Глава 40

Пояснений не требовалось.

— Доброе утро, маменька! — донесся веселый голосок старшенького. А потом он вылез сам.

Да, неправильно целовать спящих детей за полчаса до назначенного времени отплытия. Так уж и спящих… Сашка, конечно же, притворялся, что спит, а я сделала вид, что не заметила. И лег-то, наверное, одетым. А уж вскочить, добежать до пристани, пробраться в полутьме и затаиться в трюме…

Выходит, одно несанкционированное путешествие этой осенью состоялось. Не в Грецию. Но день — самый неподходящий.

Все эти мысли плавали в моей голове, как льдины апрельского ледохода. Или столь же ненадежные доски. А я еле удерживалась на них.

— К берегу! — скомандовала я резко, не узнав своего голоса.

— К какому, Эмма Марковна? — рассудительно спросил Денисыч.

Правда, к какому из двух? Расстояние до левого и правого примерно одинаковое. И нет ни на одном из них человека, который бы принял ребенка. И кому доверить из тех, кто на борту?

Никого рядом со мной, кроме новой проблемы. За что? Почему так⁈ А за прекраснодушие твое, голубушка. Педагогика в тебе взыграла, да не вовремя. Столько неприятностей от одной детской шалости, а ты что? Беседы с дочкой беседовала? Остальные смотрели, на ус мотали. Вот и домотались…

— … маменька, мама… Не надо, маменька…

Понимаю, что может быть непедагогичней и более деморализующе, чем командир спасательного корабля, опустившаяся на палубу и рыдающая почти без всхлипа.

Но не удержалась. Трое суток напряга перед страшной битвой, проигранной еще до начала, — всех жертв этого дня не спасу. И тут удар, откуда не ждала.

— Маменька, маменька, не надо! Можно я за борт брошусь и домой поплыву⁈

Тон у мальчишки был серьезный. И моя истерическая реакция оказалась под стать: я вцепилась в него, как в плюшевую игрушку, и прижала к себе. Показалось, что хрустнули детские косточки.

Или не показалось? Да, точно услышала хруст.

Похоже, кого-то спасать придется прямо сейчас: меня от инфаркта, ребенка — от перелома. Возвращаться в Новую Славянку, благо там вся моя кочующая медицина.

Почему молчит Сашка? Онемел от болевого шока?

Я осторожно провела рукой по курточке, по тоненьким детским ребрам. Малыш глядел на меня встревоженными глазками, но не пискнул. Перелома нет. Тогда что?

— Сашенька, ты что чувствуешь?

— Что ты, маменька, галеты в моих карманах поломала.

— Какие галеты?

— А я их у Лизы утащил. Которые она для себя собирала.

…Мне понадобилось сильнейшее волевое усилие, чтобы слезливая истерика не превратилась в смеховую. Но я победила.

Схватила Сашку за плечи. Вцепилась жестко и отчетливо сказала:

— За борт бросаться не надо. Надо меня слушаться.

— Маменька, я обеща…

— Ничего не обещай. Просто слушайся. Тогда не буду плакать.

Непедагогично так, наверное. Но сейчас — надо.

— Маменька, буду слушаться!

— Тогда будешь сидеть в салоне или наверху, где прикажу. А как тебя наказать — решит капитан. Он главный на корабле.

Последние слова произнесла чуть громче, для Денисыча. Он услышал, улыбнулся в усы. Последовал мгновенный взглядообмен, мы поняли друг друга.

— Что же ты, братец? — сказал моряк сурово и печально, употребив формулу, по которой в те времена начальство обращалось к тем, кто ниже чином. — Ты что, не знаешь, какое взыскание на борту полагается за нарушение порядка?

— Розгами? — спросил ребенок с испугом, но и надеждой, так как не углядел поблизости этого предмета.

— Да где же ты видел березу в реке или на море? — удивился Денисыч. — Кошками, братец, только кошками…

И начал подробную лекцию об этом специфическом предмете из просмоленной веревки. О том, чем отличается кошка для взрослых матросов от кошки для юнг. О том, как перед наказанием матросы сами должны расплести канат, изготовив кошку. Правда, это в британском флоте принято, откуда и поговорка: плести на себя кошку… «Вот к тебе, братец, она и относится, кто просил тебя в трюм лазить?»

Усы у Денисыча были пышные, улыбка пряталась умело, тон был сурово-печальным, лекция о флотской дисциплине продолжалась минут пятнадцать, и даже взрослый не понял бы, является ли она сугубо теоретической, или это ступенька для перехода к практике. Все, кроме рулевого, собрались, заслушались, что позволило мне удалиться и умыться.

Потом в той же компании позавтракали, причем Денисыч сменил рулевого. Сашка с ужасом спрашивал: «Правда ли юнг к пушке привязывают?» — а я, конечно, подтверждала.

* * *

Позавтракали плотно. Похоже, всем передалась моя уверенность, что скоро будет что-то серьезное, даже страшное.

Впрочем, почему скоро? Уже началось. Еще издали мы слышали грохот Петропавловской пушки. Или даже пушек. Река поднялась, и теперь я глядела на город не с высоты обычного прогулочного катера, а будто с круизного лайнера — очень красиво и очень пугающе. Немногочисленные суденышки носились по Неве, не слушаясь руля. Пару раз пришлось уклоняться от встреч.

На корабле было припасено довольно спасательных жилетов из пробкового дерева — пока еще не пригодились. Один, конечно же подогнанный, был надет на Сашку. К тому же я назначила одного из самых надежных учеников, Никольского, ответственным за сына.

Может, стоило высадить их? Но я не решилась. Не представляла, в какой части города в ближайшие часы будет абсолютно безопасно. Видно, так воздействовала картина вздувшейся Невы.

Остальные пароходы ушли ближе к устью, а мы были в треугольнике между Петропавловской крепостью, Дворцовой набережной и Стрелкой Васильевского острова. Обычное течение здесь уже бездействовало — невские волны выталкивала волна, идущая от залива. Казалось, морское чудовище сошлось в битве с речным и побеждало. И моя «Горлица», прежде с трудом пробиравшаяся по каналам, напоминала щепку среди слияния нескольких потоков…

— Эмма Марковна, взгляните, что творится!

Перед тем как взять бинокль, я отщелкнула крышку часов — 11.56. Осада города закончилась, начался штурм.

Картина была яркой, четкой и жуткой. На набережной и на улицах вдали будто сработали несколько петергофских фонтанов-шутих: потоки выбили крышки люков и вознеслись над мостовой на два-три метра в высоту. Основания фонтанов мгновенно накрылись водой: волны перепрыгнули набережные, спугнули зевак и затопили мостовые.

Пока что любопытные бедолаги намочили брюки. Кого спасать…

— Эммарковна, страсть какая!

Да, на моих глазах произошла одна из предсказанных катастроф. Барки, стоявшие возле Академии художеств, сорвались с якорей. Но не поплыли по течению, а, наоборот, устремились вверх. Врезались в Исаакиевский понтонный мост, расположенный между будущими Дворцовым и Благовещенским, сорвали с якорей. И он тоже не поплыл в сторону залива, а двинулся ко мне, подгоняемый встречной волной.

…В Питере всегда была особая категория идиотов, которые подъезжали к разводным мостам в минуту подъема и мчались вперед, не сбавляя скорости, опрокидывая шлагбаумы. Из-за таких и появился дорожный знак с авто, падающим с пролета моста.

Можно ли сравнить с этими лихачами тех, кому понадобилось перебраться с Васильевского острова на Адмиралтейскую сторону и наоборот? Ведь видели, что вода вровень с набережными, все равно решились на авось.

Ладно, судить нет времени, надо спасать.

Это оказалось непросто. Волна кружила, качала и толкала вверх по течению нечто вроде огромного деревянного дебаркадера, конструкцию раз в шесть длиннее моего парохода. Нам не без труда удалось ее обогнуть, избежав удара. Сбавить ход, уравнять скорость, зацепить баграми, перекинуть мостик вроде абордажного — переводить людей.

Перед этим я дала важное поручение Никольскому:

— Отведи Сашу в салон и не давай смотреть.

И вовремя. Две повозки уже успели съехать с моста и погрузиться в воду. Увы, плавучесть оказалась отрицательной… один человек успел соскочить и вцепиться в мост. И все. Не надо ребенку это видеть.

Люди более-менее быстро перешли на судно. Кто-то молился, кто-то плакал, кто-то требовал скорей доставить в здание правительствующего Сената. Я называла должность мужа, требовала приличного поведения, повышала тон — помогало.

— Барыня, Христом прошу, спасите лошадок! — пал передо мной на колени какой-то кучер.

Поднять их на палубу исключалось. Но не глядеть же, как гибнут несчастные животные.

На мост перебежал один из учеников и обрезал тесаком постромки у всех трех оставшихся экипажей. Вовремя — в ту же минуту понтон накренился и одна из карет съехала в Неву.

Мост взяли на буксир и потащили на левый берег. Только тут я, прежде глядевшая на локальную катастрофу с переправой, увидела, что происходит в городе: улицы превратились в реки. Я понимала, что наиболее вероятная опасность для нашего судна — не перевернуться, а повредить корпус о подводную скалу, которая еще час назад была чугунной оградой. Или сесть на мель — это станет особо актуально к трем часам дня. Потому-то командиры каждого корабля были обязаны смотреть на часы и к половине третьего вернуться на глубокую воду.

Пока же «Горлица» шла по Фонтанке, буксируя мост. Удалось найти пространство между двумя зданиями и не без труда, постучавшись о стены войлочными кранцами, закрепить. Я пообщалась с жильцами, вылезшими на крышу, пообещала домовладельцу награду от полицмейстера, если он сбережет лошадей. Заметила, как из окна одного из этажей выглядывает конская морда, невольно улыбнулась, представив, как лошадку заводили по ступенькам в помещение.

Проплыли по аллеям Летнего сада, взяли на борт часового и вестового, посланного снять его с дежурства. Похоже, в этом была основа легенды о солдате, утонувшем на посту.

В Фонтанке нам то и дело попадались бедолаги, вцепившиеся в доски, бревна, обломки карет и прочий плавательный мусор. Их поднимали на борт.

— Эмма Марковна, — заметил Денисыч, — нам бы разгрузиться. Скоро полсотни лишних душ будет на борту, а это — осадка не по расчету.

Да, об этом я не подумала. Дед Мазай не всех зайчиков довез до избы, кое-кого выпустил на сушу. Только вот у людей другая психология. «Горлица» казалась надежным ковчегом, да и подходящего здания не встречалось.

Так мы и шли по поднявшейся Фонтанке, проходя сломанные мосты. И добрались до знакомого объекта — Аничкова дворца. Вот куда можно гарантированно высадить людей. Не пришвартоваться ли под балконом, куда можно закинуть мостик?

— Мари, гляди, какой странный корабль.

— Александр, здесь опасно.

— Мари, здесь опасно для маленьких девочек и их собачек, — донесся детский диалог на французском.

Я увидела на соседнем балконе двух нарядно одетых детей чуть младше Сашки. У девчонки на руках была болонка, которая принялась буквально разрываться от лая при виде нашего корабля. Да так рьяно дергалась, что вырвалась и упала в воду, под балкон.

— Жужулька! — заголосила девочка.

Мальчик преодолел перила, протянул руку, схватил собачку за густой загривок.

Дурак! Почему дурочка его не поддержит⁈

Девчонка, будто услышав мою мысль, хотела его схватить, но не успела. Александр сделал неосторожное движение и оказался в воде вместе с Жужулькой.

— Царевич тонет! — раздался истошный женский вопль.