Глава 7

Событие девятнадцатое

Чтобы значится – от ворога нам обезопаситься

Пётр Христианович Витгенштейн выходил из дормеза и мысленно и взаправду перекрестясь. Всё же все товарищи, с коими он успел повстречаться уже в этом времени, хоть и знали его …

Нет. Они знали прежнего графа, и не сильно близко, да и резкая такая немилость императорская может человека вывести из себя, да алкоголь литрами, если, что и замечали необычное, то на это, видимо, списывали. Сейчас совсем другое. Жена – Антуанетта знает его лучше, да и дворня тоже. Ну, дворня спрашивать, почему Их сиятельство вместо шампанского портвейн полюбил, постесняется – не будет. С религией тоже проблем не должно возникнуть, он лютеранин, жена католичка, так что в церкву можно и не ходить, а вот с женой – католичкой, как раз проблема. И не скажешь же ей, что он попаданец из будущего. Не те толерантные времена. Талейран ещё и не министр, наверное, да без разницы. Что делать с женой?

Людвиг Адольф Петер цу Зайн-Витгенштейн-Берлебург-Людвигсбург – это так официально его тушку новую зовут, жена называет – Петер, а он жену на французский манер Антуанетта. Жену граф не видел четыре месяца. Занимался Гусарским генерал-майора графа Витгенштейна полком, он же Мариупольский гусарский полк. Полк расквартирован в Москве, вроде, рядом – несколько десятков километров от их деревеньки, но всё недосуг было, а как собрался навестить жёнушку, так получил приглашения от Императора и полетел, как бабочка на свечу, в Столицу, будь она неладна.

Женат Пётр Христианович на Антонии-Сесилии Снарской – дочери маршала Полоцкого наместничества Станислава Снарского от брака его с Казимирой Сволынской. Свадьба состоялась в Полоцке два с половиной года назад 27 июня 1798 года. Витгенштейн женился по любви, потому что невеста его была не знатна и не богата. Как и сам. Ну, в смысле, не богат. Маршал – это не звание. После присоединения Литовской Руси к России маршалками или маршалами назывались уездные и губернские предводители дворянства. Если на современный русский переводить, то тестюшка просто – предводитель уездного дворянства. С такой же деревенькой в сорок душ и пятью детьми. Приданого – одни перины. А нет ещё тот самый непонятный Араб. Хотя, может, и не араб. Но конь вспыльчивый и бешеный. Не, точно арабская горячая кровь есть.

Не богат граф Витгенштейн?! Беден. От отца, после уплаты долгов, в наследство осталась деревенька под Переяславлем (Это не тот Переяславль, что под Москвой. Это город в Бориспольском уезде Киевской губернии) и вот эта руина. Продав за гроши ту деревеньку, и уплатив долги батяньки, граф перевёз жену сюда вот. В Руину. Денег хватило на небольшой барский дом с мезонином, построенный на развалинах старого и на покупку трёх кобыл фризской породы. Решил тот прежний Витгенштейн стать по примеру Орлова конезаводчиком. Возможности, правда, у графьёв Орлова и Витгенштейна разные. Куда ему с тремя кобылами, хоть и дорогущими, до хреновых лошадей Алексея Григорьевича. Хреновых не потому, что плохие. Орловские рысаки – одна из лучших пород лошадей. Хреновые, потому что выведены на Хреновском конном заводе в Воронежской губернии.

Не остановило нищебродство прежнего графа. Всем же известно, что Орлов начинал породу свою разводить с одной арабской кобылы, доставшейся, кажется, в качестве трофея военного. Потом намешали туда Фредериксборгскую (датскую) породу домашних лошадей, потом Фризскую или фризов – порода лошадей с вороной мастью, выведенная в Фрисландии, ещё, кажется, Мекленбургские лошадки поучаствовали.

Ну, граф Орлов с одной кобылы начал, а у него целых три фриза (фризихи) и жеребец интересный, не араб стопроцентный, хоть и кличут Арабом, но тоже тонконогий и пугливый, хотя и вспыльчивый. Гораздо проще начинать этому графу конезаводчика из себя изображать. Три кобыла больше одной. И в холке фризихи выше.

Ладно, потом с лошадками поразбираемся. Брехт попытался мысли на жену переключить. Графинюшку Антуанетту. Жена родила ему через год после свадьбы первенца Льва – здоровенького такого карапуза. А когда граф уезжал в Петербург, была уже на сносях. Почему уж бывший хозяин тушки не заехал перед отъездом проведать, вот-вот собирающуюся рожать жену, Брехт не знал, спешил, должно быть. Как же, сам император позвал на бал. Ну, приехал пораньше, и чем закончилось? А ещё вроде как любит жену, по любви же женился. Не как Демидов Николай Никитич на наследнице богатейшей в Империи – баронессе Елизавете Александровне Строгановой, которая в приданное миллионы получила.

И вот теперь Пётр Христианович с опасением выпутался из медвежьей шкуры, вылез, в десятый раз, споткнувшись, о порог из дормеза, и медленно, почти паникуя, шёл к хоть и новому, но скорее бараку, чем к терему. Некрашеное и неоштукатуренное здание метров в двадцать в длину с мезонином и под деревянной дощатой крышей.

Конезаводчик! Блин! О ещё и собак полно. Вон, как заливаются. Охотник знатный на уток Пётр Христианович.

– Ваше сиятельство! – от домика (Тьфу, от дворца графского) бежала толстая тётка.

Ещё одна Шахерезада. Не в том смысле. Просто зовут как и первую – Хавронья – Ефросинья.

Событие двадцатое

Продукты дорожают, бензин дорожает, квартплата дорожает. Хорошо, что хотя бы зарплата остаётся на прежнем уровне. Ведь человеку в жизни нужно хоть какое-нибудь чувство стабильности.

– Радость-то какая, Ваше сиятельство! А и у нас тут новость радостная – графинюшка-то родила барчонка. Здоровенького. Две седмицы уже как. За вами-то, Ваше сиятельство, Парамона в полк отправляли, так там говорят, в Петербурх вызвали. Не крестили сыночка, вас ждали. Ох, радость-то какая. – Тётка в шубейке белой бухнулась Петру в ноги. И по лицу и по интонации и правда чувствовалось, что радуется женщина. Так интонацию не подделать.

Витгенштейн, поднял за руку Ефросинью. Что-то вроде ключницы в его «имении» Herrenhaus.

– Пойдём, застудишься. А стой. Тихона позови. Богатство тут привалило. Четвёрка лошадей. Пристроить надо.

– Тихон! Тишка! – колобок в белой шубейке укатился.

Пётр Христианович ещё раз перекрестился и потянул за дверь «замка». И как получит по руке. Дверь чуть не пинком отворилась и на пороге нарисовалась взлохмаченная фигура молодого цыганской внешности мужика.

– Ох, ти! Ваше сиятельство, зашиб? – это конюх Тихон и был собственной персоной.

– Сволочь, ты Тихон, чуть руку не сломал мне. – Пётр потряс отбитой правой ладонью. – Всё, не падай тут. Вон, я на возке приехал. Там конюх со мной и девка сенная. Лошадей в конюшню определи, да смотри, чтобы жеребцы Араба не покусали. Прохор тебе поможет. А девку проводи пока к Ефросинье в комнату. Всё уйди.

Как-то, наверное, всё же не так бы себя граф Витгенштейн настоящий вёл, потому как Тихон открыл рот и молча пошёл к дормезу. Так с открытым ртом и пошёл.

В сенях было холодно. Веник из прутьев берёзовых стоял, обувь от снега обметать, тулупы в углу навалены. И тут даже внутри уже хоромины ни штукатурки, ни покраски на стенах. Ну, самый настоящий графский замок. Левой теперь уже рукой, всё ещё баюкая зашибленную правую, Брехт открыл дверь оббитую овчиной и вошёл, запустив с собой морозный воздух в большую довольно комнату. Прихожую. Плакали дети. Прямо надрывались. Двое сразу. И один с писклявым голоском был явно грудничком. Нечеловеческие ещё звуки издавал.

Нда, в той жизни кроме двух своих детей было целая толпа приёмных и вот опять уже двое. Два мальчика. Свои или чужие?

Из открытой двери, пересиливая крики, послышалось родное такое для Витгенштейна: «Петер».

– Петер, иди же скорее сюда! – на французском. За прошедшие почти две недели Брехт уже привык почти к этому языку. Но это же по необходимости было. Что и с женой на гальском наречии общаться. Ну, уж нафиг. Хозяин он или не хозяин.

– Je viens à toi, ma joie! (Иду, радость моя). – Не, не. Само вырвалось.

Антуанетта в пелеринах каких-то мокрых купала в деревянной бочке … Корыте? Ванной? Лохане? Купели? Это было похоже всё же на бочку, но низкую. Антуанетта купала в бочке наследника, полуторогодовалого Льва. Тот ревел в голос и дрыгал розовенькими ножками истошно при этом … плача. Все вокруг от этого дрыгания были мокрыми. Второго наследника, безымянного пока перепелёнывала тут же кормилица. Авдотья, кажется. Упитанная такая девка лет двадцати с хвостиком. Перепелёнывала после подмывания, при этом тряпицу в ту же бочку с наследником окуная. Это так себе санитария получалась. Не мудрено, что тут больше половина детей помирает.

Пётр Христианович чмокнул жену в ухо и вышел из этого маленького филиала ада. В каком кругу Фауста детскими криками пытали? Дом барский в памяти тоже слабо отражался. Граф Витгенштейн почти в нём и не бывал, все со своими полками время проводил, да в войнах участвовал. Помнил, что комнаты, как и у всех приличных графьёв, были анфиладами нанизаны вдоль дома. И дверей между ними не было. Сейчас прошёлся по ним. Все восемь штук прошёл. Что можно сказать? Можно сказать, что дом больше, чем был у Брехта в Спасске-Дальнем. Больше ничего хорошего сказать о нём было нельзя. Доски на полу, а не паркет, как у Зубовых. Стены тоже из досок, некоторые покрашены мелом. И лишь одна комната с большим столом – зала, должно быть, с паркетом, пусть и без узора, обычная ёлочка, и стены задрапированы вылянившими гобеленами и парчами. Убогость. Граф, мать его. Жили, можно сказать, на зарплату полковничью, а потом генеральскую, а теперь чего. Теперь на что жить жить-выживать?

Когда Пётр Христианович был ещё полковником, то поучал в месяц триста пятьдесят рублей, а став генерал-майором и шефом полка стал получать из казны четыреста семьдесят рублей.

Нет. Ничего это нам не говорит. Брехт уже, расспрашивая и Зубовых и Прохора с Шахерезадой, примерно такую математику развёл. Нужно пересчитать попробовать все исходя из цены грамма серебра. Драгметаллы же универсальная валюта.

Итак: Серебряный рубль 1768 года чеканки, самый стабильный и имевший в XVIII веке большее хождение, чем золотой, содержал 18 граммов серебра. А сколько стоило серебро в 2021 году? Правильно – около 45 рублей. То есть, если взять и попытаться умножить 18 на 45, то получим примерно 800. Попытаемся эту цифру использовать как коэффициент.

Булка хлеба стоила копейку. Сейчас около сорока рублей. Не получается. 40 умножить на сто будет аж мать её, 4000. Бутылка пива стоила зато 38 копеек. Попробуем ещё раз. 38 умножим на 800 и на сто разделим. Получим триста рублей. Вот пиво подешевело. В два раза. А вот ещё человек стоил около ста рублей, взрослый. Умножим 100 на 800, получим 80000 рулей, а доллар это восемьдесят рублей. Разделим. Тысячу баксов. И проститутка выходит не на всю ночь, а на всю жизнь твоя. Подешевели девки. А тьфу, подорожали.

Всё. Запутался Иван Яковлевич. Главное-то в чём. А в том, что получал он в год, если на современные деньги, пусть и примерно пересчитать – 470 умножить на 800 будет почти триста семьдесят тысяч рубликов в месяц. Это если на деревянные перевести. А чего? Не плохо. Нормальная зарплата, можно жить и жену содержать с чадами и домочадцами. А теперь, после отставки без пенсии, нужно жить на доходы от нищей деревеньки в Нечерноземье, где дохода в год крестьяне две копейки приносят. Может, и больше, но это никак не сопоставимо с зарплатой генерала.

Нужно было искать пути к обогащению. Поляка – будущего свояка ограбить? Обязательно. Только не в одиночку же. Нужна команда. Пётр сел на неудобное, маленькое для него кресло и задумался.

И не получилось. Шевельнулось в нём что-то от графа прежнего. Исконно – посконное. Конезаводчик же. Решил сходить посмотреть, как там его конезавод поживает. Все три «фризы» уже должны были жеребят принести. А как породу назвать – Витгенштейновский рысак. Фу-Фу. Никто не купит. Нужно чего покороче и броское эдакое. Ладно, как тётечка одна сказала: «Я подумаю над этим завтра».

Событие двадцать первое

Когда умрёт последний конь – мир рухнет, потому что самые лучшие люди – это кони.

В.Шукшин

– Mon amour je suis allé à l'écurie! (Любовь моя я пошёл на конюшню) – на автомате прочирикал Пётр Христианович проходя мимо орущей бани импровизированной. Потом вернулся и ещё раз чмокнул «жену» в ухо.

Вышел из дома и опешил. Брехт ничего такого делать не хотел, тем более говорить этот бред на французском языке. Остались в нём частички Витгенштейна и теперь так сказать на своей территории стараются завладеть его новым телом. И чего. Бороться? Так, может, это помощь наоборот? Посмотреть надо. Пока ничего плохого не произошло.

В конюшню же шёл, вот и скатертью дорога. Идти далеко не пришлось. Вообще, подсобное хозяйство выстроено эдаким каре. За домом обнаружилось два строения стоящих поперёк, но к дому не примыкающие. В одном и были размещены лошадки. Облака – белогривые лошадки. Тьфу. Фризы же. Облака – черногривые лошадки. Нет. Не пелось. Вот, в правую сторону от дворца и находилась конюшня. И запах соответствующий и игогоконье слышится.

Со свету – темновато в конюшне. А нет – в конном заводе. Прямо у входа стояли два конюха, старый и новый и мерились пиписьками. В прямом смысле этого слова. Стояли, высунув свои органы и орошали столб с разных сторон. О времена! О нравы! (O tempora! O mores!). Цицерон прав был.

– Устроили новых жильцов, хватило места? – решил не дожидаться конца журчания Пётр Христианович.

Конюхи вздрогнули и не туда направили … Бог им судья.

– Так точно, Ваше сиятельство, первым пришёл в себя цыганистый конюх. – Жеребят пришли посмотреть?

– Догадайся с трёх раз. – Решил граф пошутить.

Не получилось. Тихон стал голову чёрную карябать грязными и мокрыми теперь пальцами. Мысли выскребать.

– На Араба посмотреть? – наконец просиял он.

– Тихон, твою налево, не тупи. Всё, давай показывай, и как новеньких устроили, и как Араб поживает, и на жеребят полюбуемся.

– Не гадать больше? – всерьёз спрашивает или сам прикалывается.

– Отставить гадания. Не святки же.

– Ваша правда, Ваша сиятельство, Васильевский вечер только послезавтра.

Ц. Что такое Васильевский вечер? Не спрашивать же. Вообще какое главное правило попаданца? Меньше говорить и больше слушать – целее будешь.

Фризки были великолепны. Тот первый Брехт из будущего и то залюбовался, что уж говорить о немецком крестьянине и немецком же графе. Они для фризов даже чуть великоваты, может, были где-то под метр шестьдесят в холке. Длиннющий и пушистый чёрный хвост, такая же густая и длинная грива и не малейшей потери цвета на всей шкуре, даже допускающихся звёзд на лбу и то не было. Граф купил каждую кобылу за полторы тысячи рублей. То есть, деревню мог бы средненькую купить на эти деньги, но вот не пожалел. И Брехт, сейчас смотря на эту красоту, графа понимал. Из глубин памяти, чьей вот только, всплыло название для этого ответвления от породы фризов – «Барокко». Не просто фризы, а первоначальные выведенные рыцарские кони. Красота. Правда – «Чёрное золото Нидерландов». А вон и жеребята в отдельном загоне, все три. И Араб напротив. Араб, конечно, не чистокровка (чистокровец), вообще, непонятно каких кровей, но именно он подвиг графа Витгенштейна на занятие конезаводчеством. Это было приданное жены и досталось, можно сказать, даром. Да и ладно бы. Но … Араб тоже был чёрным, как ночь – вороным жеребцом. Тогда-то Пётр Христианович и подумал о вороных фризах. Почти все деньги, что остались от продажи батюшкиного имения после уплаты долгов, сюда ушли. И вот, полтора года спустя, у него есть три вороных жеребёнка. Что уж вырастет, пока не известно. Но цвет-то уж точно не поменяют. Араб чуть повыше фризов и ноги потоньше, особенно передние, но грудь тоже мощная. Подождём.

– Молодец Тихон. Не подвёл. Рубль тебе жалую с царского плеча.

– С царского плеча?

– Ну, сама Матушка Государыня на них в карты играла. Сто раз в руках этот рубль держала.

– Да разве можно мне такую ценность, – бухнулся в ноги цыганистый Тихон.

– Нужно. Ладно. Тут всё в порядке, показывай, как новичков устроили.