Глава девятнадцатая, в которой королевич наконец находит царевну
Пожалуй, это молчание можно было бы назвать гробовым. Или могильным. Вот только ни у кого из шестерых богатырей сейчас язык бы не повернулся произнести такое.
Светик принес царевну на руках. Пинком стукнул в дверь, а когда ее распахнули — без единого слова пронес свою драгоценную ношу через сени в горницу и уложил почему-то на стол.
А потом короткими, рублеными фразами, пытаясь, чтобы голос не срывался, рассказал о происшедшем. И опустил голову, договорив. Пусть теперь судят, как хотят. Заслужил. Это он, он один виновен! Не доглядел, не уследил. Любого наказания ему теперь мало будет. Да только ведь Але-то не поможет то наказание! С Алей-то что же теперь?
Богатыри стояли безмолвным караулом вокруг стола, на котором лежало неподвижное тело. И чем дольше все молчали, тем сильнее становилось гнетущее ощущение, что собрались они все на похороны. Даже не глядя на царевну, каждый всей кожей, всем существом сознавал: не дышит. Не поднимается грудь, не бьется сердце, а руки ее холоднее самой зимы.
Только сейчас стало вдруг ясно, насколько эта девушка, такая всегда полная жизни, вросла в сердце каждого, сколько места заняла в их доме, сколькими красками наполняла каждый день. И ее неподвижность казалась чем-то совершенно невозможным, противным самой природе. Как если бы вдруг солнце в небе погасло или осыпалась разом вся листва на деревьях посреди лета.
И Ратмира, как назло, именно сегодня где-то носит. То есть известное дело — где: в столице, у государыни на докладе. Только тут такие дела творятся, что неизвестно, что в следующий раз докладывать придется. Был бы дома — осмотрел бы, может, и обнадежил.
— Так, — нарушил наконец молчание Михайла. — Значит, поцелуй истинной любви.
— И что?! — со злостью в голосе прервал его Анжей. — Будем ждать этого ее… Елисея?!
Акмаль вскинул голову и качнулся к столу. В глазах его блеснула надежда.
— А может… — порывисто начал он.
Светик вздохнул и потупился.
Михайла, как обычно, одним суровым взглядом заставил всех замолчать. Невеста — еще не мужняя жена, а только пока жених есть — целовать кому другому, да еще без ее ведома, бесчестно! Уж такого он никак не попустит.
— Не может, — тяжело и веско обронил глава отряда. — Будем ждать.
Слова канули в тишину. А затем Светик и Акмаль переглянулись и вздохнули разом.
— Что? — обреченно уточнил второй. — Привезти?
— Ага, — тоскливо кивнул первый. — С клубком еще сегодня можно обернуться, наверное.
Оглянувшись на непонимающие лица братьев, Акмаль, скривившись, неохотно сообщил:
— Да он с зимы еще в Грязюкино… насморк лечит. Как из сугроба вынули, так и лечит. Я коня его проведать заезжал после — ну, посмотреть, как устроили, следят ли…
— Нельзя ли того коня свести незаметно, — ехидно подхватил Анжей.
Михайла, жестом заставив всех замолчать, коротко кивнул:
— Вези.
* * *
Старуха, невидимкой притаившаяся под окном, только сплюнула. Что ж, ее планов это в любом случае не меняет. Она и сама собиралась уже за королевичем — чтобы приехал он во всей красе на своем белом коне… ну, привезут, поди, как девицу, через седло. Может, его самолюбие при этом и пострадает. Ничего, переживет. Для дела оно вовсе неважно.
Главное же — что вот-вот все наконец случится… должно получиться на этот раз!
Всякое проклятие может обрести истинную силу лишь тогда, когда проклинающий сам ставит ему ограничивающее условие. Вовсе неснимаемых проклятий не бывает.
Зато бывают такие условия, что выполнить их почти невозможно. Та, что закляла когда-то древнюю ведьму, знала свое дело.
Колдунья, проклятая на служение правящему роду Тридесятого королевства, не могла даже умереть. Ведь мертвая она не могла бы продолжить служить. Вот только мало радости и от вечной жизни — если это жизнь раба, не вольного ни в делах своих, ни в словах.
Не одно столетие она искала выход. Не надеяться же, что все само собой как-то случится! Не бывает таких случаев.
Приходилось изворачиваться, чтобы претворять свои планы, выполняя при этом волю господина. И немало смертельных заклятий и ядов сотворила ведьма в своих поисках. Вот только главное не выходило до сих пор: надобно колдунье было, чтобы смерть можно было вспять обратить, чтобы исполнить невозможное условие. Да не чем-нибудь обратить, а — любовью!
А как и выйдет — поди найди еще две чистых души. Да еще влюбленных друг в друга. Что уж там имела в виду давно покойная сестрица с этими отражениями — и вовсе только гадать остается да на удачу надеяться.
Ведьма снова сплюнула. Ничего. В этот раз непременно все по ее выйдет. И уж похохочет она тогда над бывшим господином своим, уж потешится…
* * *
Елисея втолкнули в горницу в четыре руки, и юноше пришлось сделать несколько быстрых шагов, чтобы не упасть. Взгляд королевича безумно блуждал по хмурым лицам вокруг.
Ученик отряда почему-то заходить не стал, так что в спину Елисея подталкивал теперь один Акмаль.
— А рот-то ему зачем завязали? — озадаченно спросил Савелий.
Рот королевича был перетянут цветастым платком, по виду — девичьим. И, кажется, не слишком свежим. Повязку с его глаз сняли сразу, но против нее никто, конечно, и не возражал бы — нечего всяким заезжим иноземцам точки дислокации воинских частей выдавать.
Акмаль опустил глаза и ковырнул пол носком сапога.
— А руки связали для чего? — подхватил Михайла.
— Так отбивался! — браво отчитался добытчик королевичей.
Глава отряда вздохнул.
— Рот развязать.
— Точно надо, да? — Акмаль обреченно покосился на Елисея, и старший богатырь строго сдвинул брови.
— Ему ж целовать, — шепотом пояснил очевидное Олешек.
Едва со рта королевича сняли повязку, стало ясно, для чего она была нужна.
— Как вы смеете! — возопил он до того высоким голосом, что даже Михайла поневоле поморщился. — Я буду…
В этот момент все еще полубезумный взгляд Елисея упал наконец на стол — и юноша с невнятным возгласом кинулся к нему.
— Алевтина?! Любовь моя! — обнаружив, что царевна не подает признаков жизни, несчастный влюбленный отчаянно завопил, дернувшись руками в путах, а затем яростно обернулся к богатырям.
— Вы ответите за это! Убийцы! Вы…
Михайла вздохнул.
— Целуй ее.
— Что? — от растерянности Елисей даже сбавил тон.
Зато не растерялся Акмаль. Тонкий кинжал из рукава он выхватил, как обычно, так молниеносно, будто рукоять сама собой возникла в его ладони. А спустя еще мгновение лезвие уперлось в горло непонятливому королевичу.
— Сказано тебе — целуй! Вот сюда еще шаг, наклоняйся и…
Елисей сглотнул и уже совсем тихо застенчиво сообщил:
— Я мертвецов боюсь.
К чести Акмаля, ругаться он не стал, только ненавязчиво пощекотал кончиком кинжала по коже собеседника, будто намекая, что живые пострашнее всяких мертвецов будут. Сглотнув и не рискуя больше возражать, королевич покорно наклонился и прикоснулся губами к холодным губам возлюбленной.
Еще через миг Акмаль опустил кинжал, а Елисей, облегченно выдохнув, выпрямился и отшатнулся.
Царевна лежала все так же неподвижно.
— Ну… — Акмаль, как-то неуверенно пожав плечами, посмотрел на главу отряда. — Не помогло.
— А может… — встрепенулся на этот раз Олешек.
— Не может! — снова пригвоздил Михайла.
Тем временем слегка оправившийся от потрясения Елисей горестно застонал.
— Что же я скажу батюшке! А тетушке! А…
Подвывания все набирали обороты, и Михайла, снова поморщившись, как от головной боли, обернулся к Акмалю:
— Завяжи, как было…
Едва удалось заткнуть королевича, стало слышно, как Светик во дворе торопливо толкует что-то о яблоке. Затем хлопнула дверь, и через несколько быстрых шагов в комнату вихрем ворвался Ратмир.
Колдун обвел взглядом присутствующих, особо остановившись на Елисее.
— Яблоко подобрали? — отрывисто спросил он куда-то в сторону.
— А как же! А потом мы с Акмалем привезли королевича, — продолжал где-то за спиной чародея Светик. — Только он, наверное, как-то не так целовал…
Ратмир нервно дернул кадыком и шагнул к столу, на котором все так же недвижно лежала царевна. На нее он бросил лишь беглый взгляд и на мгновение опустил веки.
— И-ди-о-ты, — процедил он наконец. — Пищевое отравление поцелуями не лечат!
* * *
Тем же вечером богатыри сидели вокруг того же стола — на сей раз пустого. Царевну переложили уже на ее собственную постель за занавеской. А королевича с завязанными глазами отправили обратно в Грязюкино.
Алькино отсутствие ощущалось сейчас необычайно остро. Каждый нет-нет да оглядывался на угол с задернутой занавесью. Каждый запрещал себе думать о наследнице престола и боевой подруге как о мертвой. И у каждого стояло перед глазами неподвижное холодное лицо.
— Я исследовал яблоко, — говорил сейчас Ратмир, а все прочие внимательно слушали. — Выделить отравляющее вещество удалось. Судя по всему, яд составной, авторский…
— Это что значит? — не удержался один Светик, хотя ответ на вопрос интересовал всех.
— Значит, что готового противоядия к нему быть не может. Большинство компонентов я определил. Увы, не все. И есть еще магическая составляющая… благодаря ей царевна сейчас не мертва, а где-то посередине между жизнью и смертью. Но она же может и блокировать действие любых зелий…
— Ты можешь вылечить? — Михайла, как обычно, думал о главном.
Ратмир потарабанил пальцами по столу.
— Я попытаюсь. Сейчас я могу только попробовать облегчить ее состояние. Есть у меня один экспериментальный декокт… Попробую перевести смертный сон в обычный, просто очень глубокий. Тогда ее можно будет разбудить. Не уверен, что получится — слишком сложный яд, но попробовать стоит. Сегодня же и попытаюсь. Если не выйдет, нужно…
— Универсальное противоядие, — подал вдруг голос Савелий. — Твое.
Ратмир медленно кивнул.
— Да.
Когда-то Ратмир не зря считался лучшим студентом магфакультета академии за многие годы. И не зря своей специализацией он выбрал яды и противоядия.
Едва ли не с первого курса он лелеял мечту, реализация которой, несомненно, принесла бы ему неслыханную славу.
Все знают, что у каждого яда — свое противоядие. Поэтому нередко отравители используют сложные составные яды. Тогда подобрать противоядие в нужных пропорциях, да так, чтобы остановить, а не ускорить действие отравы, зачастую становится практически невозможно. Порой и определить такой яд совсем непросто, ведь от смешения компонентов их свойства меняются. А уж если при создании яда использовалась магия…
Юный чародей хотел создать универсальное противоядие, способное спасти от абсолютно любой отравы, сложной, составной и даже магической, вернуть умирающего от яда человека даже от последней черты.
Все годы своего обучения одновременно со своими курсовыми проектами он вел понемногу расчеты и в конце концов к последнему курсу разработал состав и магическую формулу. По всем подсчетам и теоретическим выкладкам, перепроверенным много раз — это было оно. То, что должно было произвести прорыв в магической медицине. То, что сделало бы его знаменитым и признанным… Оставалось только подтвердить теорию экспериментально. А для начала — приготовить свое зелье.
Увы, в состав противоядия входило сразу несколько редчайших и крайне ценных ингредиентов с уникальными свойствами. Конечно, в хранилищах академии они нашлись бы. Но студенту под экспериментальный проект никто бы их не выдал. Так что Ратмир планировал придержать свои выкладки до получения диплома и магистерской степени, когда получит статус преподавателя или заработает денег своей практикой…
Все это было до того момента, когда лучший студент покинул академию, не собираясь больше никогда возвращаться к науке и заниматься магией. Ратмир думал тогда, что он, клятвопреступник, просто не имеет права делать то, что любит, ведь он предал свою науку.
Та чумная деревня очень вовремя попалась на его пути. Оказалось, можно сколько угодно предаваться самоуничижению, но мир не станет от этого лучше, и своей вины ты этим никак не искупишь. Зато можно своим даром и своими знаниями приносить хоть какую-то пользу людям — пусть и оставив все честолюбивые мечты. А потому на пост лекаря в воинском отряде маг без диплома согласился со смирением и достоинством.
Сейчас Ратмир будто снова стоял у ворот чумной деревни. Да, он сжег когда-то все свои бумаги. Да, поклялся не вспоминать о своей специальности. Но разве впервой ему преступать через клятву? И не хранит ли его память каждую руну, каждую черточку в формуле?
— Я попробую сегодня. Если не выйдет — для универсального противоядия мне понадобятся кое-какие ингредиенты, — небрежно сообщил он. — Добыть их будет непросто, но ничего невозможного.
Богатыри закивали. Надо хорошенько выспаться этой ночью. Ведь, очень может быть, в путь придется отправляться уже с утра.
* * *
Михайла едва успел закрыть глаза, когда весь дом буквально сотрясся от громового раската. Что за ерунда? Небо весь день было ясным.
Впрочем, уже в следующий миг пришло осознание: это не гром. Больше всего это походило на рычание дикого зверя. Если бы зверь этот сам был размером с дом.
“Олешек!” — было первой мыслью. К громоподобному богатырскому храпу Олешека все поначалу привыкали тяжко. Впрочем, за день воины обычно уставали так, что засыпали, едва коснувшись головами подушек. Вон, даже царевна в конце концов привыкла.
Однако сейчас храп был таким, что даже для Олешека — да и для всех богатырей разом — пожалуй, было чересчур.
Михайла резко сел — чтобы уставиться на Олешека, так же сидящего на своей постели и ошалело крутящего головой.
Глава отряда оглянулся. Все братья недоуменно переглядывались. Не хватало здесь только Ратмира, оставшегося мудрить над своим декоктом. А стены между тем продолжали сотрясаться.
Михайла прислушался, не веря себе. Храп доносился откуда-то снизу.
Старшой поднялся первым и направился к лестнице как был — босиком и в одном исподнем. Следом за ним в молчании потянулись остальные богатыри.
Вскоре все шестеро задумчиво стояли у постели царевны под лестницей.
Алевтина была все такой же бледной. Такой же неподвижной.
А еще юная царевна Алевтина Игнатьевна храпела, как дикий вепрь.
— Ну… — несмело произнес Светик. — Храпит совсем как живая.
— Живые так не храпят! — со страданием в голосе пробормотал Олешек.
Акмаль, протянув руку, потрогал щеку царевны.
— Холодная, — сообщил он.
У изголовья Алевтины беззвучной темной тенью возник Ратмир. В ответ на мрачные взгляды братьев он лишь пожал плечами.
— Побочный эффект. Что?! Я говорил, что декокт экспериментальный.
— Ага, — еще мрачнее качнул головой Михайла. — И?
— И эксперимент был неудачным, — ровно сообщил Ратмир. — Общее состояние без изменений.
— Ага. А побочный эффект?
— Он есть.
Богатыри переводили глаза с Ратмира на Михайлу, которые будто перебрасывались мячом. При этом лица у обоих оставались совершенно каменными.
— И? Его можно… убрать?
— Само пройдет.
— Когда?
Чародей поднял глаза к скошенному потолку.
— К утру — точно. Хлебный мякиш в уши. Помогает!
Чародей невинно покосился на Олешека, и все протяжно застонали.
* * *
В середине ночи чародей все еще сидел за столом в горнице, в свете полуоплывшей свечи торопливо водя пером по бумаге. Заново воспроизвести свою многолетнюю работу — невозможно, но этого и не требуется. Достаточно вспомнить результаты и перепроверить расчеты. Ничего не упустить. Чем раньше добыть ингредиенты для универсального противоядия, тем скорее удастся разбудить царевну. Потому что пищевые отравления…
Впрочем, всякая теория, пусть даже кажущаяся безумной на первый взгляд, должна быть проверена опытным путем в целях исключения вероятностей.
Храп все еще разносился по дому, но то ли стал уже тише, то ли колдун притерпелся к нему — во всяком случае, слышать другие звуки эти раскаты Ратмиру не мешали.
Ступеньки лестницы негромко заскрипели. Не в первый раз за эту ночь.
Маг без диплома закатил глаза и покачал головой. А потом склонился пониже над бумагами, всем своим видом показывая, что не замечает и не слышит ничего вокруг.
Кто-то крадучись, на цыпочках, прошел от лестницы к углу за занавеской.
Ратмир скучающе потарабанил пальцами по столу и подтянул к себе один из листков с коротким списком из нескольких имен.
Зря они, конечно, надеются. Любовь — один из самых ненадежных параметров в магической науке. И обычно подразумевается по-настоящему сильное, глубокое чувство. А найти границу между дружеской привязанностью, симпатией, едва зародившейся влюбленностью и истинной любовью — так непросто, что мало кто из магов решается использовать этот параметр всерьез.
Если царевна и успела в кого-то влюбиться — вряд ли это уже переросло в настоящее глубокое чувство, способное победить любые чары.
Если магическая составляющая яда завязана на любви, а царевна никого пока всерьез не любит — то разбудить ее поцелуем, как задумано создателем отравы, никто и не сможет. И тогда спасет ее только Ратмирово зелье. А для этого поработать придется всему отряду.
Впрочем, кто знает — даже самую малую вероятность не стоит отбрасывать, не проверив экспериментально.
Много времени это не занимает — зайти, наклониться к девушке, поцеловать. Всмотреться в темноте, убедиться, что изменений нет. Печально вздохнуть, выйти.
В точно рассчитанное мгновение занавеска вновь колыхнулась. Тот, кто вышел оттуда, так же на цыпочках прокрался обратно к лестнице.
Чародей вычеркнул очередное имя в списке.
Что и требовалось доказать.
* * *
К утру “побочный эффект” и впрямь прошел, как не было. Царевна была неподвижна и бездыханна, как прежде.
Никто этим утром не заикался ни о завтраке, ни о тренировке. Не до того.
За столом, заваленным бумагами, положив голову на локти, сидя спал Ратмир. На бесчисленных исписанных листах теснились формулы и столбики цифр, ни о чем не говорящих непосвященному.
А вот под головой чародея, наполовину скрытый еще и его рукой, лежал одинокий листок, на котором убористым мелким почерком был выведен в столбик список недостающих ингредиентов.
Михайла аккуратно, стараясь не потревожить спящего, вытащил листок и поднял голову. Все братья уже столпились вокруг.
— Вслух читай, — потребовал Савелий.
Старшой отряда опустил глаза на листок в своих руках.
— Зуб гигантского горного дракона — одна штука. Сердце сфинкса — одна штука. Перо жар-птицы — одна штука. Корень мандрагоры — одна штука. Волос из хвоста золотого единорога — три штуки. Слеза русалки — пять капель.
Михайла поднял глаза. Что ж, цель ясна, осталось только распределить задания. И впрямь — ничего невозможного. Всего-то совершить несколько подвигов. А подвиги — привычная работа. Выбить зуб дракону, ощипать жар-птицу, накрутить хвост единорогу… было бы о чем говорить!