *

Павлуши еще не было, и я приготовилась к его приходу. Сделала небольшую канцелярскую работу.

Потом в коридоре послышались несмелые шаги. Я выглянула в приемную.

— Заходи, Павел Волгин.

Судя по внешнему виду Павлуши, не надевшего куртку, дождь усилился. Он зачем-то провел пятерней по мокрым волосам и вошел в кабинет короткими шагами. В другой раз я назвала бы его мокрым котенком. Но сейчас не могу и, наверное, не назову никогда.

— Не буду тебя спрашивать, — сказала я безразличным тоном, — сама буду говорить, а ты кивай, если права, или возражай, если не так.

Мальчишка кивнул, несколько дождевых капель упали на паркет.

— Лизонька сказала тебе, что хочет снарядить наш пароход и поплыть освобождать Грецию — дать грекам мои нарезные ружья, чтобы они по их образцу такие же сделали и турок победили. Что ты ее самый лучший друг, поэтому должен помочь. Так?

Павлуша кивнул.

— Ты понимал все трудности этого предприятия, что придется нанимать взрослую команду, идти по морям на корабле, который до этого плавал только по рекам. Ты пытался отговорить мою дочь?

— Да, — шепнул Павлуша.

— И не переубедил?

Новый кивок.

Как удержать гнев? Вспомнить мудрость: «Этот человек не устоял…» А тебя так пытали? А тебя так соблазняли?

Представила умного, почти гениального мальчишку из простонародья, с которым подружилась юная принцесска, пусть макушкой ему по плечи. Красивая, речистая, властная. Ох, спасибо, что принцессе пришло в голову угнать кораблик, а не приказать построить шар для полета на Луну — Павлуша и тут не устоял бы.

Подавила улыбку. Сейчас ее быть не должно.

— И ты начал исполнять все ее приказы. Помог оборудовать хранилище в комнате и дополнительное в обычной мастерской. Ты не рядовой ученик, ты командир, тебя слушаются и мальчишки, и взрослые. А потом, когда понадобилось вынести оружие из секретной мастерской, ты взял с собой ребят таскать тяжести, ничего им не сказав?

— Не совсем так, Эмма Марковна, — еле слышно пробормотал мальчик. — Михайлов, Никольский, Таммов, Гавриленко — они знали про экспедицию. Думали, по вашему распоряжению. Их Елизавета записала в команду на борту.

— Они думали или ты им сказал, что я такое разрешила? — спокойно уточнила я.

— Ну… Я им говорил, что все делаем по вашему приказу, а что это Елизавета придумала — не сказал. Она говорит: взойдем на борт, отчалим, я тогда скажу, что взрослых на корабле не будет, а мы плывем освобождать Грецию. Не прыгнут же они за борт.

Никогда не думала, что гнев и смех могут быть соседями. Да это круче Жюль Верна: команда подростков, а капитан — девчонка одиннадцати лет. Может, в прибрежных тавернах еще кого-то наняли бы для комплекта.

Я не сомневалась в здравом смысле Михайлова и Никольского. Они не позволили бы отплыть без взрослых, и авантюра закончилась бы у причала.

Вот только поступок Павла Волгина от этого лучше не стал.

— И никто из них не догадался?

— Михайлов со мной вчерашней ночью спорил, — так же тихо сказал Волгин, — а потом исчез.

Я посмотрела на мокрого котенка. Нет, он не котенок. Он совершил очень плохой взрослый поступок. И покончить нужно скорее.

— Я все поняла, Павел. Ты использовал своих товарищей втемную — ты их обманывал. Если бы вы отплыли, моя дочь могла оказаться в смертельно опасной ситуации. Поэтому…

— Эмма Марковна…

— … ты не будешь дальше жить рядом с моей семьей. Ты много трудился в мастерской и ничего не должен мне за обучение. Вот тысяча ассигнациями. Вот рекомендательное письмо. Того, кто работал на моем производстве, сразу возьмут учеником на фабрику Берда с хорошим окладом.

— Я… я не пойду к Берду, — прошептал Павлуша. — Он меня примет, только если я буду ваши секреты раскрывать. А я не хочу.

А ведь он прав. Не подумала. С Мишей бы посоветоваться…

Но язык вышел из-под контроля.

— Разве тебе это будет трудно? Ты один раз меня уже предал.

— Эмма Марковна…

И произошло то, чего не бывало уже года два, — я увидела мокрую голову у своих ног. На коленях стоял не провинившийся управитель, а один из лучших учеников нашей технической школы. Не знавший, что передо мной на колени падают редко — не поможет.

Кстати ли, некстати, вспомнила давнюю историю со швейцаром Ванькой, который предал меня еще страшнее — выдал Лизоньку похитителям. Но все же был прощен… Способом, невозможным с Павлушей.

— Не прогоняйте меня, Эмма Марковна. Сделайте что угодно.

— Что же мне сделать, Павлуша? — устало обратилась я к нему.

— Эмма Марковна, — внезапно вскочил он, — подождите. Умоляю, подождите!

И выскочил из кабинета. Я подумала — побежит к Лизоньке. Нет, помчался к лестнице, к выходу.

Зачем? Какого свидетеля он намерен привести?

Опять в голову пришли мысли о заводе Берда… да и прочих предприятиях, частных и казенных. А ведь мальчишка помогал Мише в самых важных делах, в том числе оружейных, и много знает. Не предаю ли я сама мужа, не спросив его разрешения?..

Села в кресло, положила руки на стол.

Послышались робкие шаги. Я подняла голову.

Передо мной был Павлуша, ставший из мокрого котенка морским котиком, вынырнувшим из глубин. Он держал на вытянутых руках несколько толстых красных прутьев.

— Эмма Марковна, прикажите сторожу, чтобы без пощады.

— Но ты же знаешь, — удивленно сказала я, — что здесь никого не бьют. Я ни разу в Новой Славянке такого приказа не отдавала и не собираюсь. Не хочу, чтобы здесь служили люди, которые избивают других людей.

Ох, лицемеришь, Эммочка. В некоторых твоих дальних латифундиях такая высшая мера не отменена. Но в Новой Славянке прутья для этого сломали впервые.

— Эмма Марковна, — мальчишка затрясся, роняя воду вперемешку со слезами, — вот потому-то я не могу уйти. Вот потому-то не нужен мне никакой Берд, не нужны горы золотые. За хлеб вам буду служить… Только… Хочу жить там, где людей сечь нельзя. Где не умеют. Не хочу от вас уходить!

«Что за страна — повесить не умеют. Что за барыня — высечь некому», — опять подавила я смешок.

А мальчишка-то в эту секунду был, пожалуй, искренен как никогда прежде. Что я наделала, приручив стольких в этом красивом и жестоком мире?

Ладно, разве я не хозяйка своему слову?..

— Эмма Марковна, если вы никому это приказать не можете… Тогда…

И замер, боясь сказать дальше.

— Тогда вот так, — нейтральным тоном сказала я. — Положи на подоконник.

Подошла к окну, открыла. Взяла прут, прицелилась, как дротиком, замахнулась. Но кинула без силы, так что он сразу упал вниз.

— Возьми другой. Кинешь дальше меня — останешься.

Мальчишка судорожно схватил прут, и я на миг замерла — вдруг у него сведет руку? Но он метнул его как римский легионер, и прут исчез в дождливой мгле.

— Остальные — просто туда, — сказала я.

Когда остался один, Павлуша кинул его особо азартно, и по инерции чуть не коснулся подбородком подоконника. Я дала ему затрещину. Средней тяжести, скорее, даже легкую.

— Все сказано, курица наказана.

— А мне не больно, курица довольна, — уже без слез ответил мальчик.

— Ты это от Елизаветы услышал?

— Да, Эмма Марковна. Мне теперь куда идти?

— Со мной, — просто ответила я.