Эпилог 1

— Товарищ министр, вы решили побриться еще раз?

— Мушка, не «товарищ министр», а «товарищ министра». Перед праздничным приемом в Зимнем дворце и неизбежной беседой с государем можно побриться и трижды.

— Товарищ министра, не забывайте, нас ждет санная дорога, а не привычный рейс. Это так, дежурное ворчание — мы с тобой еще не опоздали ни разу. Но как жена я обязана… Миша, зачем⁈

— Теперь, пока я добриваюсь, ты умываешься, — рассмеялся муж, поцеловавший меня и щедро поделившийся пеной.

До нашего отбытия во дворец оставалось полчаса. Погода благоприятная, дорога настолько хороша, насколько может быть хорош зимний путь по льду Невы. Но некоторое волнение присутствовало. Все же прежде я знакомилась с царственными лицами, скажем так, в режиме инкогнито или по случаю. Сегодня увижу высший свет в пафосно-праздничной обстановке и буду в нем блистать.

Пока же, чтобы блистать, а не смешить, надо осмотреть щеку в свете моей замечательной лампы и удалить даже намек на присутствие мыльной пены.

* * *

После катастрофы седьмого ноября в столице был объявлен траур — ни балов, ни прочих увеселений, а уже скоро наступил Рождественский пост; я с трудом привыкла, что он по старому стилю. Посему первый бал в Зимнем дворце состоялся лишь после Рождества.

Конечно же, первые дни и недели моему супругу было не до праздников и не до траура. Он вернулся в город восьмого ноября задолго до рассвета и сразу приступил к работе. Счет шел на часы — лужи, покрывшие мостовые, начинали подергиваться ледяной коркой, а тысячи людей остались без еды, жилья и в намокшей одежде. Нынешний потоп в некоторых особенностях оказался страшнее пожара: если сгорает избушка, остается хотя бы печь, а волна смывала домики бесследно.

Когда в прежней жизни я читала «Медного всадника», то запомнила, но не особенно вдумалась в строки:

Увы, все гибнет: кров и пища!

Где будет взять?

Теперь же, увидев катастрофу своими глазами, поняла смысл вопроса. И он касался не отдаленного будущего, а ближайших часов.

К счастью, в городе существовала традиция, правда относящаяся к зимней поре: уличные костры и кучерские грелки. Грелка — открытый павильончик, обитый железом, с очагом в центре, ну а костры в особо трескучие морозы раскладывали на перекрестках. Супруг велел развести огонь в грелках, не смытых водой, а на разоренных окраинах устроить костры.

Проще всего оказалось с топливом. В зимний сезон городовые собирали дань с проезжавших дровяных возов — требовали скинуть три-четыре полешка. Нынче деревянные обломки устилали улицы, так что костры способствовали уборке. Правда, деревяшки, от бревен до разбитых барж, были намокшие, а уже скоро обледенели. Мне пришлось пожертвовать всеми запасами керосина. Зато окоченевшие бедняги каждый раз просыпались и с восторгом глазели, как «чудное масло» подбрасывает пламя на пару метров в высоту.

Сразу появилась проблема с персоналом, дежурившим у костров. В Мишином распоряжении было относительно немного сотрудников МВД, а на солдат он не мог рассчитывать без приказа генерал-губернатора. Между тем возле каждого «очага», как мы обобщенно называли костры и грелки, требовалось минимум двое — поддерживать огонь, разогревать пищу, а главное, следить, чтобы согревались и насыщались те, кому это было нужно в первую очередь.

Ранним утром мне пришлось провести очередную мобилизацию в Новой Славянке, временно приостановив почти все работы. Кратко поговорила с людьми, посмотрела им в глаза, а главное — позволила заглянуть в свои, и они все поняли. Те, кто был поактивней и решительней, стали распорядителями у очагов, из остальных я создала мобильные строительные бригады. У них нашлось важное дело: оборудовать временные теплые жилища в разоренных складах — оперативно устанавливать упрощенный вариант буржуек, а там, где можно, делать кирпичные печки, простые койки, перегородки. У меня не было даже времени вздохнуть и попечалиться, что несколько дней после катастрофы съели всю осеннюю прибыль.

Появился еще один трудовой контингент, но он работал исключительно под надзором полиции — арестованные мародеры. Когда хватали очередного типчика с мешком чужого имущества, Миша говорил вежливо:

— Что, голубчик, верно, хочешь поработать, а не под кнут да на каторгу? Правильно решил, ступай, таскай бревна.

Достаточно скоро активизировалось начальство. Был создан «Комитет о пособии разоренным наводнением Санкт-Петербурга». Царь выделил на него миллион, причем с некоторым пиаром Аракчеева: официально объявил, что эти деньги сэкономлены благодаря устройству военных поселений. Кстати, сам Аракчеев входил в руководство Комитета и, как в очередной раз заметил Миша, когда дошло до практической работы, проявил себя дельным менеджером.

Начальственные распоряжения оказались разумны и совпадали с нашими. Например, Бенкендорф, назначенный куратором Васильевского острова, распорядился устроить пункт временного размещения в здании Биржи, обязал домовладельцев взять на несколько дней и кормить тех, кому не хватило места на Бирже или оборудованных складах. Установил временный коммунизм в медицинской сфере: врачи лечили бесплатно, а в аптеках бесплатно выдавали лекарства, причем казна объявила, что через месяц оплатит все рецепты. Полностью поддержал создание полевых кухонь и выступил с вполне здравой идеей: купить за казенный счет 300 дойных коров и раздать семьям с малютками. Правда, я посоветовала Александру Христофоровичу приобретать скотину партиями — одноразовая закупка поднимет цену, а пока — приобретать в отдаленных пригородах молоко и доставлять в замороженном виде; это я взяла на себя. Так в Питере появились первые молочные кухни, где вместо справки из собеса было достаточно предъявить малыша.

Супруг на каждом совещании настаивал на том, чтобы в первую очередь решались насущные проблемы: не подсчитывались убытки отдельных граждан, а оказывалась незамедлительная помощь бездомным. К счастью, его статус повысился. Под вечер восьмого ноября в Галерной гавани, среди заледенелых завалов, Мишу разыскал министерский курьер и сообщил о присвоении ему чина третьего класса — тайного советника. А позже, когда полевая текучка сократилась, супруг стал товарищем министра, то есть первым замом. Весь тот трагичный день царь стоял на балконе, глядел на катастрофу, видел мои подвиги и, как большинство элиты, решил, что идея построить пароходы пришла моему мужу. Ну не женщине же.

В новом назначении были и плюсы, и минусы. У супруга прибавилось влияния, у меня — мелкой оперативной работы: теперь Мише не хватало времени объезжать окраины, следить за строительством крова, распределением пищи и теплых вещей. Такие ежедневные десятичасовые поездки оказались утомительней многодневного путешествия. Ведь я приобрела репутацию всемогущей феи, поэтому за мной едва ли не бежала толпа. Особенно те, кому отказали в помощи комитетские чиновники. Такого концентрата истинного горя и гениального мошенничества не встречала давно.

В один из дней я решила взять в город Лизоньку — пусть увидит, где пропадает маменька и почему возвращается к ней в состоянии сухой мушки, висящей в паутине. Педагогический эксперимент оказался жестоким: дочка вернулась заплаканная, в сопровождении десятка котят, шести сирот и двух многодетных семей. Я дала ей все необходимые полномочия по обустройству людей и зверей, уточнив, что ответственна — она.

* * *

Лизонькина поездка имела еще одно последствие. Когда в следующий раз Алеша стал жаловаться, что маменька почти не играет и сказки рассказывать не хочет, сестра налетела на него разгневанной орлицей.

— Сказок захотел… Ты что, не знаешь, чем маменька нынче в городе занята? Сашка! Скажи ему, ты же сам видел в тот день, когда сбежал!

Сашка подтвердил, и с тех пор, когда я возвращалась, младшенький меня обнимал и говорил:

— Маменька, отдохни, пожалуйста!

Кстати, у старшенького состоялся короткий мужской разговор с усталым отцом.

— Мама отправилась людей спасать, а ты ей помешал. Твой долг был помочь маме: остаться дома, чтобы ее сердце было спокойно. Ты его нарушил.

Сашка долго смотрел в пол, а когда поднял заплаканную мордашку, получил задание от отца: час дополнительных занятий французским в день, плюс фехтование, плюс шагистика с отставным солдатом, раз уж взялся. Еще два круга пробегать в парке вокруг прудов, плюс тридцать задач по арифметике. И сверху замотивировал ребенка: не идти же неучем на встречу к тезке-царевичу?

Если Миша дал задание, а учителя взяли под козырек, то контролером знаний французского стала Лизонька. Она немножко дулась на Сашку: ее экспедиция сорвалась, а его побег — нет, поэтому проявила изысканную стервозность старшей сестренки. Она едва ли не будила братика вопросами на французском, а в тех редких случаях, когда мы собирались за столом, могла выдать с невинным видом:

— Мой милый братец, ты хочешь пирожок? Или coller un pain? (фр. «налепить хлебца» — дать затрещину)

Я немного понаблюдала за этим издевательством, а затем сделала давно запланированный ход конем:

— И как ты считаешь, дочь, честно ли мы все поступаем с Сашей? Он один несет наказание за побег, а некто отделался разговорами… а еще справедливость для греков искал. Неужто не с себя начинать надобно?

Лиза сразу побледнела и насупилась. Тема справедливости для нее оставалась болезненной. И не стала говорить ни про наказанную курицу, ни про то, что будь здесь ее молочный брат Степа — ничего бы не случилось.

— Все верно, маменька, — вздохнула она несколько секунд спустя. — Саш… прости. Будем поутру вместе бегать, я — в калмыцких шароварах. И французским… и задачи. Я попрошу, чтобы мне тридцать… пять выделили. Как старшей.

— И рукоделие, — с улыбкой напомнила я самое нелюбимое дочкино занятие. — Подтянуть не мешало бы. Лишний часик в день. Согласна?

— Согласна, — вздохнула дочь.

— Умница. Тогда и я с вами отдельно позанимаюсь. Специальной наукой, секретной.

— Какой, маменька⁈ — загорелись оба.

— Вот и узнаете в свое время. Сегодня же вечером.

И слово сдержала. Натаскивала я их к будущей придворной жизни не халтуря, но в форме игры — как не обмишуриться и самому поставить на место обидчика, ежели он мальчик и ежели девочка. Для каждого особая тактика нужна.

А еще попросила говорить об истории со спасением тезки как можно более скупо, если же царевич-внук ее не упомянет — тем более промолчать. Напомнила мудрость из, наверное, романа Вальтера Скотта «Квентин Дорвард», вышедшего в прошлом году: спасти монарху жизнь и рассказать об этом — уже достаточная награда за сделанное.

Между прочим, книжная мудрость уже подтвердилась на практике. На следующий день после наводнения в Новую Славянку прибыл курьер из дворца и передал мне личное послание Николая Палыча, полное благодарностей и завершенное… да-да, именно советом не рассказывать об инциденте, последовавшем за падением Жужульки. Да еще с намеком, что меры во дворце приняты и, если такой слух распространится в обществе, он может исходить только от меня или моих людей. Я заверила будущего императора, что буду молчать. Что же касается экипажа, то поговорила с каждым в отдельности; более половины даже не поняли, что спасали царевича, остальные просто пообещали держать язык за зубами. Судя по отсутствию слухов в городе, обещание было выполнено.

Сдержали его и мои дети. Визит состоялся недели через три. Пока я беседовала с супругой Николая Палыча о свойствах тканей, а с супругой Михаила Палыча — о благотворительности, царевич-внук и его небольшой придворный штат из ровесников развлекались в компании наших отпрысков. Впрочем, Лиза лишь была представлена ровесникам, она честно осталась в роли «прекрасной дамы», которой все мальчишки сказали по комплименту.

После чего общалась с Марией и ее ровесницами-подружками. Конечно, разница в возрасте ощущалась — Машеньке всего пять лет. Царевна показала, какие «штуки» умеет делать Жужулька, а Лизонька рассказала о Зефирке. После чего общение перешло в лекцию о собаках и животных вообще. В первую очередь о том, чем настоящие звери и птицы отличаются от героев басен Лафонтена и Крылова. Малышки слушали раскрыв рот, жаль только, дежурные бонны то и дело прерывали лекцию, с ужасом поглядывая на Лизоньку. Дочка еле сдерживала смех и даже раз сказала, что «в феврале в берлогу особый медвежий аист приносит медвежонка». Когда же одна из продвинутых девиц заявила, что аисты зимой улетают на юг, уточнила: «Дежурный тетерев».

Зато Сашенька блистал, тем более офицер-воспитатель сам с интересом прислушивался.

Тезка искренне расспрашивал гостя о паровых машинах, об отличии винтового парохода от колесного, об удивительных многозарядных барабанных пистолетах — значит, Бенкендорф уже успел инфицировать генералитет, так что дошло и до царевича-внука. Но кроме маленького Саши, были ребятишки из знатных семей, с предопределенным отношением к гостю: вдруг он здесь не просто так, вдруг одного из нас отставят, а его возьмут? Потому искусы сменялись подколками. Но Сашка отвечал на французские каламбуры, а также переходил на английский или итальянский, с пояснением, почему о данном предмете лучше говорить на этом языке.

Мальчишки стали хвастаться, что хорошо знают фрунт, Сашка тоже продемонстрировал несколько воинских эволюций, а заодно устроил дискуссию о том, где же впервые возник строевой шаг: в Египте, Элладе или Риме? Когда началась шуточная борьба, Сашка показал несколько простеньких и безопасных приемов, а еще — как нужно отжиматься, на запястьях, на кулачках, на одной руке. Никто из парней, хоть и чуть старше Сашки, не смог повторить отжимания в том же объеме. Когда же один из неудачников усомнился, зачем будущему генералу нужна физическая сила, мое солнышко ответило:

— Рыцарь Баярд командовал войском, но сам был так силен, что в одиночку удержал мост против испанцев. Кстати, знаете, сколько весил его меч?

И перешел от отжиманий к средневековому оружию — тут Миша постарался. Так что оппоненты отлетали от Сашки, как майские жуки от вентилятора.

Единственное, чем ровесники могли похвастать, — участием в охоте. Да, мой старшенький никогда не наблюдал скачки за лисами, зайками и волками. Но он и тут вывернулся, благодаря подарку. От модели железной дороги мы отказались — еще царевич обожжется паром, а самокат дарить не стали, пожалев напольные фарфоровые вазы. Подарили цветной географический атлас, треть которого составляли губернии России. Сашка спрашивал: где вы охотились? Раскрывал страницу и почти всегда тыкал указкой в уезд, где сам отроду не бывал. Мальчишки разевали рты.

В итоге визит продолжался полтора лишних часа. Юная свита облегченно вздохнула, когда поняла, что гость не остается. Царевич-внук пообещал выпросить у отца визит в Новую Славянку. Еще не без грусти сказал, что ему не позволяли носить Сашкину куртку, а она такая удобная.

Куртку мне вернули, а сын получил настоящий царский подарок: верхового коня с роскошным седлом и прочими аксессуарами. Конек был мелкий и вполне подходил для обучения.

— Похоже, — заметил Миша, — Сашок лучше всех из нас продвинулся в дружбе с царскими особами. Одна беда: править этой особе — через тридцать лет. Если мы не поднажмем и не своротим клячу-историю на какую-нибудь неведомую дорожку.

— А мы этим уже занялись, — ответила я.