Глава 25

Дни шли один за другим, менялось лишь количество снега за окном, заметая стены замка воздушными, но такими жесткими сугробами.

Я поправлялась. Медленно, но верно вставая на ноги, бродила по своим покоям, словно призрак прошлого. Иногда от боли хотелось выть в голос, но, зная, что стража стоит у дверей, я кусала шелковые подушки, которых в последнее время становилось все больше.

Служанка приносила всякие мелочи, минуя мой протест, и лишь бросала испуганные взгляды каждый раз, когда я просила ее убраться подальше. И я перестала. В конце концов, она не виновата в том, что не может выполнить мой приказ, минуя слово Ворона, забывшего о моем существовании. Только чертовы подушки! Море подушек, свечей, книг и прочей ерунды, которых становилось все больше и больше!

Он словно пытался создать мне условия, в которых я буду существовать до конца своих дней. Украшал мою камеру, не желая, чтобы птичка слишком быстро ослабла от тлена и умерла. Подачка. Унизительное подаяние беспомощной.

А еще наряды. Чертова прорва нарядов! Вызывающе дорогих, торжественных и сшитых на заказ. По моим меркам, которые Лиз сняла в тот же вечер, когда мы встречались с господином в последний раз.

Он украшал меня, но сам не смотрел на итог своих трудов. Наряжал, словно куколку, и не играл, отставив в дальний уголок до лучших времен.

Как и стоило ожидать — они наступили слишком быстро.

В этот вечер Лиз, как и всегда, помогла мне одеться к ужину, туго затягивая корсет и укладывая волосы в гладкие волны. Каждый вечер одно и то же, но ужинала я по обыкновению в полном одиночестве, глядя на движимый ветром снег — единственное, что менялось в моей обыденности.

И в этот раз серебряные блюда принесли с точностью до секунды, выставляя легкие закуски на изящный столик у окна. Сервировка, небольшая вазочка с чертополохом и серебряные приборы в довесок. Чинно и богато. Одиноко и безвкусно.

Проводив молчаливых слуг взглядом, я села за стол, раскладывая ажурную салфетку на коленях и вновь бездумно глядя за стекло.

Ветрено сегодня. Еще и туман белесой пеленой ползет по покатым склонам, подчеркивая грусть и тоску, поселившуюся на землях Аоро.

Скрип двери прозвучал как гром среди ясного неба, привлекая все мое внимание. Из темноты коридора раздался до боли знакомый голос, приковывая мои ноги к полу:

— Пошли вон! Сегодня вы не нужны.

Ворон стоял, держась за деревянный откос, и медленно моргал, глядя прямо на меня. Жесткие волосы топорщились в разные стороны, а помятость лица подсказывала, что все это время великий завоеватель и покоритель беспробудно пил, забыв о ванне и нормальной пище.

Висящие низко на поясе простые штаны демонстрировали острые мышцы его живота, подчеркивая хищность уставшего зверя. Широкая грудь вздымалась с каждым тяжелым вдохом, а взгляд мрачнел, становясь похожим на осколки долгой зимней ночи.

Захлопнув за собой дверь, Ворон мотнул бутылкой в руке и поспешил к моему столику, звонко брякнув донышком о поверхность.

— Рада видеть тебя, супруг мой.

— Чушь, — рявкнул он, пододвигая прихваченный у порога стул. — Пригласишь?

— Конечно. Отужинаешь со мной?

Усевшись напротив, Ворон вытянул ноги, слегка толкая мои ступни, и сложил руки на груди, вызывающе прищуривая глаза.

— Выпьешь со мной?

— Только если ты этого хочешь.

— Не хотел бы — не предлагал.

Едва не промахиваясь горлышком мимо бокала, мужчина с трудом наполнил его наполовину, уронив несколько капель на белую скатерть. Раздраженно шикнув, он хлебнул прямо из горла, приковывая взгляд к скачущему крупному кадыку.

— Ты не в духе, мой господин?

— Именно, Альба. Твой господин. Я неожиданно пришел к выводу, что давно не видел свою жену, и решил тебя навестить.

— Мои двери всегда открыты, лишь ваши дороги лежат в другом направлении.

— Чушь! — во второй раз за несколько минут воскликнул он, отбрасывая бутыль в стену.

Веер винных капель и стеклянной крошки заставил вздрогнуть, но, бесшумно втянув воздух, пропахший напряжением, я не двинулась с места.

Пусть зверь беснуется: мое смирение и равнодушие, накопленное за дни одиночества этим не сломить.

— Посмотри на меня, — наклонившись вперед, мужчина уперся локтями в стол, игнорируя этикет. — Смотри на меня и ешь свой ужин. Хочу видеть, как нелепо ты скребешь вилкой по тарелке, промахиваясь.

Словно назло испытывая его терпение, я делала все, что мне приказано. Ни разу не промахнувшись, доела кусочек запеченной рыбы с травами и элегантно, как велело воспитание, отложила приборы, прижимая кромку бокала к губам.

Один глоток, чтобы горло ошпарило огнем. Второй, чтобы прогреть грудь. Третий, чтобы наслать дурман в голову, не думая о том, что ждет.

— Стерва, — прошептал мстительно. — Даже пьешь так, что вино из твоих губ выглядит слаще.

Невольно собрав кончиком языка последние капли, слегка закусила нижнюю, сминая ее давлением зубов. Мне нравилось играть с огнем.

За пустые дни, что показались мне одним нескончаемым кошмаром однообразия и ауры заточения, мне становилось легче дышать в его присутствии.

— Так попробуй его. Чего ты ждешь, Ворон? Моего согласия?

— Я не нуждаюсь в твоем согласии! — Взревел он, вскакивая со своего места и гневно сминая скатерть до жалобного треска ткани. — Не нуждаюсь!

— Именно.

Ладони скользнули по вырезу платья, слегка приспуская ткань с обнаженных плеч. Потянувшись к корсету, дернула шнурок, делая глубокий вдох сдавленной грудью.

Натужно дыша, будто словно после бега от гончих, Ворон упрямо следил за моими пальцами, не спеша двигаться с места. Он просто смотрел, жрал меня глазами, убивал ими, душил, но это оживляло. Давало напоминание, что я все еще существую, что я жива.

— Как твои ноги? — хрипло бросил, не двинувшись с места.

— Лучше. Почти восстановились.

— Тогда раздвинь их. Широко.

— Как прикажешь.

Медленно разводя колени, слушала, как скользит шелковая ткань юбки, позволяя голым ногам виднеться в высоком разрезе. Тихо отстукивая низким каблуком, погладила себя по груди, спускаясь к животу и подушечками пальцев сильнее сминая ткань платья.

Ворон упал на колени. Буквально рухнул и потянулся ко мне, рывком раздвигая ноги почти до невыносимого широко. Темноволосая голова неожиданно прижалась к животу, а горячие ладони обхватили бедра, вновь сковывая движения.

— Ненавидь меня, Альба. Ненавидь меня, — потираясь головой, словно нашаливший ребенок, он вжимался лицом все сильнее, кусая заломленные складки на юбки. — Жги меня своей ненавистью, или я уничтожу тебя.

— Все обещаешь, — невольно сорвалось с губ, а кисть сама опустилась на темные волосы, мягко запуская пальцы в спутанные пряди.