Глава шестнадцатая, в которой разбойники получают по заслугам

— Ты нашла их? — голос короля был бесстрастен. На старую колдунью он смотрел с едва уловимым презрением.

Властитель Тридесятого королевства сидел за столом в своем кабинете. Колдунья стояла перед ним. Для посетителей сидений здесь не было.

— Да, мой повелитель, — старуха склонила голову. — Обоих.

— И каковы результаты?

— Ваш сын почти нашел царевну — я разыскала его совсем неподалеку от места, где она скрывается. Увы, его поиски были прерваны внезапной и тяжелой болезнью. Именно эта болезнь не позволила ему и выходить на связь…

— И что же это за болезнь? — тяжелый взгляд короля Демара был способен пригвоздить к полу любого из его подданных. А эта конкретная подданная еще и была не способна лгать ему, глядя в глаза. — Смотри на меня!

Колдунья медленно, будто через силу, подняла голову.

— Насморк, Ваше Величество. Тяжелейший насморк.

Властитель Тридесятого королевства побагровел.

Колдунья снова поспешно опустила взгляд. Помимо насморка, юный королевич страдал также от тяжелейших приступов поэтического вдохновения, кои старая ведьма полагала болезнью куда как похлеще. Особенно учитывая то, что в результате этих приступов получалось. Да еще и зачитывалось через зеркало любимой тетушке!

Но об этом грозному властительному отцу уж точно говорить не следовало.

— Будьте снисходительны, мой господин. Юноша едва говорит. Что до его вида… он не мог предстать в таком виде перед девушкой! Как бы ни была влюблена царевна, ее чувства могли не перенести этого испытания…

— Он страдал насморком всю зиму?!

— Зимы в Тридевятом суровы…

— Где царевна? — сквозь зубы процедил Его Величество, сцепив руки до побелевших костяшек.

— Скрывается в лесу. Я почему-то ее не вижу, будто вокруг нее вовсе нет зеркал… или все они защищены другим магом. Если рядом с ней есть волшебник, он мог и отводить глаза вашему сыну. Не судите его слишком строго. Еще… ее видели с богатырями из особого царского отряда.

— Охраняют, значит…

— Несомненно, Ваше Величество. Возможно, Наина и не собиралась отправлять ее в академию — и все это задумано было с самого начала.

— Численность отряда? — коротко бросил король.

— Вы собираетесь отбить ее силой? — вскинулась старуха, но тотчас снова потупилась, заметив, как гневно замер ее господин. — Простите, Ваше Величество. Я боюсь лишь, не изменятся ли тогда взгляды царевны. Ведь она уже не один месяц там. И, возможно, поначалу ждала спасения, надеялась на Елисея… но с тех пор утекло немало воды. Люди, что видели ее, говорят, она не выглядела несчастной. Как она отнесется к нападению на тех, кто ее приютил и охранял? Я лишь хочу предложить иной вариант. Я отправлюсь туда сама. Ведь мы хотим, чтобы царевна оставалась влюблена в Елисея, и пошла за него по доброй воле… я устрою все. Он все равно будет ее спасителем.

— Вот как? — Его Величество чуть приподнял брови. — Что ж…

— Мне понадобится время… — едва слышно прошелестела старуха, уже предчувствуя грозу, которая последует, но готовясь стойко ее вынести.

Все шло в точности по ее плану.

И она не позволит его нарушить своему очередному повелителю.

* * *

Тетушку Елисей был рад видеть всегда. Хотя бы потому, что она была единственной, кто способен был в любой момент его выслушать. Даже если королевич намеревался прочесть наизусть очередное свое гениальное творение.

Но сегодня старуха смотрела на него из зеркала с непривычной серьезностью.

— Ты действительно ее любишь? — настойчиво и уже не в первый раз спрашивала она.

— Что за вопрос, тетушка? — хмурился юноша, не понимая, чего от него хотят. — Да я за ней практически на край света пошел! Да я такие испытания и лишения претерпел… я…

— Любишь или нет?

— Конечно, люблю! — с жаром заверил Елисей. — Как вы можете сомневаться?

— Хорошо, — колдунья вздохнула. — Тогда… все должно получиться. Надеюсь. Отдыхай пока, чистая ты душа. С места не трогайся. Я скажу, когда будет пора.

* * *

Весна в Тридевятом царстве наступала быстро и разом. Вот еще вчера всюду лежал снег, а уже наутро — будто заботливая хозяюшка протерла чистой тряпицей диск дневного светила, да повымела тяжелые комковатые зимние тучи с неба, очистив его твердь до звонкой голубизны. Засияло отмытое солнце, дотягиваясь ласковыми лучами до самых укромных уголков царства. И разом хлынули ручьи, часто и весело застучала капель, сугробы осели, сделавшись ноздреватыми, захрустел и двинулся лед на реках. А там и трава начала пробиваться из напоенной влагой земли, лесная зелень принялась торопливо разворачивать листочки, стремясь закрасить мир своим жизнерадостным цветом. На деревьях набухли почки, а в садах будто замерли в предвкушении яблони и вишни — вот-вот брызнут белой пеной цветов, и поплывет по округе нежный сладкий аромат, возвещая скорое лето.

С днем рождения Альке повезло, так она сама всегда считала. Была в Тридевятом такая традиция — дарить девицам ко дню рождения непременно цветы. Хоть живые, хоть бумажные, хоть на платке крестом вышитые — но непременно цветы. Никаких иных подарков не полагалось, чай не перелом года. Но без цветов в такой день на глаза имениннице попасться — почти неприлично.

А повезло Альке, потому что родилась она в конце весны, когда цветов повсюду — видимо-невидимо, и каких красот редкостных ей только не преподносили, бывало! А еще непременно в этот день батюшка праздник большой устраивал. Всех боярских детей в царский терем приглашали, и уж сладостей им в этот день подавали вдосталь. И огни в небо пускали, и артистов приглашали, и даже карусель во дворе устраивали.

Да и гулянья в столице были не хуже зимних. Алька как-то в детстве сбежала от нянек в собственный день рождения, на праздник в городе посмотреть. Побывала на ярмарке, поглазела на уличных циркачей. Ничуть они и не хуже оказались тех, что ко двору приглашали. Петуха на палочке купила, перстенек со своей ручки отдав — денег-то у царевны отродясь не бывало, ни к чему они ей, а лотошники на базаре даром отчего-то не желали свои товары отдавать.

Залюбовалась еще на печатные пряники — до того на вид красивые да ровные, вот только рисунок на них странный оказался, несуразный какой-то: будто скоморошья рожа, с круглыми щеками, выпученными глазами, вздернутым носом, да с двумя торчащими в разные стороны косичками.

— А это царевны нашей — именинницы светлый лик пропечатан, — охотно пояснила говорливая торговка. — В честь праздничка!

Алька тогда глаза выпучила не хуже пряничной рожи. Вон оно как, значит!

Спросить что-то еще она тогда не успела. Стражники набежали с кормилицей во главе — вечно они набегали, стоило хоть ненадолго из-под присмотра вырваться, сразу переполох. Когда ее со всей почтительностью и поклонами под ручки уже прихватывали, Алька успела мстительно цапнуть с прилавка пряник. Возразить торговка, конечно, не посмела. А вот нечего на свою царевну обидные картинки на пряниках малевать!

Пряник, кстати, вкусный оказался. Тем и пришлось утешиться.

В последние три года дни рождения наследницы престола перестали шумно и всенародно праздновать. Наина устраивала небольшой прием, где все было чинно и скучно, дарила сестренке какой-то букетик, да тем и ограничивалась. В первый раз Алька приняла это как должное — времени после смерти батюшки тогда совсем немного прошло, какие уж тут праздники!

На второй год отплакавшая свое царевна проснулась в этот день с тем самым особенным предвкушением, какое бывало у нее обыкновенно в дни рождения. Но… показалось, будто все вокруг забыли о ее празднике. Ну да, в опочивальне с утра оказались цветы, несколько букетов с записками. Прислуга деловито готовилась к вечернему приему, сверяя списки гостей. Зато учитель пришел в свой час спрашивать заданный накануне урок. И тут уж царевна не вытерпела — пошла ответа у Наины искать.

И будто на стену наткнулась.

Наина сидела, как всегда, в своей светелке, за конторкой, заваленной бумагами. Подняв на сестру покрасневшие глаза, она посмотрела нее долгим взглядом — недобрым и пристальным.

— Мы не можем сейчас позволить себе пышных празднований, — сухо сообщила она.

— Почему?

Наина на несколько мгновений опустила веки.

— А состояние государственной казны тебя случайно не интересует? — наконец спросила она. — Ты слышала вообще про неурожай на севере? А отчего нам оборонные расходы пришлось наращивать — не знаешь?

— Причем тут… — Алька почувствовала, как закипают в глазах злые слезы, и поняла, что лучше не договаривать. Ясно ведь, что Наина просто хочет от нее отмахнуться. Вот и говорит о всякой ерунде, никакого отношения к сути дела не имеющей. И ни до чего они не договорятся. Значит, и реветь при сестрице — глупо. Ни к чему ее напрасно радовать.

Развернулась она тогда, да и ушла, хлопнув дверью. И на следующий год уж не ждала никаких чудес. Только время отсчитывала — вот выйдет замуж, станет царицей… будут снова люди вокруг веселыми и радостными, будут огни в небе, потехи, будут петухи на палочках, и — ладно, пусть уж — печатные пряники со светлым ликом. Все будет еще. А уж каких цветов невиданных ей Елисей привезет!

* * *

В это утро, проснувшись еще до петушиного крика, Алька не стала спешить открыть глаза, позволив себе еще чуть понежиться. И поймала себя вдруг на том, что ровно как в детстве ждет от этого дня какого-то чуда. Может, именно сегодня Елисей наконец найдет ее?

Это ведь как выходит — лет ей уж теперь и вовсе страшно сказать сколько. А она не замужем по сей день!

Вот странно — в последнее время царевна будто и вовсе перестала вспоминать о женихе. Неужто забыла, перестала ждать? И неправда вовсе! Алька даже сама на себя рассердилась. Не вертихвостка же она какая. У нее любимый есть. Вот примчится он сегодня…

Хотя если просто так примчится, пусть бы даже и с букетом, оно не больно-то романтично выходит. Как-то ведь Алевтина раньше представляла встречу… ах да, надо, чтобы она в беду сначала попала! Богатыри вот все осложняют, непременно ведь спасать кинутся поперед жениха. Да и сама она уже привыкла оружие у пояса носить, от завалящего какого чудища небось и своими силами отобьется. Надо, значит, в какую-нибудь такую беду попасть, чтоб ни сама она спастись не могла, и никто из богатырей не сумел выручить. А тут — Елисей, на белоснежном коне, с огромным букетом…

В царевнином воображении Елисей героически хлестнул букетом по морде напавшее на нее чудище. И Алька успела решить, что что-то здесь как будто все равно не совсем так. Но додумать мысль ей не дали — заголосил петух, затопотали по лестнице богатыри, а там и по стенке у ее занавески стукнул кто-то — разоспалась ты, мол, нынче, царевна.

Алевтина печально вздохнула. На пробежку пора. Да и кашеварить, кажется, ее черед нынче.

* * *

Голубь прилетел после обеда.

Ничем этот день не отличался от прочих — да и должен ли был отличаться? Как всегда, утром была пробежка и тренировка, как обычно, затем нашлась тысяча хлопот по хозяйству. Да и то — не от суровых же богатырей знаков внимания ждать! Глупости вот еще. Алька и не ждала.

А после обеда прилетел голубь. Это тоже не было чем-то особенным — голуби с призывами о помощи прилетали едва ли не каждый день. И Алька давно отчаялась напрашиваться в компанию с теми, кто отбывает на очередной подвиг. Все равно никогда не берут.

Разок зимой было, правда — в ближней деревне в колокол ударили, а богатыри, что на хозяйстве оставались, в тот час на охоте были. Так все и отправились проверить, что за напасть стряслась. Вместе с царевной. Как оказалось, большой беды не случилось — шуликун из проруби выбрался, а дел натворить пока не успел.

Эта нечисть злобствовала только зимой, да и то недолго. Да и нечисти-то той — Михайле едва по колено будет. Правда, с собой мелкий паскудник таскает раскаленную сковородку вдвое больше себя. А выглядит он как уродливый человечек с лысок, какой-то заостренной кверху головой. А еще он, как змей небесный, умеет огнем дышать. Хоть и не с такой, конечно, силой — сколько там огня из того коротышки выйдет! Чаще всего возле своей проруби крутится, пьяного и утопить может. Но как в селе появится — может и ребенку навредить, обжечь, сковородкой пришибить, а то и в воду заманить.

Вовсе извести шуликуна только колдуну под силу — да Ратмир в тот день, как на грех, улетел куда-то с утра.

Впрочем, и без колдуна справиться с шуликуном не такое уж дело большое — надобно его назад в прорубь загнать, тогда он больше этой зимой не выберется.

Вот и гоняли его Светик, Алька, Анжей и Олешек с визгом и улюлюканьем по всему селу, щитами от огня прикрываясь да снежками в пакостника пуляясь. Царевне косу все же припалило — пришлось после обрезать почти до середины. Ну да она и страдала о том не больно крепко — все равно коса в бою только помеха. Да еще и дергают за нее все, кому не лень. То Светик, то Анжей. Последний, правда, как поссорились, так и перестал.

А тогда о ссоре будто на часок забыли оба. Уж больно азартно пакостника к проруби было гнать. А после, как он уж и занырнул, а запал у всех еще не закончился, принялись снежками друг в друга швыряться с хохотом и воплями. Благо, крестьяне боялись из домов носы высовывать, пока охота идет. Небось, решили, будто нечисть напоследок беснуется.

Словом, охота на шуликуна была веселой и не особенно опасной. А на иные дела, посерьезнее, царевну по-прежнему не брали.

— Разбойники, — хмурый Михайла скомкал бумажку с посланием. — Пришлые, похоже. В лесу у западной границы, на торговом тракте засели. Отряд стражи на них посылали уж — выследить не смогли. А эти обнаглели совсем, сказывают. Купцов проезжих грабят, крестьян в страхе держат, девок…

Тут глава отряда осекся, покосившись на Альку, и после паузы заключил:

— Словом, ехать надо.

И тут царевну точно под локоть кто толкнул. Эдак ведь до морковкина заговенья можно чуда-то ждать! Так, может, самой его себе сделать?

— А если…

Богатыри уставились на нее с изумлением.

* * *

Широкая проселочная дорога, отделившись от торгового тракта, вела к одному из окраинных сел напрямки — через лес. По вечернему времени на дороге было пустынно, однако двое, сидевшие на облучке телеги, казалось, ничуть не боялись ни надвигающейся темноты, ни диких зверей. Ничего удивительного, в общем-то — крестьяне с детства темноты бояться не приучены, да и в лесу себя ровно дома чувствуют. А чего бояться, ежели и нечисть там вся знакомая, и как задобрить ее, известно! Да и от дикого зверья в каждом крестьянском доме амулет заговоренный найдется. Слабенький, да уж дурного волка от грибников-ягодников, али вот от телеги, отпугнуть всяко хватит. Поговаривали, правда, что разбойный люд в этом лесу шалит в последнее время — да, видать, не все те разговоры слыхали.

В том, что эта парочка роду именно крестьянского, сомнений бы ни у кого не возникло. Да и откуда-куда они едут — угадать не труд. Телега большая, добром не гружена, едет со стороны города — стало быть, на ярмарку ездили, а теперь, расторговавшись, с деньгами домой поспешают. Может, пряжу да сукно продавать возили, что бабы со всего села за зиму напряли да наткали. Может, еще какое бабское рукоделие. Может, остатки свеклы да морковки из подвалов — еще прошлогоднего урожая. А может, еще чего.

Лошадка в телегу была запряжена добрая, крепкая, не сдыхоть какая. Да и сами крестьяне казались зажиточными — одежда новая, чистая, нарядная даже.

Правил повозкой совсем юный парень в просторной рубахе и лихо сдвинутом набекрень картузе. Босые ноги в полотняных штанах, закатанных по колено, он свесил через край телеги. Восседавшая рядом с ним девица громко и неумолчно щебетала. Эта, напротив, подобрала ноги под себя, так что из-под сарафана их и не видно было. На коленях она держала корзинку, накрытую тканью.

— Эко нынче расторговались-то хорошо, братец! — радостно восклицала она. — Да на такие деньжищи батюшка мне наверняка и новый сарафан справит, и на ленты пестрые еще останется…

— Будет тебе, — благодушно басил братец. — Вон телегу чинить пора, а то новую покупать, да матушка корову еще одну хотела…

— А я тебе говорю, мне приданое собирать пора, ленты важнее! Зря, что ли, я за тот золотой торговалась…

Лошадка неторопливо переставляла копыта, телега поскрипывала, а звонкий голосок девицы разносился далеко по дороге. Диво ли, что слышали не только птицы да зверье мелкое, благоразумно стороной телегу обходившее?

Люди, правда, не так благоразумны оказались. Да и чего тебе, впрочем, бояться, если ты мужик — косая сажень в плечах, в руках у тебя топор, а то и меч — пусть ржавый да не лучшей заточки, зато тяжелый, а за спиной — товарищи, тоже рубаки не из последних? Особенно когда перед тобой — сопливый пацан да девица, и вовсе безоружные!

* * *

Нельзя сказать, чтобы разбойники появились перед телегой вовсе уж неожиданно. Прежде всего, поваленное дерево поперек дороги видно было издалека, и оба седока уже готовились останавливаться да спрыгивать с телеги, чтобы освободить путь.

Но ждать их никто не стал.

Дюжий мужик, заросший бородой по самые брови, появился первым, заступив проезд. Одет он был как крестьянин, зато на ногах красовались добротные сапоги — не иначе, с купца какого снятые. На плече он нес топор — не боевой, а самый обычный, каким селяне дрова рубят. Второй, ростом и статью ничуть не уступавший первому, оказался и вовсе наряжен в мундир царской стражи, хоть изрядно истрепанный, да и в прорехах местами — то ли сам когда служил, то ли служилого зарубил. Да и в руках у него оказался самый настоящий меч. Затем появился третий мужик, с дубиной, четвертый — и стало уже не до того, чтобы разглядывать их наряды. Все, как один, они были крепкими, бородатыми, а уж намерения их и вовсе никаких сомнений не вызывали.

Девушка на телеге ойкнула и округлила глаза, крепче вцепившись в свою корзинку. Парень, кажется, и вовсе потерял дар речи с перепугу.

— А ну тормози! — первый из мужиков сделал шаг вперед и перехватил поводья лошадки. — Ты, паря, скидавай… а, сапогов у тебя и нету. Ну и лады. И тикай, покудова жив.

— А… сестрица? — робко поинтересовался юноша.

— А сестрицу оставь, — разбойник нехорошо осклабился, обнажив крупные желтые, как у крысы, зубы, и смерил девушку липким взглядом. — Сестрица-то нам самим пригодится.

Парень, однако, оказался, оказался не робкого десятка. Неловко скатившись с телеги, он все-таки не стал удирать в кусты, а остановился рядом. Что ж, сам себе судьбу выбрал. Девица же только крепче вцепилась в свою корзинку, затравленно озираясь. Вот разве что чуть подобралась — так, что стало видно, что на ногах у нее красные сапожки нарядные, на каблучках. И откуда у крестьянки такие?

Телегу неторопливо окружали со всех сторон.

— Ой, дяденька! — пискнула девица. — А… а давай я тебе все отдам, а вы меня отпустите и…

Договорить ей не дали, ухватив за локоть и сдернув с телеги. С визгом вскочив на ноги, девчонка попыталась рвануть прочь, но ее с хохотком подтолкнули к предводителю. Тот с видимым удовольствием облапил ее за зад. Жертва взвизгнула, дернулась, сделала полшага назад и посмотрела предводителю в лицо с упреком.

— Нехорошо без спросу, — укоризненно сообщила она.

А потом вдруг, сделав резкое движение, впечатала каблучок в ногу обидчика — точно как учили, в самое чувствительное место на подъеме стопы. А следом, не давая опомниться, таким же резким движением двинула коленом туда, где у мужчин еще чувствительнее.

Взвыв, разбойничий главарь согнулся пополам — и выпустил из рук девицу. А она уже развернулась, одновременно выхватывая из-под ткани на своей корзинке заряженный арбалет и наводя его на ближайшего из мужиков. Выроненная корзинка покатилась по земле. В тот же миг с ближайшего дерева спрыгнул темноволосый воин в кольчуге и с обнаженным мечом в руке. Еще двое выступили из-за деревьев. И юный крестьянин вдруг тоже оказался вооружен — и откуда только меч достать успел? И на лице парня был написан отнюдь не страх.

…В сказках, которые Альке читала когда-то Наина, злодеи перед смертью всегда каялись или рассказывали обо всех своих прегрешениях. А герои обязательно стыдили их. Или тоже торжественно перечисляли, за что злодея нужно непременно убить. И угрожали всячески. А еще у героев в тех историях обязательно были вдохновенные лица. Или, по крайней мере, так представлялось всегда юной царевне. Со звоном скрещивались мечи, а в конце голова злодея слетала с плеч. И это тоже было почти красиво.

В реальности все выходило совсем не так. Не было никаких возвышенных речей, да и лица у героев самые обычные. Какие всегда. Разве что очень серьезные. А еще оказалось вдруг, что когда рядом с тобой кого-то наискось перерубают мечом, и он падает замертво, хрипя и захлебываясь кровавой пеной — это гадко и страшно, хоть ты и знаешь, что это злодей. А когда кто-то падает на колени и униженно просит пощады — это еще и противно.

А еще оказалось, что весь бой, который в сказках обязательно описывается на нескольких страницах, на самом деле может длиться меьше лучины. Ты и опомниться не успеваешь — только стоишь столбом с ошалелым видом да водишь вокруг своим арбалетом, чтоб никто приблизиться не посмел, а вокруг падают люди, только что живые, говорившие что-то и хохотавшие. Может и сейчас еще живы, только ранены — кто-то точно стонет под ногами, только смотреть боязно. Оказывается, разбойники, наводящие страх на купцов и крестьян, — всего лишь мужики с дубьем и топорами, и против обученных воинов ни одному из них не выстоять. И неважно совсем, что богатырей здесь всего пятеро — или шестеро, считая с царевной, а разбойников едва не вдвое больше.

Простоять до конца без толку ей не дали — последний из разбойников, что оставался еще на ногах, решил, кажется, что сможет скрыться, прикрываясь девицей, и попытался ее схватить. Одним махом перескочив через телегу, он разом оказался слишком близко, чтобы стрелять, и уже протянул руку, собираясь схватить царевну.

Наука все же не прошла даром. Акмалева наука — кинжал в рукаве, выхватить одним движением, ударить наотмашь, точно… точно не получилось, вышло куда придется — кажется, в плечо. Рубаху распороло, а вот рана вовсе несерьезная. Но этого хватило, чтобы разбойник от неожиданности чуть отступил — а уж там за его спиной мгновенно оказался Анжей, приставивший меч к его горлу.

— Живым оставь пока, — коротко бросил Михайла, бросив короткий взгляд. — Этот нам логово покажет. Олешек, Алевтина — отвезите телегу в село да возвращайтесь. Мы тут еще… прогуляемся.

— А как же… — царевна растерянно оглянулась. На ногах оставался только тот из разбойников, которого она ранила. Почти цел, правда, оказался еще и тот, что с самого начала попросил пощады и не участвовал в битве — но его, чтоб не удрал, все-таки ранили в ногу. Обоих уже споро связали Акмаль и Олешек. Остальные — кто лежал без движения, кто еще корчился и стонал. А крови…

Альку замутило. А еще она вдруг поняла, что все богатыри до единого сейчас старательно пытаются заслонить от нее тех разбойников, что больше не двигаются и не стонут. Да куда ж им впятером-то стольких заслонить.

— Тут разберутся, — Олешек настойчиво подтолкнул ее к телеге и принялся деловито расчищать путь — преспокойно одной рукой оттащил поваленное дерево, а затем, ухватив за шиворот, и кого-то из лежащих разбойников. — Логово, опять же, разведать надо. Там и остаться кто мог, и добро награбленное, а может, еще и пленни… ки. А этих али страже сдадут, али…

Девушка не сразу, но все же сообразила, отчего он запнулся. Ну конечно. Пленницы. Пленники-мужчины разбойникам ни к чему, а вот девушки… Михайла ведь говорил — девок уводят. И ее хотели… тоже.

Если из тех сведенных крестьянских и купеческих дочек остался кто живой — они там, в логове. И богатыри, ее, царевнины, защитники, не хотят, чтобы она этих девчонок видела. В глаза им смотрела и читала в них пережитое.

Все же, как ни была царевна наивна, как ни берегли ее от лишних печалей и знаний, а все ж людские разговоры слыхала разные, в том числе и вовсе для ее ушей не предназначенные. Да и умом ее небо вовсе не обделило, что бы ни думала об этом названая сестрица Наина.

Вот только раньше почему-то казались все эти ужасы далекими и почти невозможными — как страшные сказки. И совсем не думалось о том, что же доводится переживать похищенным девицам из тех сказок до тех пор, когда их спасут.

Вспомнилось вдруг, как всего несколько месяцев назад, еще минувшей осенью, брела она по лесу и думала о встрече с разбойниками. И как виделось ей все красиво и романтично. Благородные разбойники, что на руках ее из леса вынесут…

Жгучий стыд, полыхнув, обжег лицо, когда всплыло в памяти все, что представляла и воображала тогда.

Вспомнился еще сальный взгляд и жадные потные руки этого, желтозубого.

Усевшись уже на телегу, потяжелевшим взглядом Алька снова обвела поле недолгого боя. Главарь был еще жив, хоть и тяжело, кажется, ранен. Чей меч его достал, царевна не заметила.

— Добить их надо. Все одно казнить, — буднично сказала она и повернулась к Олешеку. — Поехали, чего ждешь?

Лошадка неторопливо тронулась с места, и телега снова заскрипела по дороге.