Глава 11
Четверг, 21 ноября 1974 года, вечер.
Первомайск, улица Дзержинского
В прихожке зазвонил телефон, и я прислушался: подойдет ли кто?
– Я возьму! – крикнула Настя. – Алё? Ага! Миша, это тебя!
Вздохнув, я покинул свое убежище.
– Кто?
– Света! Не моя, твоя.
– Она такая же моя, как… – проворчал я, забирая трубку. – Алло! Свет, ты?
– Я без костылей дошла! – похвастались на том конце провода.
– А если б шлепнулась? – заворчал я.
– Ну и ладно, ну и ладно! – пропела Светланка, будто подражая Маше. – Подумаешь! Встала бы. Я теперь могу… Миш, я так в школу хочу!
Я не выдержал и рассмеялся.
– Видишь, что надо пережить, чтобы желание учиться возникло!
– Да уж! А давай завтра, а? Я с тобой на автобусе доеду. Давай?
– Не спеши, Светочка, – покачал я головой, будто девушка могла меня видеть. – Мама твоя обо всем договорилась с директором?
– Да, да! – нетерпеливо откликнулась Шевелёва. – Контрольные я все посдавала, оценки за первую четверть мне выставили. Только…
– Только что?
Света вздохнула.
– Надо медкомиссию пройти…
– Во-от! Да я бы тебя хоть сейчас отвез, но без разрешения врачей… Сама понимаешь! Директор молодец, даже не ожидал от него – все гороно на уши поставил. Орал, говорят… «Ребенок хочет учиться! – кричал. – Так пусть учится! Он больше пережил, чем мы все, вместе взятые!»
– Да чего я там переживала… – смутилась девушка. – Ничего же не болело…
– Знаешь, душе бывает больней, чем телу.
– Знаю, знаю… – вздохнула Света. – Тогда в декабре только…
– Да тут осталось-то!
– Ага, целых две недели! А ты этот… бесконтактный массаж будешь еще делать?
– А надо? – улыбнулся я.
– Знаешь, я как-то привыкла… Мне потом так хорошо, так спокойно… И ночью крепко спится!
– Ладно, завтра в шесть. Годится?
– Ага! Ну, до завтра!
– Давай…
Я положил трубку и не сдержал улыбки. Привыкла она!
Пятница, 23 ноября 1974 года, вечер,
Первомайск, улица Ленина
Я не зря выбрал вечернее время для визита к Шевелёвым. Мать близняшек работала на заводе им. 25 октября, и сегодня у нее вторая смена. Так что дома будут лишь Маша со Светой.
Все-таки стеснялся я Надежды Романовны! Паршиво бывает, когда приходится утешать женщину, у которой горе, но сколько же переживаний, смущения и неловкости испытываешь при матери, ребенку которой суждено было остаться калекой на всю жизнь, а он скоро опять пойдет в школу…
Сказать нечего, мне очень, очень приятно, что я смог, что Света уже здорова. Слабость, неуверенная походка – это все пройдет со временем.
Вот с такими мыслями я и явился в гости.
Открыла мне Маша. Заулыбалась сразу, распахнула дверь пошире.
– Заходи, заходи, Мишенька! Светка тебя уже заждалась! Привыкла, говорит!
– Бороться надо с вредными привычками, – улыбнулся я, вешая куртку и разуваясь.
– С полезными, Миша, с полезными!
– Где мои разношенные?
Подцепив тапки, я сначала прошел в ванную, тщательно вымыл руки, вытер их насухо и лишь затем направился в спальню. Света лежала в обычной своей ночнушке, сияла, как обычно, и лишь румянец во все щеки отличал ее сегодняшнее настроение.
– Привет! – сказала она торопливо. – На животик?
– На него, – улыбнулся я.
Кряхтя, девушка перевернулась.
– Лечить уже не буду, – предупредил я, – ты вполне здорова, а слабость… Думаю, к Новому году все придет в норму. Так только, подпитаю…
– Ага…
Я опустил руки, легонько провел ладонями поверх поясницы, чувствуя, как вдруг напряглись стройные «лапы». Вот тут-то меня и посетило первое подозрение. А Светка ли это вообще? Да, у Светланки ноги были худее, но мышечный тонус у нее восстановился еще на той неделе. Трудно распознать, чьи это ноги – близнецы же. Но! Светлана всегда лежала расслабленно, ей попросту тяжело было напрягать мышцы. А мы сейчас проверим! Старательно «зярядив» ноги девушки, я скомандовал:
– На спинку!
Света без разговоров переворачивалась, улыбаясь при этом смущенно, но не по причине стыдливости – она стеснялась своей «худобы». А вот Лжесвете такое было непривычно.
Она легла на спину. Глаза же в панике бегали и скакали, избегая встречи с моим взглядом.
Я наклонился и ласково сказал:
– Ма-аша…
Девушка зажмурилась и жалобно заныла:
– Я больше не буду! Мне только хотелось попробовать…
– Попробовала? – улыбнулся я.
– Ага… Мне так сты-ыдно!
Маша снова покраснела, глазки потупила – и вздохнула покаянно.
– Идите чай пить! – позвала Света. – Хватит уже…
– Миша, ты не обиделся? – шепотом спросила Маша.
– Нет.
– Совсем-совсем?
– Совсем-совсем. Пошли, пока Светка весь чай не выпила!
– Пошли! – радостно вскочила Маша.
Я проводил ее на кухню – девушка выступала в Светкиной ночнушке, словно в длинном платье, только вместо туфель на шпильке она обула тапки.
Света успела накрыть стол, выставив бутерброды, баранки, остаток вафельного торта, а посередине пыхтела фамильная ценность – электросамовар.
– Зря ты ее простил, – улыбнулась Светлана.
– А сама-то… – буркнула Маша.
– Я тоже виновата… – вздохнула сестра.
– Ой, да ни в чем вы не виноваты! – отмахнулся я. – По-русски это называется «озорство», тут даже прощать нечего! – И ухмыльнулся: – Отшлепать разве что обеих!
Близняшки мило покраснели, и тут в прихожей задренчал звонок, давая повод снять смущение.
– Я открою! – подхватилась Света.
Вставала она медленно, с легким напряжением, да и шагала неторопливо, экономя силы, но заметить в девчонке недавнюю инвалидку не получалось. Я гордо улыбнулся.
Щелкнул замок, и прихожка огласилась звонким голоском Инны:
– Привет, Машечка!
– Привет, – следующий в очереди голос тоже был девичьим, нежным, но уже и грудным. Что, и Рита здесь?
– Привет! – бодро поздоровался Дюша.
– Привет! – это уже фальцет Изи.
Все в сборе!
– Ой! – спохватилась Маша. – Я же в одной ночнушке!
Среагировал тут же:
– Жди!
Метнувшись в спальню, я подхватил халатик и вернулся обратно, натянуто улыбаясь гостям. Рита, увидев халат, сразу догадалась, в чем дело, и бесцеремонно придержала Изю, норовившего попасть на кухню первым. Динавицер затрепыхался, но вырываться не стал – его за шиворот держала сама Сулима!
Скользнув бочком в полуоткрытую дверь кухни, я распахнул халат. Маша радостно улыбнулась и мигом облачилась. Села, затягивая пояс, сразу принимая вид королевы, соизволившей дать аудиенцию. Рита заглянула и позвала всех за собой. Секунду спустя кухня была полна, и все наперебой поздравляли Машу с выздоровлением.
Девушка улыбалась, кивала, потом глянула на меня и сказала:
– Вообще-то я Маша.
Все смолкли, обернулись к Свете, а Дюха растерянно вымолвил:
– Ух, ты…
Светлана была счастлива – розыгрыш удался. Пусть слабость, пусть! Все равно она ходит сама, своими ногами, и уже не так важно, что они ровные, главное – здоровые!
– А давайте выпьем! – бухнула она. – Чаю!
Все засмеялись, стали рассаживаться за столом. Стульев на всех не хватило, и Андрей с Изей притащили из зала табуретки. Светка раскраснелась, глаза ее сияли – она цедила всем кипяток в кружки и чашки, а Маша щедро подливала заварки.
– Кому еще? Кому еще?
– А сахар где?
– Ты же с тортом! У тебя ничего не слипнется?
– Не-е, я закаленный!
– Ложечку дай!
– А ты пальцем…
– Ага! Чего б ты еще придумала!
– Изя! Дай вон тот подстаканник, а то у меня стакан горячий.
– Всем налили?
– Всем!
– И мне!
Света поднялась, почти не опираясь на стол, и подняла свою чашку с чаем. Она была торжественна… Я вздохнул.
– Я хочу выпить за нашего Мишу, – сказала девушка. – Если бы не он, я так бы и валялась, как сломанная кукла. За тебя, Мишенька!
Света вышла из-за стола, пробралась ко мне и поцеловала, мило краснея. Маша тотчас же последовала примеру сестры. Рита, сидевшая рядом со мной, чмокнула меня в левую щеку.
– И я! И я! – подскочила Инна. Обойдя Дюху, она подобралась ко мне со спины и дотянулась губами до правой щеки.
– Спасибо, девчонки, – улыбнулся я, боясь, что присущая мне сентиментальность даст о себе знать. В самом деле, я был тронут – сейчас текло время, когда девочки еще не мечтали стать путанами. Стояла пора искренности.
И тут опять звонок.
– Это, наверное, Альбинка! – обрадовалась Инна.
– Пошли открывать! – сказал я.
Мы промаршировали в прихожую, хихикая (наверное, чая перепили), и открыли дверь. На пороге стояли Аля Ефимова, Зина Тимофеева, Паха Почтарь и Жека Зенков.
– Я угадала, я угадала! – захлопала в ладоши Инна.
– Ой, здрасте! – заулыбалась Альбина.
– Вы нас не ждали, – радостно проговорила Зина, – а мы приперлись!
– Зиночка, не ждал, но рад! – честно признался я.
Гости повалили в дверь, но Зенкова я придержал.
– Жека, воды полно, заварка есть, но «девочки хочут немножечко кушать», как Циля Наумовна выражается. Будь другом, сбегай в гастроном!
– А-а…
– А как же! – последовал мой внятный ответ на невнятный вопрос. Я вытащил из кармана десятку и протянул Зенкову. – Купи пирожных, шоколадных и бисквитных, штук двадцать! Утащишь?
– Чтобы я, да не утащил пирожные? – хмыкнул Женька. – Может, чего поосновательней?
– Колбаски, если будет, и батон. В общем, сам смотри. Бери на все!
– Я мигом!
Вернувшись на кухню, я окунулся в радостный гвалт. Вот за это я и любил свой класс – дружные мы были.
«Дурак! Не были, а есть!» – поправился я тут же.
Зенков вернулся очень скоро, волоча целый ящик съестного – два кольца колбасы, два батона, пяток сырков, целую коробку пирожных, конфеты «Эльбрус» и батончики «Шоколадные», не познавшие привкус сои, и даже пачку чая – того самого, за нумером тридцать шесть.
– Представляешь? – сказал Жека, отпыхиваясь. – У них даже чай был! Видно, вечером выкинули, а никто и не знал!
– А чего не две взял?
– А это последняя!
– Все равно, командование выносит благодарность.
– Служу Советскому Союзу!
– Заноси!
– Есть!
«Деда Мороза с подарками» встретили восторженными криками, и девчонки тут же погнали мужской пол из кухни.
– Да ладно, ладно! Уходим!
– Думаешь, они бутерброды будут готовить? – поделился со мной Дюха подозрениями. – Как же! Шушукаются небось, обсуждают. По-моему, так. А кого им еще обсуждать, кроме нас? По-моему, так и никак иначе!
– Ты как Винни-Пух заговорил! – рассмеялся Павел.
– Заговоришь тут… Есть-то хочется!
Жека, неплохо соображавший в радиоделе, подошел ко мне, как к своему, и поинтересовался:
– Как у тебя с машиной?
– Пашет как зверь.
– Покажешь?
– Не вопрос.
Тут из кухни выглянула Рита, обвела сильную половину таким взглядом, что парни мигом находили себе срочные занятия, и сказала:
– Кушать подано. Садитесь жрать, пожалуйста!
– О-о-о! – застонал голодный люд и повалил на кухню.
«Спасибо, Наташка! – возблагодарил я своих „ангелиц“. – Спасибо, Ленка! Что бы я без вас делал? Протух бы уже, наверное, в своей отдельной двухкомнатной. А тут, как на тех „крылатых качелях“ – только радость впереди!»
– Мы же тут не поместимся, – забеспокоился Паха.
– А тут все со своими табуретками приходят, – хладнокровно сказала Рита.
– А давайте а-ля фуршет! – предложила Инна.
– Это как? – не догнал Изя.
– Стоя!
– И каждый со своей тарелочкой! – уточнила Маша.
– И чашкой!
– И стаканом!
– А кому не хватит посуды, кладет в рот заварку и пьет из самовара…
– Вот садюга!
Я выхватил свою чашку, а Света положила мне полное блюдце – и бутербродов, и пирожных.
– Светочка, я тогда или лопну, или стану толстым и некрасивым!
– Не станешь! – заулыбалась Шевелёва.
Рита, прижавшись к моей спине, жарко зашептала в ухо:
– У тебя не получится быть некрасивым!
– Вот договоришься! – постращал я ее. – Засмущаешь человека до потери пульса!
– А за что пьем? – выкрикнул Жека.
– За Свету! – тут же сориентировался я. – Ей скоро в школу!
– Ура-а! Да здравствует Светка!
И в кухне, и в прихожей, и в зале дружно захрустели да захлюпали. Разговоры шли веселые, да и кто живет мыслями в шестнадцать лет, когда хватает ощущений?
Через час, основательно подкрепившись и даже оставив угощение на долю «тети Нади», класс стал расходиться. Ну, как расходиться…
Мы всей толпой вывалились из подъезда и потопали под собственный аккомпанемент. По дороге наши сплоченные ряды таяли – группа одноклассников побежала на остановку, куда как раз подкатывал «Икарус», а остальные, громко прощаясь, «отрывались от коллектива» поодиночке, спеша домой.
До Дзержинского дошли лишь двое, я и Рита. Девушка держала меня под руку, то прижимаясь, то отстраняясь. Рита напевала несложный мотивчик или молчала, но это было то молчание, когда слова излишни.
– А Кольку в армию забрали, – негромко сообщила Сулима.
– Попрощался хоть?
– Заходил. Стаскивает шапочку, а голова уже бритая. Сказал, что в десант попал.
– ВДВ – это здорово. Не зря два года проживет.
– Наверное…
Помолчав, Рита заглянула мне в лицо, улыбаясь немного по-хулигански.
– А Маша мне все рассказала! – проговорила она со значением.
– Что рассказала? – уточнил я самым невинным голосом. – Как я ей халат притащил перед вашим визитом?
– Как ты ей попу гладил!
– Хорошая попа, круглая, – ухмыльнулся я, – тугая, как мячик… Ай!
Ритка больно ущипнула меня за мягкое место.
– Ты чё щипаешься?!
– А нечего тут! – устроила мне сцену Сулима. – Ты зачем Машку щупал? Хитрая, главное, такая!
– Да откуда ж я знал, что это Маша была? Они ж одинаковые! – попытался я найти оправдания. – И не щупал я ничего, это ж бесконтактный массаж! Хочешь, тебе сделаю?
– Дурак! – Рита убрала свою руку и отдалилась, хотя продолжала шагать рядом.
– Ты на меня обиделась? – огорчился я. – Ну, прости! Я вовсе не хотел тебя задеть, честное слово.
– Я знаю… – Сулима снова взяла меня под руку и проговорила негромко: – Мне и так с тобой хорошо, без массажей… Ой, а мы уже пришли!
Я взял ее за руку и пальцами погладил ладонь.
– Хороший ты человечек, Рита… – сказал. – Иногда заставляешь меня краснеть из-за своей откровенности, а порой, наоборот, поражаешь неиспорченностью. И тогда уже я краснею, стыдясь самого себя… Ну, и тех видений, которые ты во мне будишь, иногда не желая того.
Девушка опустила глаза – было темно, но фонари у подъезда Ритиного дома давали достаточно света.
– А мне порой кажется, – сказала Рита, – что это совсем не ты, а кто-то другой…
– Страшный? – криво усмехнулся я.
– Умный, – ласково улыбнулась девушка, поглаживая меня по рукаву, – красивый, добрый…
Она обняла меня и поцеловала. Нежно, без налета чувственности.
– Пока…
– Пока.
Постояв немного, я пошагал домой. Небо было ясное, самые яркие звезды мерцали в вышине. Ветерок доносил запах снега.
«Позабыто все на свете, сердце замерло у груди… – пел я про себя, а музыка словно шла из памяти. – Только небо, только ветер, только счастье впереди!..» А ведь и правда…
Пятница, 14 декабря 1974 года, утро
Первомайск, улица Ленина
Я прекрасно осознавал, что на меня идет вежливая охота, что слежка, «наружка», но продолжал жить, как раньше. Не передвигался короткими перебежками, дворами и задами и бессонницей не маялся. Первые дни – да, и волнение мучило, и тревоги со страхами, но злость тоже никуда не делась. Чего ради я стану бояться и прятаться? Совесть моя чиста, мое дело правое.
И пошло оно все к черту!
Вот и сейчас я не высматривал «Волги» с антеннами или таинственные фургоны, направляя «Иж» к знакомой пятиэтажке. Сестры Шевелёвы поджидали на тротуаре, вместе со своей мамой.
– Сюда, дядь Игорь. Я щас!
– Да не торопись, – добродушно проворчал водила – доктор технаук.
Я вылез и громко спросил:
– Готовы? Здрасте, тёть Надь!
– Здравствуй, Мишенька! Вот, провожаю…
– Все будет в полном порядке! – бодро сказал я. – Сестрички, садимся!
Маша со Светой быстренько полезли на заднее сиденье. Я оглянулся, поглядел на их довольные личики и сказал:
– Поехали!
К школе мы подкатили без опоздания. Остановились там, где стояли «Жигули» директора и «ЛуАЗ» учителя труда.
– Ну, ни пуха ни пера! – пожелал Игорь Аркадьевич.
– К черту! – дуэтом ответили близняшки.
Выйдя, я отворил дверцу и помог выйти Свете. Девушка то бледнела, то розовела от волнения.
– Как медкомиссия? – спросил я ее обычным голосом, лишь бы отвлечь и успокоить. – Долго приставали?
– Да нет, – слабо улыбнулась Светлана. – Анализы брали, рентген делали, всю обстукали… Я тебя не выдала! – поспешно сказала она.
– Спасибо, – оценил я и подал руку. – Пошли, звонок скоро.
Я шагал слева от Светы, а Маша пристроилась справа. Никому я не звонил, не предупреждал, все в классе знали, что сегодня в школу придут обе Шевелёвы. Очень хотелось, чтобы ребята и девчата встретили Светланку, но это должно было выглядеть естественно – любой наигрыш Света вычислит, чувствительность у нее приобретенная.
До самых дверей школы я замечал лишь малолеток, носившихся по двору и штурмовавших кучи снега, которые старшеклассники нагребли на днях. Я покосился на Машу – лицо девушки понемногу вытягивалось, а уголки губ начинали вздрагивать.
Войдя в гулкое фойе, облегченно выдохнул – весь класс собрался здесь. Парни и девушки выстроились в несколько рядов, и едва Света переступила металлический порог, они грянули хором:
– Привет!
– Здравствуйте… – негромко, робко даже сказала девушка.
Одноклассники громко, радостно засмеялись, и всё разом смешалось – девчонки окружили нас со Светой, а парни крутились на заднем плане. Циля Наумовна стояла неподалеку, смахивая слезу умиления. Даже повариха с буфетчицей вышли, чтобы похлопать – за ними тянулся ароматный шлейф опары.
– Все, – улыбнулся я, отпуская руку Светы, – ты здорова!
– Как корова! – расплылась девушка.
Грянул звонок, и мой 9 «А» строем зашагал на урок. Я любил такие моменты, когда уже не вчуже наблюдал за товарищами по учебе, а чувствовал себя одним из них. У меня не получалось стать школьником в душе, я мог только притворяться – опыт прожитых лет давил пузыри фантазий.
С другой стороны, мое положение вполне меня устраивало – я был свободен от отроческих комплексов, от незнания и максимализма и в то же время пользовался всеми благами юности.
Красота!
Ворвавшись в класс, мы наполнили его гомоном. Энергетика! Пройдя к своей парте, я увидел, что больше не сижу один – слева разместилась Инна Дворская.
– А что делать, Миша? – развела она руками. – Они снова вместе, я третья лишняя! Не выгонишь?
– Оставайся, – мягко сказал я.
Сияющие близняшки прошли и сели на свои места. И даже появление сухой, бесцветной и жутко придирчивой Нины Константиновны, преподававшей математику, не убавило положительного заряда.
– Здравствуйте, дети, – сказала математичка. Оглядев класс, заметила Свету. Поправила очки и – о, чудо! – улыбнулась. – У нас новенькая… старенькая? Добро пожаловать, Светлана!
И многие в классе простили Нине Константиновне ее жесткость и черствость.
Понедельник, 24 декабря 1974 года, вечер,
США, штат Вирджиния, Лэнгли
Дэвид Келли числился как «чиф оф стейшн»[45] в Москве. Попросту говоря, был резидентом ЦРУ под прикрытием атташе американского посольства. Навык разведчика он наработал изрядный, возглавляя «станции» США в целом ряде стран, хотя и не тех, что входят в первую десятку по влиянию в мире. Последний успех перепал Дэвиду в Катманду, где он завербовал Леонида Полищука (кличка «Уэй»).
Возможно, именно поэтому Келли и перевели в Москву, на «Чайковку»[46], как человека, хоть что-то смыслящего в загадочной русской душе.
Работать в Советской России было архисложно и опасно, всемогущий КГБ не давал расслабиться цэрэушникам ни на час, любой выезд из посольства был шагом в неизвестность.
И вызов в Вашингтон под самое Рождество Дэвид воспринял как подарок судьбы. Пусть он покинет заснеженную Москву всего на полторы недели, даже и за это короткое время можно успеть отогреться, отоспаться, отпраздновать Рождество со всем старанием!
Телефонный звонок вырвал его из страны грез на самом замечательном месте – Келли наряжал рождественскую елку в своем доме, симпатичном особнячке в Арлингтоне. Увы, офицер связи был категоричен – «мистера Келли» хотел видеть сам Колби[47]. Срочно.
Проклиная все на свете, Дэвид спустился в гараж и выехал на ночь глядя. В принципе, он все успеет, отсюда до Лэнгли всего девять миль. Вернется и завершит наряд елочки…
Промчавшись по автостраде им. Джорджа Вашингтона, Келли свернул на двухрядное шоссе и вскоре подъехал к пропускному пункту. Офицер на входе знал Дэвида в лицо, но все равно вперился взглядом в жетон-пропуск и лишь потом козырнул.
– Проезжайте, мистер Келли.
Дэвид сухо кивнул и выехал на обширнейшую стоянку, припарковав свой «Эльдорадо», самую скромную модель «Каддилака». Шагая к «цитадели демократии», он вдыхал сырую прель виргинских лесов и вспоминал Москву. Сейчас там наверняка мороз и снег, пахнет хвоей и мандаринами…
Семиэтажное здание из бетона, мрамора и стекла – замок «рыцарей плаща и кинжала» – не хранило тишину в поздний час. Жизнь здесь не замирала никогда. Минет ночь, и в четыре-пять утра аналитики состряпают ежедневный отчет для президента – этакие утренние новости на шести-восьми страницах, за каждую из которых лили кровь многих людей на всех широтах, совали взятки, похищали, пытали, предавали…
Келли поморщился. Любые рассуждения о нравственности в шпионской работе отдавали дешевой достоевщиной. Какая разница, сколькими жизнями оплачены секретные сведения? Главное, чтобы поменьше гробов покрывалось звездно-полосатым флагом, а числом пристреленных в джунглях Африки или забитых до смерти в трущобах Карачи Дэвид никогда не интересовался.
Раскланиваясь с редкими знакомыми, Келли поднялся на седьмой этаж и был допущен в кабинет директора. Днем отсюда открывался вид на живописную долину Потомака, а темнота сужала видимый мир, ограничивая его корпусами штаб-квартиры ЦРУ. Келли подобрался, оглядывая кабинет.
Уильям Колби устроился, присев на краешек большого письменного стола – одной ногой он упирался в ковер, а другой эдак легкомысленно помахивал. Хороший костюм с Олд-Бонд-стрит и модные очки придавали директору образ профессора. Впрочем, интеллигентность в самом деле была присуща Колби. Вот так глянешь на него в первый раз и примешь за обычного, законопослушного клерка, чиновника среднего звена, а ведь Уильям и в Европе отметился под конец Второй мировой, и в Корее засветился, а во Вьетнаме и вовсе лично измарался, когда ЦРУ развернуло операцию «Феникс» – много тысяч туземцев полегло тогда за недостаток лояльности.
Чуть сутулясь и понимающе кивая, Колби слушал своего гостя, занявшего удобное кресло. В госте чувствовалась еврейская кровь, а еще он смахивал на манекен в дорогом магазине – моложавое гладкое лицо, щеки выбриты до блеска, стрелки на брюках отутюжены до остроты, рубашка белее первого снега, в лакированные туфли смотреться можно.
– Вызывали, мистер Колби?
Директор живо соскочил со стола и пожал руку Келли:
– Привет, Дэвид! Извини, что оторвал от важных дел, но у нас тут тоже… дела! Знакомься – Илан Шарет, сотрудник посольства Израиля и наш большой друг. Илан – это Дэвид Келли, я рассказывал вам о нем.
– Рад сделать знакомство, мистер Келли, – дежурно улыбнулся Шарет, не покидая кресла. – Боюсь, вы могли меня принять за одного из ваших платных информаторов, поэтому хочу уточнить: я действительно, время от времени, оказываю помощь американским коллегам, но исключительно бескорыстно. Противодействие Советскому Союзу – наша общая цель, но Штатам куда легче достичь ее.
Колби указал Дэвиду на кресло, Келли кивнул и погрузился в скрипнувшую мякоть.
– Боюсь, мистер Шарет, что противодействие Советской России – не лучшая цель, – проворчал Дэвид. Этот лощеный и напыщенный иудей раздражал его. Возможно, потому, что именно он стал помехой накануне Рождества. – Шалопаи-газетчики так много врут о русских, что мы тратим даром миллиарды на защиту от них.
– Не обращайте внимания, Илан, – с легкой улыбкой сказал Колби. Прислонясь худой задницей к столу, он скрестил ноги и сложил руки на груди. – Дэвид любит изображать из себя жертву коммунистической пропаганды. Но к делу. Мистер Шарет сообщил мне весьма занятную новость, тебе тоже стоит его выслушать. Илан…
Израильтянин кивнул, быстро сделал два глотка из стакана с остуженной «Маунтин Вэлли» и начал:
– Еще в августе наш Моссад провел одну операцию в СССР, а именно в Одессе. Вдаваться в подробности не буду. Надо сказать, что моссадовцы, как правило, не охотятся за всякими техническими и военными секретами, а просто сманивают в Израиль русских инженеров и технологов. Но бывают и исключения. Одесская операция преследовала цель создать в СССР сеть добровольных помощников, через которых к нам начали бы поступать сведения по части высоких технологий и прочего. Как оказалось, КГБ знал о наших намерениях и уготовил Моссаду полный провал. Но суть не в этом…
Келли поморщился. Если к сути дела сказанное не относилось, то зачем вообще было болтать?
– Руководил операцией Рехавам Алон, известный в узких кругах аналитик, в прошлом лихой подполковник спецчастей, – продолжил Шарет. – Алон уже стар, и надо же было такому случиться – как раз во время операции в Бугаёвке – это одесское предместье – его настиг инфаркт… – Илан поведал цэрэушникам о бугаёвских событиях и снова сделал добрый глоток минералки. – Та история имела продолжение в октябре – Алон тайно встретился со своим спасителем в городе Пер-во-майс-ке. Ужасный язык… Директор Моссада послал по его следам группу спецназа, чтобы захватить Миху. Надо сказать, что Рехавам Алон к тому же известный раввин, то есть учитель веры, и Миху он воспринял как нового мессию. Дескать, тот и людей способен исцелить, и знает то, что доступно очень и очень малой группе людей. Я не буду раскрывать военные тайны ЦАХАЛ, скажу лишь, что Миха назвал точное число ядерных боезарядов, которыми обладает Израиль, кое-какие характеристики ракет «Иерихон-1», а также продукцию сверхрежимных заводов в Димоне.
Колби присвистнул.
– Да, господа, Михе известно то, за чем безуспешно охотится ваше РУМО![48] – с непонятным хвастовством сказал Шарет. – Именно поэтому директор Моссада и решил похитить Миху и перетащить его в Израиль. К сожалению, операция сорвалась – КГБ сработал на опережение. Всю опергруппу и Алона задержали и переправили в Москву, а вот Миха ушел. Но перед этим он сообщил еще одну информацию, знать которую не мог вообще никто: он четко указал, что на досрочных выборах в Палату общин Великобритании 10 октября победят лейбористы, и назвал точное число мест, которые они займут.
– И когда он сказал это? – заинтересовался Келли.
– За четыре дня до выборов.
– Пророк, значит? – усмехнулся Дэвид. – Новый Христос? Исцеляет страждущих, знает будущее…
– Вот вам, Дэвид, и карты в руки, – подхватил Колби. – Когда вы возвращаетесь в Москву?
– Четвертого января, – насупился Келли.
– Отлично! Займетесь Михой с пятого числа. Мы должны выяснить, кто он – очередной лжепророк или реальный источник ценнейшей информации. Меня, как и моего коллегу, господина Хофи, не слишком интересуют случаи исцеления, хотя это и служит косвенным подтверждением, скажем так, не совсем обычных способностей объекта. Но если Миха действительно ясновидец, или предиктор, или как это еще называется, то я хочу, чтобы он находился у меня под рукой, желательно в хорошо охраняемом месте.
– Это задание? – озаботился Келли.
– Да, Дэвид, – твердо сказал директор ЦРУ, – это задание.
– Хорошо, мистер Колби, – поднялся Келли, – мы выполним и это.
– Счастливого Рождества, Дэвид! – белозубо улыбнулся директор, и раздражение Келли достигло пика.
Он покинул кабинет, не утолив желания запустить чем-нибудь в эту интеллигентную морду. Кипя от злости, отпуская отборную нецензурщину, Келли спустился вниз, энергично прошагал к паркингу, уселся за руль и с наслаждением грохнул дверцей.
Вечер того же дня,
Москва, площадь Дзержинского
– С наступающим, Юрий Владимирович!
– И вас, Григорий Федорович. Судя по вашему тону, есть успехи?
– Да, Юрий Владимирович!
– Слушаю.
Андропов медленно откинулся на спинку кресла и положил руки на подлокотники. Пальцы правой руки нетерпеливо выбивали дробь.
– Мы обнаружили двух человек, необъяснимым образом исцелившихся этой осенью. Причем оба проживают в Первомайске.
– Ага! – довольно кивнул председатель КГБ. – Еще один аргумент в пользу того, что Миха – первомаец. Я ничего не перепутал, Алон именно так именовал «Хилера»?
– Да, Юрий Владимирович, именно так, но тут два варианта. Либо это еврейское имя «Миха», что означает «Подобный Господу», либо сокращение от имени Михаил, принятое в молодежной среде.
– Ясно. Так что там с исцелениями? Только в деталях, пожалуйста.
– Да, Юрий Владимирович. Один из исцеленных – Давид Моисеевич Кацман, тысяча девятьсот шестого года рождения. Член ВКП(б) с тысяча девятьсот тридцать девятого года. Воевал на Центральном фронте. После ранения поступил в вуз, сотрудничал с академиком Лебедевым, с тысяча девятьсот пятьдесят седьмого года работал в лаборатории вычислительной математики и техники Института математики АН УССР – это тот институт, что после стал Институтом кибернетики. Сейчас на пенсии. Около десяти лет мается… хм… болеет подагрой, что вызвало интоксикацию и болезнь почек…
«Мой диагноз! – похолодел Андропов. – Моя хворь, мой приговор…»
– Последний приступ наблюдался в начале октября, – продолжал начальник ВГУ, – тогда Кацмана на неделю уложили в больницу, чтобы «прокапать» и хотя бы облегчить болезненное состояние. С той поры Давид Моисеевич не обращался в поликлинику и «скорую», как бывало раньше, не вызывал. А в ноябре Кацману нужно было проходить ВТЭК, и вот там произошло то, что драматурги зовут немой сценой. Давид Моисеевич заявил, что лечился методом иглоукалывания, занимался йогой, принимал травяные настои – и полностью излечился. Врачи были вынуждены этот факт подтвердить – никаких следов подагры, кроме слегка опухших суставов! Ни отложений, ни избытка мочевой кислоты в крови – ничего! Вот тут запись эксперта. Цитирую: «Избавиться от подагры полностью невозможно, вне зависимости от возраста пациента или стадии запущенности самой патологии. В основу развития недуга заложен генетический фактор, что объясняет поражение тканей почек уже на начальном этапе, когда в крови фиксируют повышенное количество мочевой кислоты. Именно поэтому ни один метод не позволит навсегда устранить сбой в организме». Вот так! А у Кацмана этот самый сбой устранен!
– Замечательно… – медленно проговорил Андропов. – Просто превосходно… Контакты Кацмана с Михой установлены?
– Пока нет, Юрий Владимирович, – виновато сказал Григоренко, – но группа работает.
– Продолжайте в том же духе, – кивнул председатель КГБ. – Та-ак… Хм. Все, как в той детской игре, еще не «горячо, горячо!», но уже «теплее». А кто второй?
– Вторая, Юрий Владимирович. – Начальник ВГУ полистал бумаги в папке. – Светлана Алексеевна Шевелёва, тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года рождения. Проживает там же, в Первомайске. В мае этого года попала в автокатастрофу, где случилось защемление нервов спинного мозга, из-за чего девушке парализовало всю нижнюю часть тела. Раз в месяц или реже Светлану посещала фельдшер, обучая сестру и мать Светы лечебному массажу и уходу за девушкой, поскольку при этом… м-м… парапарезе человек не может контролировать ни дефекацию, ни мочеиспускание.
– Бедная девочка… – проворчал Андропов.
– Да уж! – поддакнул Григоренко. – В шестнадцать-то лет! Правда, Света не сдавалась – закончила восемь классов, а затем выполняла все домашние задания и контрольные работы. И что же? В начале декабря Шевелёва получила разрешение продолжить учебу! Был большой переполох в гороно, но директор школы отстоял свою ученицу. Разумеется, потребовалась медицинская комиссия. Она-то и подтвердила необыкновенное – Светлана полностью восстановилась, сама ходит, и так далее. Эксперты и в этом случае выразили особые мнения. Дескать, такое невозможно! Прозвучали даже обвинения в подлоге – не было, мол, никакого передавливания нервов! Но рентгеновские снимки это зафиксировали, так что… Интересно, что Света свое исцеление объясняет похожим образом, чуть ли не вторя Кацману – иглоукалывание, лечебный массаж, народные средства…
– Понятно, Григорий Федорович. Думаю, вы напали на след! Действуйте. Я очень надеюсь, что мы с этим Михой увидимся в новом году. И вот что… – Андропов потер щеку, из-за чего рот его вяло скривился. – Будьте предельно осторожны! Миха – не враг нам, скорее он союзник – вспомните случай с Исаевой.
– Да, конечно, Юрий Владимирович.
– И еще… Как там Моссад? Вертится еще по Первомайску?
– Вертится, – нахмурился Григоренко. – Дважды фиксировали, но те уходили. Людей маловато, Юрий Владимирович. Нам бы хоть малую группу от «семерки»…
– Берите, я распоряжусь. Ну, успеха нам!
Григоренко покинул кабинет, а председатель КГБ поднялся и прошел к окну. Что он там видел, осталось тайной, но губы Андропова то и дело изламывала улыбка.
Понедельник, 31 декабря 1974 года, вечер,
Первомайск, улица Дзержинского
Часы показывали шесть вечера, когда я вернулся домой, а за окнами уже чернела ночь. Никаких дурацких каникул никому не светило, кроме школьников, да и сегодня был обычный рабочий день. Праздник, отмеченный красным в календаре, наступит завтра, то есть в полночь, а второго – пожалте на работу!
Заглянув на кухню, я застал там одну лишь маму – повязав передник, она умудрялась готовить сразу оливье, селедку под шубой и жарить котлеты.
– Привет! – сказал я. – С наступающим!
Мама улыбнулась и подставила щеку. Я ее чмокнул и сказал:
– Присмотрю за котлетами. – Подняв крышку сковородки, осторожно перевернул подрумянившиеся, исходившие ароматным паром кулинарные изделия, после чего спросил: – А где все?
– Сбежали! – воскликнула мама. – Бросили меня одну! Папа куда-то поехал с Игорем, вроде как за мандаринами, а Настька с Иркой бегает и со Светкой…
Следующие полчаса мы молчали, сосредоточенно готовя угощения. Наконец котлеты прожарились как надо, я подлил чуть-чуть водички, чтобы те пропарились, и переключил конфорку на самый малый – пущай потомятся, им полезно.
Мама тоже управилась – красиво выложила салаты в тяжелые хрустальные приборы и присела на стул. Спохватившись, бросилась к буфету и достала четыре мандарина, которые в СССР почему-то поспевали аккурат к Новому году. Честно поделив цитрусовые, сказала заговорщицки:
– Угощайся, пока никого нет!
Я с удовольствием угостился, посматривая на маму. Она на самом деле красивая женщина, и даже роды не испортили ее фигуры. Помню прекрасно, как мы в прошлом году ездили в Ялту – мама в синем бикини не уступала молодым девчонкам.
– О чем задумалась? – мягко сказал я.
– Да так… – вздохнула мама, улыбнувшись слегка.
Подумав, стоит ли сейчас заговаривать о серьезном, я решил, что вполне.
– Мам, знаешь, что мне иногда кажется… – начал я осторожно. – Что ты не совсем довольна своей жизнью.
– Сына, кто же ей бывает доволен…
– Верно, – кивнул я, очищая второй мандарин. – Но если человеку не в радость то, как он живет, он пытается что-то поменять в своей жизни. И это правильно, а вот ты…
– А я? – Мама посмотрела на меня.
Я не отвел глаз. Сейчас я не маскировался под отрока-переростка, а говорил от себя, человека пожилого и бывалого, много-много раз обдумывавшего свое прошлое. Мама работала на сахарном заводе техником-технологом, но это отнюдь не было пределом ее желаний.
– Помню, – затянул я, – как ты однажды призналась, что мечтала поступить в Одесский универ и стать инженером-химиком. Ты очень этого хотела, но…
– А-а! – слабо отмахнулась мама. – Мечтала, да… Но тут все так закрутилось… Сначала ты родился, потом Настька…
– …И ты убедила себя, что долг превыше всего! Надо, дескать, не о себе думать, а о детках, о муже, хранить тепло домашнего очага и тому подобное. Ма-ам! Я не буду с тобой спорить, смысла нет – то время уже прошло, но тебе тридцать пять всего. Верней, скоро стукнет. Тебе сейчас даже на очное можно поступать, не то что на заочное!
– Ах, Миша… – опять вздохнула мама. – Думаешь, все так просто? Я, вон, техникум еле-еле закончила, по вечерам занималась! Конечно, тяжко бывает… Я же рано встаю. Вы все еще спите, а я на цыпочках прохожу на кухню и завариваю себе кофе. Сижу в одиночестве, цежу свой кофеек и думаю. Разные мысли в голову лезут, иногда очень невеселые. Неужто, думаешь, вот так вся жизнь и пройдет? В стирках, готовках, уборках? Сейчас-то хоть полегче стало, а раньше… Жуть! А что делать?
– Смотря когда, – улыбнулся я. – Сейчас – готовиться, а летом поступать.
– Да ну тебя! – засмеялась мама. – Папа твой, когда ложится, детектив читает перед сном или фантастику, а я с учебником химии лягу?
– А почему бы и нет?
Мама посмотрела на меня с некоторой растерянностью, беспомощностью даже.
– Ты это серьезно?
– Совершенно!
– Ох, Миша, Миша… – мамуля нервно-зябко потерла плечи. – А кормить вас кто будет? И… и вообще?
– Мам, не надо нас кормить, мы уже сами можем кушать, – заулыбался я. – А сварить чего или пожарить и я смогу, и Настя. Ты выдели себе хотя бы часа три вечером. Себе! Для себя! Учись или делай маникюр. Ты же красивая женщина, мам!
– Ты уже и в этом разбираешься? – улыбнулась мама, гладя меня по голове.
– Это у меня врожденное! Я же тоже не стою на месте – вон, послезавтра мне в Москву ехать!
– Ох, а я и забыла! – всполошилась родительница.
– Ма-ам! – успокоил я ее. – Все уже собрано, выглажено, документы, деньги, путевка – все на месте. Сяду и поеду, не волнуйся. И не отвлекайся! Я хочу многого добиться, но у меня есть еще одно сильное желание – чтобы ты перестала махать на себя рукой! Пожалуйста, не числи себя в тылу, а нас на передовой. Три часа в день, мамочка! С Настей я поговорю, она возьмет на себя часть твоих обязанностей. И я возьму, и папа!
Мама долго смотрела в темное окно, а потом неожиданно обняла меня, притянула к себе и шепнула:
– Ладно, я попробую!
Четверг, 3 января 1975 года,
Москва, ВДНХ
Длинный подзаголовок гласил: «31 декабря 1974 года – 25 августа 1975 года: в Москве в павильонах ВДНХ будет подведен итог второму этапу Всесоюзного смотра НТТМ, посвященного 50-летию присвоения комсомолу имени В. И. Ленина.
Бюро ЦК ВЛКСМ, главный комитет ВДНХ, президиум ВСНТО и президиум Центрального совета ВОИР приняли решение провести в 1971–1975 годах всесоюзный смотр научно-технического творчества молодежи.
Цель смотра – широко привлечь молодых рабочих, колхозников, инженеров и техников, студентов, учащихся ПТУ, воинов Советской Армии к решению задач, выдвинутых XXIV съездом КПСС по повышению эффективности общественного производства.
В первом полугодии 1975 года на ВДНХ будет работать Центральная выставка НТТМ. В период выставки будут проведены дни молодых новаторов, встречи с учеными и изобретателями, творческие дискуссии, посещение предприятий и институтов. Выделяется 10 тыс. бесплатных путевок на ВДНХ для наиболее проявивших себя молодых умельцев…»
Я отложил буклетик-программку. Ну, что, молодой умелец? Действуй! Привлекай внимание общественности к своей нескромной персоне. Как говорят наши заклятые друзья-американцы, без publicity, то бишь известности, не добьешься prosperity, то бишь процветания.
Я рассчитывал, что центральная выставка НТТМ пройдет в большом «Монреальском» павильоне, но там еще не закончили с остеклением. А на улице – январь. Январь 1975-го!
Я блаженно улыбнулся. Мою микро-ЭВМ разместили в павильоне «Вычислительная техника». Когда-то там стоял совсем другой павильон – «Азербайджанская ССР», выполненный в чудном восточном стиле, но в 67-м его накрыли металлическим коробом в стиле раннего хай-тека и спрятали всю красоту. Хорошо хоть не уничтожили.
«Коминтерн-1» почти не вызывал интереса у гуляющих по ВДНХ. В павильон с буквами «ВТ» заглядывали лишь те, кто в самом деле интересовался вычислительной техникой – инженеры, программисты, студенты. Будущие юзеры.
У меня горло пересохло отвечать, столько сыпалось вопросов. Несколько человек промолчало – осмотрели, пощупали, пожали мне руку и ушли.
Я вышел на свежий воздух и сразу увидел куратора. Антон Гаврилович оказался человеком большой пробивной силы – пользуясь моим маленьким триумфом в Киеве, он пролез и на московскую, «настоящую» ВДНХ. Ну, по крайней мере, папа с мамой остались довольны – сыночек под присмотром!
И даже под слишком бдительным – мне лишь однажды удалось исчезнуть из поля зрения куратора – отлучился к телефонной будке, чтобы позвонить Марине. Увы, на мои две копейки трубка ответила унылыми гудками.
Правда, на ВДНХ Данилин «приподнял» мне настроение, пообещав доставить нужных людей к моим «экспонатам». Вон, вроде тащит кого-то.
Антон Гаврилович доставил представительного генерал-майора и представил его:
– Михаил, это Револий Михайлович, доктор технических наук, профессор, директор Центрального НИИ радиоэлектронных систем.
– Просто Миша, – отрекомендовался я, весьма довольный сделанным знакомством. Ведь генерал-майор был сыном Суслова, того самого «человека в калошах», второго человека в Политбюро после «дорогого Леонида Ильича».
– Рад! – прогудел Револий Михайлович. – Глушков известил меня еще месяц назад, он в полном восторге от вашей ЭВМ. Мне, признаться, не верится, что столь сложную машину собрал школьник.
– Я и сам не до конца верю в это, – похмыкал я, изображая смущение. – Но если вы обеспечите меня всеми комплектующими, я соберу такую же за неделю.
– Ловлю на слове! – рассмеялся Суслов. – Показывайте.
Я раздвинул любопытствующих и усадил генерал-майора перед монитором. Револий Михайлович уловил суть довольно быстро и вскоре оживленно елозил мышкой по коврику.
– Здорово! – сказал Револий Михайлович, отстраняясь. – А можно глянуть на потроха?
Я вскрыл для него системник.
– Это шина такая? Ага… – бормотал он. – Так сюда же можно еще подсадить схем?
– Для того и такая, чтобы расширения делать.
– Очень, очень технологично… О программах я вообще молчу! – Суслов задумался. – Послушайте, Миша… Можно вас так называть?
– Да, конечно.
– А если мы позаимствуем вашу ЭВМ для всестороннего, скажем так, изучения? М-м? Конечно, я оформлю все нужные документы, чтобы вы не думали, будто мы ее стяжали!
– Я вам доверяю, Револий Михайлович, – улыбнулся я.
– Вот и отлично! Вы до которого в Москве пробудете?
– До восьмого – точно.
– Замечательно! Я сейчас же займусь оформлением бумаг! Антон Гаврилович, будьте на связи.
Данилин приложил пятерню к сердцу, молча заверяя Суслова в своей исключительной расположенности.
– Ну, все, товарищ комсомолец! – потер он ладони. – Лед тронулся!
– Вы уверены? – усомнился я.
– Револий Михалыч никогда ничего не делает зря, – весомо сказал куратор. – Если уж взялся, значит, будет толк. Ну, что, товарищ комсомолец? Можешь быть свободен до вечера! В шесть мы заселяемся в гостиницу, не забыл? Гуляй, а я постерегу ЭВМ. Надо дождаться товарища Суслова…
Я обрадовался и мигом покинул территорию ВДНХ. Забежав в будку телефона у станции метро, набрал номер Марины и затаив дыхание слушал долгие гудки. Один гудочек… Второй… Третий… С каждым гудком надежда на встречу таяла рывками.
Неожиданно в трубке щелкнуло, и знакомый голос сказал:
– Алё?
– Привет, – отозвался я.
– Ой, это ты? – обрадовался голос. – Привет! А ты где? В Москве?
– В Москве! Где тебя найти?
– Давай лучше я тебя найду! Я возьму машину. Ты где точно?
– Метро «ВДНХ».
– Найду! Жди!
Повесив трубку, я долго не мог унять улыбку.
Тот же день,
Москва, Большая Черкизовская
Я степенно прохаживался по тротуару, когда к бровке подлетел «москвичонок»-универсал. Узнав Марину на месте водителя, быстренько подошел, плюхнулся на переднее сиденье и повернулся к девушке с твердым намерением поцеловать ее первым. По-дружески, разумеется. По-товарищески. По-комсомольски… И чмокнул-таки Марину в уголок рта.
Марина улыбнулась, отерла пальчиком следы помады с моих губ и сказала:
– Поехали ко мне? Я переоденусь, и мы погуляем! Ага?
Я молча кивнул – во рту пересохло, а воображение рисовало всякие картинки, запрещенные «до 18». Моей «скво» не трудно было угадать, о чем я думаю и на что надеюсь, но все-таки она оставалась обычной девчонкой. Иначе не сказала бы:
– Я слишком стара для тебя!
– Ага! – фыркнул я. – Хороша старушка! Да тебе на подиумах можно дефилировать, как супермодели, а ты из себя ископаемое строишь!
Марина рассмеялась.
– Нет, ну правда, – упрямилась она. – Я на семь лет тебя старше!
– Ты уверена? – ласково спросил я.
Марина поулыбалась, взглядывая на меня, и приуныла вдруг. Ох, уж этот мне переменчивый нрав!
– В этом году мы обязательно придем за тобой, – пробормотала она.
– Ты правильно сказала: «Мы». Твоя служба тебе «идет», а ты подходишь службе. И не надо, чтобы все сорвалось из-за меня.
– Ты не боишься?
Я прислушался к себе.
– Нет. Просто мне надо спешить, надо успеть сделать… много чего, прежде чем вежливые дяди из вашей конторы постучатся в мою дверь. Я должен успеть.
– Должен успеть – что?
– Знаешь, – вздохнул я, – труднее всего скрывать что-то от тебя. Я успокаиваю себя тем, что говорю: «Маринке я все обязательно расскажу!» Но не сейчас. Я – наш! Советский! Это главное. Поняла?
– Умгу… Значит, ты точно не мессия!
– Ага! – фыркнул я. – Мессия-атеист! Такое сочетание годилось бы для юмористического журнала религиозных фанатиков, если бы они вообще обладали чувством юмора. Знаешь… Я сейчас подумал, что был бы даже рад, если бы КГБ в самом деле пересеклось со мной. Но чтобы это были не оперативники из 7-го управления, а товарищ председатель Комитета государственной безопасности.
– Андропов?! – удивилась Марина. – И что бы ты ему сказал?
– Ну, сначала я бы его подлечил.
– Хм… Разумно. Миша, ты будишь мое жгучее женское любопытство!
– Я все тебе обязательно расскажу!
– Ну-ну… – заулыбалась «скво». – Секундочку, подъехали уже… нам во-он туда!
Дом, в котором жила Марина, стоял рядом с республиканской юношеской библиотекой.
– Я быстро! – пообещала «скво», покидая машину. – Только оденусь потеплее.
– Меня мой куратор отпустил до шести часов, – сказал я, выбираясь следом.
– Успеем! Строгий дядька?
– Строгий, но и пройдошливый… Пронырливый!
«Росита» зазвякала ключами. Дверь Маринкиной квартиры открылась и впустила нас внутрь. Обычная двушка, ничего особенного. Бамбуковые панели на стене прихожей и какой-то страшненький божок на трюмо явно были «приветами» из Латинской Америки.
– Вот здесь я и живу! – сказала Марина. – Вернее, бываю иногда!
Войдя в комнату, она сделала несколько шагов и замерла. Я был слишком увлечен своими мыслями, чтобы отслеживать происходящее, и прошел за девушкой. Мы остановились рядом, глядя в угол, где стояло большое кожаное кресло. В нем развалился молодой мужчина лет тридцати, плохо выбритый и грязновато одетый. Он сидел, закинув ногу за ногу, и злорадно ухмылялся, держа в руке пистолет. Не направлял его, не угрожал, просто напоминал, кто тут хозяин положения.
– Ершов, скотина, – холодно, едва сдерживая злость, начала Марина, – какого черта ты делаешь в моем доме?
– Вас ждал, голубки! – губы Ершова разлезлись в пакостной улыбочке. – Как услыхал твой радостный голосок за дверью, так и жду. «Ой, это ты? Привет! А ты где?» – передразнил он Марину. – Дождался, вот! Теперь затеем теплый домашний вечерок вопросов и ответов… Что, Мишка? Все испортил дядька Гришка?
– Морду бы тебе набить… дядя, – спокойно сказал я, – так ведь не поможет. До тебя хоть дошло, что ты оскорбил девушку?
– Ах, как романтично! – воскликнул Ершов, рывком поднимаясь из кресла.
Именно этим моментом я и воспользовался – толкнув Маринку в сторону дивана, подальше от линии огня, прыгнул к Григорию. На меня махом навалился неприятный запах давно не мытого тела и нестиранного белья, перекошенное лицо Ершова оказалось на расстоянии вытянутой руки, а дуло пистолета уперлось мне в живот. Выстрела я не дождался – Гриша не успел снять «ПМ» с предохранителя. В последнюю долю секунды я не ударил «дядьку Гришку» кулаком в челюсть, а просто дал пощечину. Этого хватило для нокаута – Ершов отлетел обратно в кресло.
Поднявшись с колен и бурно дыша, я отшвырнул пистолет.
«Дышу, как после хорошего секса! – поиздевался над собой. – А огнестрелы меня уже замучили – так и тычут ими со всех сторон!»
Я обернулся к Маринке – девушка поднималась с дивана, растрепанная и бледная.
– Все уже, – пробормотал я.
– Ты цел? Он тебя не ранил?
– Все нормально… Уф-ф! Сейчас отдышусь… Связать надо этого лба.
– Лейкопластырь подойдет?
– Годится.
Пока я держал грязные запястья Ершова, «скво» старательно накрутила на них клейкую ленту.
– Да хватит, наверное.
– А все уже. Кончился!
Я приблизился к Григорию, все еще не подававшего признаки жизни. Зашиб я его, что ли? Да нет, пульс есть… И что мне с ним делать?
– Ершов опасен, – вынес я вердикт, – он может сдать и меня, и тебя. Если в Комитете узнают, что ты все это время скрывала правду, тебя с позором выгонят. А меня посадят в бункер со всеми удобствами. И тут только два выхода: либо вывезти «дядю Гришу» за МКАД и там ликвидировать, либо…
– Что ты хочешь сделать? – почему-то шепотом спросила Марина.
– Провести операцию на сознании, – криво усмехнулся я. – Давно хотел… пооперировать, но вмешиваться в работу мозга… чревато. А тут выбора нет! Вернее, есть, но убивать мне надоело. Попробую вылечить!
Григорий издал легкий стон, правая нога шевельнулась. Да, здорово я его треснул – вон, вся щека синяя. Собравшись с силами, я подступился к Ершову, став за спинкой кресла, и возложил ему руки на голову, стараясь не думать о спутанных волосах.
Мне предстояла сложнейшая и очень тонкая работа – разорвать одни связи в мозге и протянуть другие. Убавить себялюбие и «долить» ответственности. Сделать для Ершова понятия «честь» и «долг» значимыми. Пробудить истинное благородство и реанимировать совесть. Никогда бы я не решился сотворить такое с обычным человеком – пятьдесят на пятьдесят, что после «операции» пациента придется отвозить в психушку. Или в морг.
Но Ершов был врагом. Значит, надо его сделать другом.
Я закрыл глаза, ощущая сложнейшую вязь нейронов, трехмерную паутину, оплетавшую наш разум, путаницу слабых токов. Никакой ауры, якобы зримой экстрасенсами, я не углядел, но вот «горячие» сгустки эгоистических наклонностей приметил. И стал их «охлаждать», осторожно разрывая кое-какие «ниточки», определявшие характер Ершова лет с трех – именно тогда закладывается девяносто процентов связей в мозге.
Операция длилась минут пять, но мне эти долгие секунды показались вечностью. Я до того вымотался, что едва устоял, цепляясь за кресло. Кое-как доплелся до дивана и ухнул, отваливаясь на спинку.
– Что с тобой? – склонилась надо мной Марина. – Мишенька!
– Все нормально… – выдавил я. – Вымотался просто…
Ершов громко застонал, откидывая голову на спинку и морщась. Раскрыв глаза, он посмотрел на девушку, на меня, на свои спеленутые руки и уткнулся лицом в растопыренные ладони. Его плечи затряслись, он постанывал, размазывая слезы грязными пальцами.
– Что с ним? – боязливо спросила Марина.
– Муки совести… – слабо улыбнулся я. – Катарсис…[49]
– Простите-е… – заскулил Ершов, упираясь локтями в колени. – Мариночка, прости… Михаил…
– Марин, – попросил я, – разрежь ему пластырь.
– Думаешь? – засомневалась «скво».
– Режь.
Девушка подошла к Ершову, который качался, тихонечко подвывая, и осторожно тронула его за рукав. Григорий вздрогнул, поднимая мокрое, страшное, грязное лицо, – и надо было видеть, какой робкой надеждой засветились его глаза!
– Руки, – буркнула Марина, качнув ножом, и Ершов с готовностью протянул свои запачканные конечности.
«Если Марина станет их резать, он и это стерпит», – подумал я и с кряхтением сел, отдуваясь. Да-а… Вот это ничего себе… Ну, у меня уже бывало так, чтобы устать, «как никогда». Профессиональный рост.
С треском лопнул лейкопластырь, и Ершов со второго раза отодрал клейкие путы.
– Спасибо! – выдохнул он, успокаиваясь.
– Пожалуйста, – проворчала «скво».
Помолчав, Григорий глянул в мою сторону и горько усмехнулся.
– Еще недавно я верил обещанию Калугина перевести меня в ПГУ. А я же знал, знал, что он предатель! И все равно, решил воспользоваться случаем. И кто я после этого? – погладив свою щеку, он болезненно поморщился: – Хорошо ты мне врезал, аж мозги сполоснуло!
– Ты все это время скрывался? – подала голос Марина.
– Прятался, – скривился Григорий, – ушел на дно, как подводная лодка… Воняю теперь.
– Можешь воспользоваться моей ванной… – предложила «скво» без особого желания.
– Нет-нет! – поспешно ответил Ершов. – Знаю одну дачку, а при ней банька. Растоплю, как полагается, приведу себя в порядок…
– Планы есть? – спросил я. Последние несколько минут я стал ощущать Ершова очень хорошо. Это был другой человек, операция на сознании прошла успешно.
– А какие у меня планы? – вздохнул Григорий. – Вымоюсь, наглажусь – и к Первенцеву. Ему решать с моими планами… Ладно, пойду я… – Поднявшись, он забормотал: – Натоптал тебе тут…
Слабость из меня уходила понемногу, но не потакать же ей. Наклонившись, я поднял табельное оружие Ершова, встал и протянул ему.
– Держи.
Григорий болезненно сморщился, но осторожно принял «макаров» и как-то стыдливо запихал в карман.
– Ну, пошел я…
– До свиданья, – сказала Марина.
Ершов заулыбался до того по-детски, что меня даже жалость «пробила».
– До свиданья! – торопливо сказал он и скрылся за дверью.
А мы с Мариной сидели и молчали.
– Ну что? – я начал вставать, глядя на девушку. – Пойдем гулять?
– Пошли! – встрепенулась «скво». – А то уже два скоро!
Пятница, 4 января 1975 года, вечер,
Москва, улица Чайковского
На этот раз неведомые боги пространства смилостивились над Келли и не стали его мучить головными болями после перелета через океан. Посольский лимузин мягко катил из Шереметьева, и Дэвид ощутил удовлетворение – негатив покинул его, облез, как старая краска, облупился с души шелухой.
В принципе, и Рождество он провел, как полагается – с индейкой под клюквенным соусом да с яблочным пирогом. В счастливом одиночестве. Наверное, тогдашнее умиротворение и пригладило чувства, осадило муть. Ну, и слава богу.
Келли давно препарировал свою природу – в нем вечно боролись два начала, подталкивая и осаживая, пихая на подвиги и удерживая дома. Поддашься лени, отдохнешь, отсидишься за прочными стенами, наслаждаясь покоем, а через день-другой уже чувствуешь беспокойство. Выдержать можно неделю, не дольше – дурацкому организму станет не хватать адреналина, всех этих опасностей, тайн и хождений по лезвию, когда нет полутонов и оттенков – мир делится на черное и белое, а твоя задача – пройти дистанцию, уворачиваясь от холодного оружия и вжимаясь в грязь, всем своим трясущимся нутром ощущая, как свистят пули, выпущенные из оружия огнестрельного. Разумеется, опять кончается терпение, и ты снова жаждешь тишины, горячей ванны, бурбона на два пальца и контрабандной сигары.
И вот минула очередная неделя покоя и умиротворения…
Келли усмехнулся: «И снова в бой, – как писал тот русский поэт…» А в Советской России бой начинается прямо в аэропорту, как только удастся миновать пограничный кордон. Сразу возвращаются полузабытые настороженность и готовность уйти с линии огня. Или открыть огонь на поражение…
За окном поплыли московские улицы, украшенные иллюминацией, но все равно казавшиеся голыми и пустыми без рекламных огней. В этом Келли находил особенный советский шарм, смелое противоборство с бездушной куплей-продажей, давным-давно завладевшими Западом. Вот только поверить в то, что коммунисты предпочитают мелкобуржуазные радости человеческим отношениям, мешали иные приметы – идеология напирала со всех сторон: со стен домов, с перекрестков, с растяжек над улицами. Везде, повсюду трепетали красные флаги и крошечные флажки, профили Ленина, а то и всей большевистской троицы, считая Маркса с Энгельсом. Еще советские мастера пропаганды и агитации обожали громоздить серпы с молотами… «Тоже своего рода реклама!» – усмехнулся резидент. Но сейчас, поздним вечером, вся эта nagliadnaya agitatsia словно попряталась, скрылась в темноте.
Легкий стылый ветерок мел поземкой, завивая конфетти и петли серпантина. Минул Новый год, промелькнул между полуночью и первой секундой 1975-го, а ждать ли нового счастья?..
– Русский Новый год – это что-то среднее между нашим Рождеством и Днем благодарения, – бодро сказал Джек Даунинг, проявивший инициативу и встретивший Келли в аэропорту. – Кстати, как отметили Рождество?
– В тишине и покое, – усмехнулся Дэвид и покосился на Джека.
Даунинг числился гражданским помощником атташе по вопросам обороны в посольстве США, а на деле подчинялся ему. Как там русские говаривают? Инициатива наказуема?
Келли усмехнулся, но не стал тут же «грузить» подчиненного – напряжение все не отпускало его. Вокруг притаилась Москва…
Но вот «Линкольн Континентэл» свернул на улицу Чайковского, и далеко впереди высветилась ступенчатая громада посольства. Станция…
Дэвид шумно выдохнул. Преодолев мрачные, негостеприимные воды, он высаживается на Острове Свободы…
Резидент покривился, вспомнив, что так Фидель прозывает Кубу, и тут же исправил ошибку – он въезжает в цитадель Демократии…
Лимузин притормозил, сворачивая, и вкатился во внутренний двор посольства. Всё, они на территории Штатов! Здесь даже дышалось легче…
– Пошли, Джек, разговор есть.
– Да, шеф…
В гулком коридоре резиденту встретился сам посол.
– Хэлло, Дэвид! – бодро сказал Стессел.
– Хэлло, Уолт, – кивнул Келли, отделавшись такой же дежурной улыбкой – посол будто в зеркало глянул.
В кабинете атташе все еще горел свет, и мисс Петерсон, приписанная к консульскому отделу, суетилась, наводя порядок с папками и бумагами.
– Хэлло, Марта! – бросил Дэвид, валясь в кресло. – Фу-у…
– Ох, я не успела прибраться, шеф!
– Пустое! – отмахнулся Келли. – Присаживайся. Устроим, как русские говорят, «летучку».
– Пьятиминютка, – выговорил Даунинг.
Дэвид откинулся на мягкую спинку и забарабанил пальцами по краю стола, постукивая перстнем.
– Колби дал новое задание, – заговорил он деловито. – Нужно найти одного молодого человека. Здесь, в России. Вернее, на Украине, но это одно и то же. Его зовут Миха.
Открыв кожаную папочку, Келли передал Джеку фотографию объекта – длинные черные волосы, нос с горбинкой, чувственные губы, жесткая линия подбородка.
– Он очень молод, нет и двадцати. Может, даже учится в школе. Скорее всего, живет в городе Первомайске, только не перепутай, их тут несколько, этих Первомайсков. Нужный нам – в Николаевской области. Колби озадачил меня, а я сваливаю задачу на тебя, Джек. Займись этим Михой.
– Да, шеф, – кисло ответил Даунинг.
– Только учти, человечек этот очень даже непростой… – выложив все, что знал сам по объекту «Некст», Келли добавил: – И помни, что Моссад тоже за ним охотится. Да и КГБ не отстает. Наша задача – опередить их и прибыть к финишу первыми!