Глава 15
Событие сорок второе
Если в вашем шкафу нет скелетов, то ваш ли это шкаф? У графа Людвига Адольфа Петера цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбурга скелет оказался. Более того, взял и прикатил в Студенцы. Рожа противная, на Пушкина похож. Бакенбарды на половину лица, усики такие же щегольские, как у самого Берлебург-Людвигсбурга, и даже ментик того же сине-голубого цвета с жёлтой отделкой. Ростом чуть не вышел. Был скелет ростом где-то метр шестьдесят пять. Ещё худой был. Глисты должно быть одолевают. Чесночную диету нужно будет потом ему подсказать. Глист это, который скелет, привёз с собой двух друзей. Но эти были в красных одеждах. Но тоже гусарских? Стоять. Тут тоже чуть кристалликов не хватило. Ментики были не красные, а красно-коричневые с жёлтой отделкой. Ахтырского гусарского полка цвета! Цвет для их ментиков ввёл сам Павел пару лет назад. Витгенштейн был командиром этого полка в прошлом году. Не долго, всего два месяца, и был сразу Павлом возвышен до шефов Мариупольского гусарского полка. Нда, с их сине-голубыми ментиками, шоб они сказились.
Скелет спрыгнул с лошади и, запутываясь в снежной целине сапогами, по полю побежал к Петру Христиановичу. Однополчанин? Блин блинский, ну чего он кристаллики облювал, как жить дальше. Скоро в Петербург вызовут, а он знать никого не знает. Что-то Брехта насторожило в этом беге целенаправленном. Словно Матросов на пулемёт бежал скелет. Пётр Христианович вышел в поле отстрелять ещё один карамультук. Это был монстр просто. Должно быть, это и есть то самое крепостное ружьё. Калибр 8,5 линий или, если Брехту память не изменяет, 21,6 мм. Кстати, Брехт по этим самым линиям себе уже у кузнеца закал линейку железную метровую, где с одной стороны были линии и дюймы всякие, а с другой миллиметры. Заказал, получил и удивился. Если точно известны эти линии в миллиметрах, то какого чёрта все попаданцы в книгах, а, может, и в жизни, мучаются и не сделают себе такую линейку. Хотя. Тоже нюанс есть. У русских своя линия у англичан своя. 1 линия у наших – 1⁄16 ногтя или 1⁄256 пяди равна – 0,7 почти мм. В английской же системе мер 1 линия это просто – 1⁄10 дюйма или 10 точек и равна – 2,54 мм. Сейчас в России перешли полностью на английские системы исчисления. Так что, линия – это 2, 54 мм. На основании этого Брехт линейку и разработал. Ничего сложного. Чего там попаданцы страдают? Может в военных кругах не крутились и не знают что такое трёхлинейка Мосина.
Граф ружьё оценил. Весило килограмм десять и стрелять им, держа в руках, не вариант. Либо нужно на бруствер укладывать, либо с сошек стрелять. Это было с сошками. Ружьё тоже было с мусульманскими узорами и вязью их чего-то написано. Должно быть про Аллаха. Ложа у этого дивайса из орехового дерева изготовленная доходила до половины ствола. Под цевьём несколько впереди замка крепилась толстая рукоятка, за которую стрелок во время прицеливания должен браться левой рукой, плотно упирая в плечо приклад. Причём для уменьшения отдачи на приклад надевается кожаный чехол с войлочной подушкой, который был Демидовым вместе ружьём и передан. Со слов Николая Никитича бил слонобой на пятьсот сажен. Ну, выходит, на километр. Вынес его Пётр Христианович проверить. Про километр. За километр людей уже не видно, прицельно стрелять нельзя. Даже пушку и то уже не видно. Зачем такая дальность. Плотники, по приказы графа, сколотили щит, три на три метра, примерно, и сажей его замазали.
Отнесли Тихон с Прохором его на тысячу шагов. Это с их шагами примерно семьсот пятьдесят метров. Брехт ружжо зарядил, на сошки поставил, а тут эта троица на лихих конях примчалась.
Смотрел Брехт на бегущего к нему мариупольского гусара и прямо чувствовал, что намерения у глиста не добрые. А когда тот не добежав ещё пару метров стал замахиваться, чтобы по роже графской съездить, то вбитые китайский учителем У-шу и Светловым приёмы рукопашного боя сами собой применились. Брехт поймал левой рукой занесённую руку, отступил ещё левее, подставил подножку всё ещё летящему глисту и провернул руку айкидошным приёмом. Голубой гусар упал на снег, и как давай верещать. Мать моя женщина, а кровь откуда. Твою же налево через направо!!! Не рассчитал Пётр Христианович разницы в силе и габаритах. И амплитуда падения серьёзная получилась и вес несоизмерим – Витгенштейн раза в три тяжелее этого глиста и, самое главное, сила у этого графа богатырская. Переломал лучевые кости бедняге и не просто переломал. Перелом открытый, осколки кожу со всяким мясом (хм, мясом у этого скелета) прорвали и наружу вылезли без сомнения. Через ментик, который на глазах из голубого в крассный становился не видно, но чего уж сомневаться. Кровь сама из целого организмуса не хлещет.
Ох, ты, мать его. На него с саблей или шашкой, чёрт их разберёт, бежал один из коричневых. Брехт геройствовать не стал и, взяв слонобой за ствол, шарахнул ахтырца по плечу. Тоже сломал, прямо послышался хруст. Да, что за невезуха. И этот упал на снег верещать. Пётр повернулся к третьему и навёл на него ствол, если с пять метров такую пулю в голову всадить, то головы не будет, разлетится в мелкие умные кусочки. Мозги же там.
– Хлопчик не ворогозь. Может объяснишь, чего вам надо? Не хапай пистоль пристрелю, – гусар по седельной кобуре рукой стал шарить.
– Ваше сиятельство, вы низкий человек, я вызываю вас на дуэль! – Тенорком проблеял парнишка, но руку от пистоля убрал.
– Ты, это поручик, – по горжету определил Пётр Христианович звание, (блин, а вот это знание сохранилось в голове), – спускайся с кобылы, медленно подходи и объясняй, что тут происходит. – У поручика горжет серебряный, цвет обода серебряный, а цвет герба золотой. Подпоручиков в кавалерии не существует. Так что не спутаешь.
Событие сорок третье
Ахтырец неуклюже, глядя на покалеченных товарищей ползающих по снегу и орущих спустился с лошади и стал эдак бочком подходить к графу.
– Я вызываю вас на дуэль! За вами выбор оружия. – А губки трясутся. Сыкотно.
– Оставим пока тебя в покое поручик. Голубчик. Рифма. Стихи не пишешь? Ты мне объясни, что тут творится. А то я зело озадачен. Чего этот болезный ко мне бежал с кулачком сжатым? Рот-фронт кричал?
– Фронт? Рот? Ротмистр Дымчевич Пётр Степанович хотел дать вам пощёчину, чтобы вы вызвали его на дуэль.
– Хрень-то какая!? Мать твою, поручик! Ты перейди с этой французской мовы на человеческий язык и объясни мне, тёмному, что происходит? И короче, а то раненым помощь нужна. Пётр этот Степанович вообще может от потери крови загнуться или от болевого шока.
– Вы обесчестили жену ротмистра Дымчевича, но понимая, что если он вас вызовет на дуэль, то вы выберите саблю и зарубите его, потому он хотел дать вам пощёчину, чтобы вы вызвали его на дуэль, а он бы выбрал пистолеты. Ротмистр отличный стрелок-с, – с запинкой проблеял ахтырец на посконном языке.
– Всё страньше и страньше. Храбрец ваш Пётр Степанович. Убить хотел, а не честь защитить. Ну, поделом, значит, получил. Бог шельму метит. А второй что за чёрт? Он на генерала без объявления войны с сабелькой бежал.
– Вы ноне не генерал и не командир нам, милостивый государь. Вы презренный соблазнитель чужой жены. – И даже подбородочек задрал.
– Ну, чего теперь, от дуэли отказываться не буду. Только раз выбор оружия за мной, то я кортики морские выбираю. Есть у меня пара. Один Пётр Первый лично адмиралу Науму Синявину вручил за храбрость. Вот на них и будем драться. Только не сейчас. Давай-ка мы сначала этих двух инвалидов к знахарке моей доставим. Да потом в Подольск отправим, к лекарю им надо, переломаны руки у обоих. Договорились?
Ахтырец коричневый ликом тоже красен стал, с жизнью, видимо, прощался. Стало быть, граф Витгенштейн был знатным рубакой. Боятся бывшие подчинённые.
– Да, ты не боись, поручик, я тебя не больно убью.
– Я ничего не боюсь, милостивый государь …
– Ты берега-то видь, нужно говорить «Ваше сиятельство». Понял ли? Приём?
– …
– Тугоухость? Может, вдарить тебе по кумполу для прояснения сознания и обретения слуха.
– Понял, Ваше сиятельство.
– Ну, и чудненько. Да, поручик, ещё раз заговоришь на языке врага в этой жизни, а я узнаю, приеду и язык отрежу. Понял ли?
– Да как вы смеете… – головку задрал.
– Понял ли? – Пётр подошёл на шаг. Поручик совсем шибздиком был. От силы метр шестьдесят. Граф навис над ним.
– Если выживу …
– Да, кому ты нужен. Так пальцы отрежу. Половину.
– Понял, Ваше сиятельство.
– Ну, и замечательно. Прохор, Тихон грузите этих двух господ в дормез. Домой поедем, не до стрельбы ноне. Стоять! Бояться! А вы чего черти за меня не заступились. Они втроём тут меня убивать приехали, а вы стоите и смотрите в сторонке. Цирк приехал.
– Так господа, – эдак кровожадно оскалился двойник.
– Ничего, для защиты господина могли бы и встрять, попинали бы вон этих, пока я с поруттттчиком беседы беседовал.
– Так это мы мигом. Зараз спроворим.
– Стоять. Поздно. Но на будущее имейте в виду.
– Так грузить гостей, Ваше сиятельство? – ткнул пальцем в ползающих и ревущих офицеров Тихон.
– А то. И гони к Матрёне. Я не влезу. Мы вон с ахтырцем на кониках. Чуть позднее доберёмся. Ружьё-то заряжено. Обязательно выстрелить нужно.
– Слушаюсь, вашество, – конюхи занялись прекратившими орать и теперь только глухо стонущими дуэлянтами.
Брехт посмотрел строго на ахтырца.
– Извини, поручик, не помню, как звать …
– Так вы и не знаете меня, Ваше сиятельство, я в том году перешёл в полк из егерского финляндского. Поручик Куликовский Иван Семёнович.
– Ну, меня знаешь, как звать. У меня ружьё заряжено и пацан, там, у щита мёрзнет, сейчас стрельну и поедем догонять товарищей твоих.
Брехт проверил порох на полке, ну, при таком использовании карамультука, (дубинном) понятно, порох высыпался, пришлось скусить ещё патрон и подсыпать на полку. Потом граф снова установил ружьё слонобойное на сошки и приметился в центр еле видимого щита. Но в последний момент передумал и взял чуть выше.
Бабах. Ебическая сила. Не зря мешочек на плечо устроил. Руку отсушило напрочь. Синячище будет. Если бы стрелял не Витгенштейн с его ста килограммами, а вот этот поручик Куликовский, то его бы с ног сбило. Из такого оружия только лёжа можно стрелять. Нужно дульный тормоз придумать, как на ПТРС. Разминая плечо, Пётр Христианович стоял и смотрел, как от щита в его сторону, увязая в снегу, движется маленькая фигурка Спирьки. Нет, человека невозможно подстрелить на расстоянии в семьсот метров без оптики. Сказки всё это или случайные попадания. Если только в пушку, а ещё лучше в телегу или фургон с порохом. Вот это будет знатный бабах.
– Вашество … Ух. Три вершка от верха, и пять вершков вправо, – доложил через несколько минут запыхавшийся паренёк.
– Нормально. Садись, воин, вон, на гнедую кобылу. Поедем домой, да, там пистоли не трогай.
– Слушаюсь, вашество.
– Поехали поручик, а то ведьмы мои превратят твоих друзей в гусей, а тебя забудут. Как один с двумя гусаками в полк заявишься?
– Ведьмы? – опять красно-коричневым стал.
– Самые настоящие. Самому жутко на них смотреть.
Событие сорок четвёртое
Скажите, у Вас в роду беременные были?
Дагестанские врачи клянутся мамой Гиппократа.
Дормез стоял возле избушки на курьих ножках. Раненых в нём уже не было. Унесли. Крики доносились из самой избы. Если не знать, что там раненый, то страшновато, изба ведьмы и крики оттуда душераздирающие. Жуткая жуть. Брехт мотнул головой ахтырцу с ужасом на это взирающему и рыскающему глазами в поисках входа в сей вертеп.
– Пошли, вход со стороны леса, всё как в сказке. Чем дальше, тем страшнее. А ты давно каялся, Иван Семёнович? Давно в церкви был?
Теперь коричневый стал белым.
– Если ведьмы сделают что с моими товарищами, то я не знаю …
– Ну, не знаешь, не говори, а то потом жалеть придётся. Стоять. Ты, поручик, знаешь стихотворение, Тютчев написал:
Поэты они такие. Всегда правду говорят. Пошли, а то стонать меньше стали. Это не порядок.
Пётр Христианович обогнул избу, поглаживая через тулуп плечо ушибленное. Болело. Нет, точно дульный тормоз нужен.
На двух лавках лежали раненые офицеры. Молоденького ахтырца перевязывала Василиса Преблудная, а он млел и пытался её здоровой рукой за задние полушария пощупать. Девушка вывёртывалась и шипела не него. Пётр подошёл и легонько так, чтобы зубы выстеклить, леща гусару отвесил. То сразу и прекратил домогательства, без сознания тяжело домогаться.
– Разбинтовывай его, Василиса. У него рука сломана, нужно лубок наложить, а то срастётся не правильно. Разбинтуешь, наложишь две палки с обеих сторон и потом туго бинтом замотаешь. А после приготовь питьё жаропонижающее и снотворное, ну и слабительное, чтобы было одновременно. И слабительного не жалей. Ему полезно. Всё тихо. – В горницу фельдшерско-акушерского пункта бочком-бочком влазил целый пока ахтырец.
Пётр переключил внимание на ротмистра Дымчевича Пётра Степановича. Досталось бедолаге. Матрёна уже успела стянуть с того доломан с ментиком и шёлковую рубаху окровавленную. Ротмистр лежал на лавке и глухо стонал, а ведьма тряпку макала во что-то и смывала кровь с раны. Бело-розовые кости торчали. Бляха, муха. Тут настоящий лекарь нужен и рентгеновский аппарат. Гипс ещё. Полевой хирург бы оттяпал руку по локоть.
– Матрёна, занималась такими ранами?
– Два раза. – Ответила та, не оборачиваясь.
– Давай так, ты его придерживай, и палку ещё сунь в зубы, чтобы язык не откусил, а я попытаюсь руку вытянуть и кости на место вставить. Потом палочками со всех сторон обложим и замотаем, хлебным вином ещё зальём и к доктору в Подольск отправим.
– Правильно, вашество, отвар ещё дать надо от антонова огня.
– Ну, держи. – Пётр Христианович потянул за горячущую кисть рогоносца. Хрумкнуло в руке, ротмистр заорал и отключился. Ну, и хорошо, дёргаться не будет, мешая самозваным Гиппократам.
Брехт ещё чуть потянул, но рука больше не поддавалась.
– Давай Матрёна палочки приложи и бинтуй.
– Вы что доктор, Ваше сиятельство, – засопел за спиной поручик.
– Повоюй с моё. Всё. Матрёна, хватит, до доктора доедет. Давай своё питьё и нужно его в Подольск отправлять, пока светло. – Граф повернулся к ахтырцу. – Сейчас грузитесь в дормез и езжайте в Подольск. Там найдёшь лекаря. Сдашь товарищей. Пусть он уже дальше их лечит. А сам …
Брехт тяжко вздохнул. Вот же граф собака эдакая. Тут жена, понимаешь, рожает, а он за молоденькими жёнами чужими ухлёстывает, да ещё в наглую. Раз всё выяснилось.
– Ты, это поручик, хочешь драться, так приезжай завтра, а нет, так я тебе свои извинения приношу. Не хочется мне тебя убивать. Столько врагов у России, столько смертей и войн впереди. Будь я императором, я бы за дуэли, кто жив остался, кастрировал и в солдаты, чтобы детей дурных от него не народилось. И кастрирование обязательно на центральной площади, чтобы все видели. В назидание другим.
– Я принимаю ваши ииии…извинения, – вылетел за дверь ахтырец, с опаской на синие штаны свои поглядывая.
– Стой. Тут Василиса питьё успокоительное сделала. Тебе не помешает.
– Спасибо, Ваше сиятельство не надо. – И к кобыле своей бросился.
– Зря. Непередаваемые оссусения.