Глава 13
Среда, 24 марта. Десятый час утра
Московская область, «Заречье-6»
Покинув Белорусский вокзал, я еще толком не окунулся в московскую круговерть, а меня уже встречали – моргнула фарами знакомая «Чайка». Стильная машина стояла наособицу, отливая черным лаком да сверкая хромом, словно барин во фраке и цилиндре среди простолюдинов – мелких «Запорожцев», раздобревших «Волг», глазастых «Жигулей».
«Начинается…» – подумалось обреченно.
Ромуальдыч крепко пожал мою руку, с ворчаньем обронив: «Вытащим, если что…», и полез я на заднее сиденье лимузина, скрипя тисненой кожей. В салоне пахло, как тогда, в парке Горького – куревом и одеколоном «Шипр». По-моему, и офицеры впереди сидели те же, что и месяц назад. Прикрепили ко мне, вот и сидят. Бдят.
Тот, что справа – белобрысый, нос сапожком, – обернулся и молча, по-приятельски кивнул. Водитель лишь глянул в зеркальце – серые глаза блеснули любопытством. Вырулив со стоянки, он плавно, умеючи разогнал «Чайку».
Наверное, мне стоило отыграть пугливого юнца, спросить какую-нибудь глупость, вроде: «Дяденьки, а куда мы едем?», но я лишь сжал губы. И без того тошно.
Тяжелое чувство одолевало меня. Вернее, предчувствие невзгод. Еще и мысли всякие, нехорошие, зудели в голове, лишая покоя, роняя настроение до нуля и ниже.
Отвезли меня на брежневскую дачу. За высоким глухим забором прятался добротный дом, рубленный из дерева. Без излишеств, зато лепота – сосны кругом, елки, березки…
Самих хозяев я не застал, но заботливая прислуга с недремлющей охраной тут как тут – накормили, напоили и спать уложили. Перенервничал я или переутомился, не знаю, а только выспался знатно. С утра мой юный организм готов был сдать нормы ГТО, не запыхавшись.
Бродить по госдаче я не стал – чужой дом вокруг, чужая жизнь.
Умяв полезную гречку с котлетой и чай с рогаликом, выбрался во двор.
Весеннее солнце терпеливо будило озябшую землю. Прошлогодняя листва и бурая прелая трава, сметенные в кучи, вяло тлели, изредка вспыхивая робкими огонечками. Клубы белого едкого дыму завивались округло и плотно, расплетаясь в корявых гребешках ветвей, нагоняя тревожный запах чадной горечи. Еще немного, еще чуть-чуть, и лопнут набухшие почки, поплывет терпкий дух клейкой, наивно-светлой зелени, будоража воображение и рождая нескромные хотения. А пока что желанную негу солнцепека сдувал зябкий ветерок, пахнущий прелью. Классика!
Пустынные аллейки звали прогуляться, но я по-стариковски занял лавочку под раскидистой сосной – думать, прикидывать варианты и поджидать гостей.
«Хорошо сижу…»
Заслышав нестройный шум моторов, я вздрогнул, как от звонка будильника. Охрана шустро распахнула ворота, и целая автоколонна черных пластавшихся «ЗИЛов» заехала во двор. Сразу стало людно и тесно, а я сидел, будто в партере, и наблюдал, как на сцену выходят Брежнев, Суслов, Устинов, Косыгин, Громыко, Андропов, Пельше, Романов… Все пожаловали? Вроде все.
Я упруго встал, оглядывая настороженный синклит, и поздоровался, как всякий воспитанный мальчик:
– Здравствуйте, я Миха. Миша Гарин.
* * *
Сумбур первого знакомства схлынул. Взвинченные и смятенные, члены Политбюро сошлись в дачной гостиной – и площадь позволяет, и приватно.
«Мизансцена…» – подумал я.
Андропов шушукался с вальяжным Громыко – «Мистер Нет» шевелил губами, словно леденец языком гонял. Сухонький Пельше нахохлился в углу, как загнанный, и печально моргал. Встрепанный, распустивший галстук Косыгин что-то с жаром доказывал Суслову – Михаил Андреевич удивленно вытягивал губы дудочкой, а Устинов с интересом внимал, поводя головою, словно в восхищении от услышанного.
Один Брежнев по-барски развалился в кресле, делясь мнениями с Романовым – «хозяин Ленинграда» гнулся в позе вопросительного знака. А я стоял у окна, цепенея как на экзамене, и водил глазами в такт блеску маятника напольных часов – тот отмахивал секунды, будто гипнотизируя.
«Третий звонок…»
Повар с охранником осторожно внесли жостовский поднос, дробно позвякивавший стаканами с компотом, и удалились на цыпочках, притворив за собою двери.
«Занавес!..»
– Вы уж извините, Михаил Петрович, – добродушно забурчал генсек, вздрагивая брыластыми щеками, – чуть было не упрятал вас куда подальше! Сами понимаете, как опасна точная информация о будущем. Предсказания, предположения – это всё слова, акустика, так сказать. А тут… Если уж знание – сила, то послезнание… – Он развел руками, пошевеливая головой.
«Малое Политбюро», торопливо рассевшееся по диванам и креслам, дружно закивало.
– Да ради бога, Леонид Ильич. – Я изобразил любезную улыбку, заодно подпуская мимолетную лесть. – На вас лежит огромная, не снимаемая ответственность – за весь советский народ. Тут не до церемоний. Только давайте без отчества! Просто Миша, этого достаточно.
– Хорошо, Миша, – величественно кивнул генеральный. Хмыкнув, проворчал: – Да вы расслабьтесь, Миша, не обидим! Одно дело делаем, хоть и смотрим под разными углами… Хм… Я сейчас подумал… Знаете, какая озвучка подошла бы к нынешнему историческому моменту? Свиридовское «Время, вперед!» Правда же? Но давайте к тому самому делу… К-хм! Мы тут посовещались с товарищами и выработали… как Андрей Андреевич любит выражаться… консолидированную позицию. – Он построжел. – Прежде всего, Миша, информация о будущем должна поступать к нам, и только к нам. Конечно, мы допускаем возможность посвящения в тайну стороннего человека, но, строго-обязательно, с нашего ведома и разрешения. И второе. Совершенно необходимо обеспечить вашу безопасность, Миша. Мы должны быть уверены, что никакой противник СССР не получит доступа к послезнанию! – Брежнев всем корпусом повернулся к председателю КГБ. – Юра, тебе слово.
Андропов рывком поднял голову, и его очки сверкнули, будто отражая улыбку, скользнувшую по губам.
– План по обеспечению безопасности Миши Гарина мы разработали в плотном контакте с 9-м и 7-м управлениями, учитывая все так называемые мелочи жизни, – сухо заговорил он, как будто стесняясь «принятых мер». – Охрана у Миши будет круглосуточной, но незаметной – это мы гарантируем. И не только из-за удобства самого Гарина. Ходить строем за объектом – последнее дело, ибо всегда найдется способ нейтрализовать охранников. А вот когда прикрепленных не видать и не слыхать… Да, единственная просьба, Миша: заранее предупреждайте о дальней поездке – в другой город или к морю!
– Разумеется, – кивком согласился я, прикидывая, как же мне надурить парней из «девятки» и «семерки», если понадобится.
– В школе, а затем в университете, на работе, в доме, где вы прописаны, Миша, всегда найдутся люди, готовые прийти вам на помощь.
– Учту. – Я растянул губы, хотя мне совсем не улыбалось. – В принципе, могу лишь согласиться с вашими условиями, Леонид Ильич. Они вполне разумны. Как математики выражаются – необходимы и достаточны. Жить, как все, я не смогу в любом случае, да и не хочу, если честно. У меня только одно условие… Мои родители и сестра не в курсе моей… хм… прогрессорской деятельности. Вот пусть и останутся в неведении!
– Принимается, – царственно согласился Брежнев и снял очки, сразу становясь чуть живее – стекла будто скрадывали взгляд.
– Годится, – бойко кивнул Андропов.
– Миша, – вступил Суслов, заметно окая. – Прошу извинить товарищей – они не за себя беспокоятся, поэтому и относятся к вам сугубо практически, утилитарно, что ли. Юра, у тебя все?
– Ну, если вкратце, то да, – смешался Андропов.
Михаил Андреевич, по-моему, и сам слегка конфузился, скрывая наше с ним знакомство.
– А как связываться с Мишей? – нарочито брюзгливо спросил он. – По телефону?
– Нет, нет! – замотал головой председатель КГБ. – Электронная почта – лучший вариант. В крайнем случае, для сообщений особой важности, можно использовать шифрование.
Присутствующие снова закивали вразнобой, как на собрании партхозактива. Одобрям-с.
«А не такие уж они и старцы, – подумал я, наблюдая за «дорогим Леонидом Ильичом» и его командой. – Нет впечатления немощи… А сам-то! Дедушка Миша…»
– Вопросы есть? – благодушно улыбнулся Брежнев. – Дмитрий Федорович?
Устинов повел плечами под кителем, будто ежась, и взгляд его стал испытующим.
– Я заметил, что вы изрядно благоволите Израилю, Миша, – железно рокотнул он. – Почему?
– Потому что израильтяне должны быть нашими союзниками на Ближнем Востоке, – жестко парировал я, строя ответ рублено, по-военному. – Зреет глобальная угроза исламизма, и тут у Москвы один выход – «крепить единство» с Тель-Авивом. Ставить на арабов? Они бездарны, продажны и стратегически ненадежны. Вспомните Насера и Садата! Мы три миллиарда вбухали в Асуанскую ГЭС, а толку? Египет повернулся к нам задом, кланяясь американцам! Но тут есть одна идея, – глумливая ухмылочка заплясала на моих губах. – В будущем эфиопы затеят строительство мощнейшей ГЭС на Голубом Ниле – и египтяне просто лопнут от злости! Ведь тогда они могут запросто лишиться притока воды, обрекая себя на голод и крестьянские бунты. А давайте поможем Эфиопии с нильской ГЭС в настоящем! Только… м-м… не «на халяву», а по уму – через израильтян. Тель-Авив охотно сотрудничает с Аддис-Абебой, поскольку эфиопы сами злы на арабов. Стоит только начать заполнять водохранилище, и Садат окажется бессильным. Разбомбить плотину? Пусть только попробует! Ну а если ему это удастся, то Египет испытает страшнейшее наводнение в истории – водяной вал сметет целые города!
Устинов хмыкнул в доволе. Озабоченные морщины, взбороздившие было его лоб, разглаживались.
– Опять же, с помощью Израиля можно переформатировать весь Магриб, – меня несло, как Остапа. – Стоит только поддержать освободительное движение берберов, как это резко ослабит короля Хасана в Марокко или режим Хуари Бумедьена в Алжире. А самое вкусное, на мой взгляд, – это помощь Западной Сахаре! Вот представьте себе: Израиль через Эфиопию поставляет сахарцам оружие, подбрасывает деньжат, а мы признаём САДР. Иудеи начинают потихоньку разрабатывать богатейшие запасы фосфатов в Бу-Краа, наши устраиваются на военной базе в бухте Дахла, и все довольны! Зона жизненно важных стратегических интересов СССР расширяется неимоверно – самолет с Кольского полуострова сможет сесть в Дахла на дозаправку и вылететь оттуда в любую точку Средиземноморья. Хоть с бомбами, хоть с десантом. Вон как мы хорошо закрепились в Сомали – аж сердце радуется! Но! Если израильтян вынудят уйти с восточного берега Суэцкого канала, у нас наверняка возникнут проблемы. Каир с подачи Вашингтона запретит проход наших судов снабжения. А ведь базы в Бербере, на Сокотре или Нокре – это контроль над важнейшим морским путем, над акваторией половины Индийского океана, не говоря уже о Ближнем Востоке! Оставите их – забудьте про активную внешнюю политику.
– Андрей Андреевич? – церемонно повернул голову Суслов. – У вас есть что добавить к сказанному?
– Да. – Громыко, осанист и невозмутим, закинул ногу на ногу. – Представители Израиля были у меня с неофициальным визитом в конце февраля. Перед Восьмым марта в Тель-Авив летал Примаков. Поскольку мы более не настаивали на том, чтобы израильские военные покинули оккупированные территории сектора Газа и Западного берега реки Иордан, переговоры прошли весьма конструктивно. Как говорится, в теплой, дружеской обстановке. Ряд важных договоренностей уже подписан, в том числе в военной сфере, и мы готовы к восстановлению дипотношений. Даже к встрече на высшем уровне.
Моя сдержанность дала осечку – губы растянулись в улыбке.
– Товарищи, вы даже не представляете, до чего это приятно… – Я замотал головой, бессильный перебрать целый сноп ощущений. – Насмотрелся в «прошлой жизни», как разваливали страну, как ее оплевывала всякая мразота… А тут Союз жив и здоров, набирает и набирает очки в вековечной игре с Западом! – запнувшись, я добавил: – А ведь мы победим, товарищи…
На лицах «товарищей» дрогнули улыбки. Леонид Ильич от души хлопнул в ладоши и с чувством изрек:
– За это надо выпить!
– Есть компот, – подсказал Суслов.
Клацнули, сходясь, стаканы с красной каемочкой.
– Ну, за победу!
Пятница, 26 марта. Ближе к вечеру
Зеленоград, аллея Лесные Пруды
Зеленоград! Куда ни глянь, везде деревья. Зануда с рациональным складом ума скажет, что зелень – всего лишь защита от пыли в городе микроэлектроники, но здорово же – как в лесу! Недаром тут полно улиц-аллей. Озерная аллея, Березовая, Каштановая, Яблоневая, Солнечная…
Красно-белый «Икарус» подкатил к тротуару, и водитель громогласно объявил:
– Сосновая аллея! Кому?..
– Мне! – подскочил я, хватая пузатые сумки. – Спасибо!
Урча, рейсовый автобус отъехал, а я завертел головой, ориентируясь в пространстве.
Хоть и звалась аллея Сосновой, а шумели вдоль нее лиственницы, покачивая тонкими прямыми стволами. За охапками черных ветвей с редкой опушью рыжей хвои выглядывали белые этажи высоток. Туда!
Под ноги ложился черный, свежий асфальт аллеи Лесные Пруды. Где-то здесь мой новый дом…
За рощей блеснула гладь Черного озера, и я вышел к белоснежной многоэтажке, свежей, как накрахмаленная простынь.
– И-и-и! – с разбегу в меня врезалась девчонка в синей спортивке, и я не сразу узнал Настю. – Мишечка! Мишечка! Ура-а!
Хохоча, я обнял ее, не выпуская сумок из рук, а тут и мама пожаловала.
– И-и-и! – Полы легкой куртки разлетелись на бегу, открывая вязаное платье, ладно облегавшее мамину фигуру. – Мишенька!
И снова я устоял под напором любви и ласки.
– Чего ты так долго? – запритопывала от нетерпения сестричка. – А ты где был, вообще? В ГДР, да? В Берлине, да?
Я еще раз чмокнул ее, лишь бы прервать тараторку. Мама засмеялась и отобрала у меня сумку.
– Давай, помогу… Ого! Настя, хватайся! – отмахнув челку, она похвасталась: – Вчера «Хельгу» привезли! Мы сами только-только прилетели, а тут звонок! Распишитесь…
– Ага! Такой красивенький сервантик! – восхитилась Настя. – А что в сумках? Ты еще чего-то привез, да? Нам, да? Здорово-о!
– Ну, ты и тряпишница, доча!
– Ой, а сама-то!
Посмеиваясь, я одолел ступени у подъезда и как бы невзначай осмотрелся. Кто мои прикрепленные и где прячутся, не ясно, но меня они наверняка видят. Дурацкую идею помахать рукой я отбросил, как пережиток детства…
Почему-то мне казалось раньше, что не перенесу жития под надзором, пускай даже незримым. Ну, жив же пока.
Просто не надо обращать внимания. Играть по правилам, чтобы однажды их нарушить. Бывают в жизни моменты, когда никто вовне не должен тебя видеть…
– Битте-дритте! – Настя распахнула дверь, пританцовывая.
– Данке шён…
Я вошел в гулкий подъезд, и со спины долетело звонкое:
– Мы на тринадцатом живем!
– Их ферштее, фрейлейн…
– Немчура моя… – Мама нежно притиснула меня. – Что ты, что папа…
– Это я по инерции, мам!
Лифт возносил нас, а я любовался своей роднёй. Красота-то какая! Что родительница, что сестрёница… Сбившись на мамину интонацию, я лишь улыбнулся.
Не дано мне было в прошлой жизни ощутить всю приятность кровного родства! И лишь сейчас понимаю, что утратил тогда. Ну, исправил вроде…
Мама открыла дверь своим ключом, и я переступил порог. Зря страхи питал – планировка другая, и в комнатах пустовато, еще не всю мебель перевезли, но запахи витали знакомые, родные. Уж что-что, а мамин борщ я учую!
Навстречу, шурша охапкой серой бумаги, вышагивал отец. Видать, «стенку» собирал. Приметив меня, он уронил свой груз, разводя костистые руки.
– Мишка!
И завертелось, завертелось разноцветное колесо… Папа гордо водил меня по четырехкомнатной квартире, Настя примеряла берлинские обновки, мама гремела тарелками на кухне. Сестренка пищала, подскакивала меня помутузить от излишков счастья и опять убегала – крутиться у трюмо. Мама в передничке выглядывала из кухни, словно желая убедиться, здесь ли «сыночка» – и снова бренчали тарелки да звякали ложки…
Я вернулся домой.
* * *
– Да тихо вы! – прикрикнул на расшумевшихся «старосят» Трофимов, начальник цеха гибридных микросхем. – Филиппа на вас нет… – Он торжественно повел чашкой с вином. – Я поднимаю сей бокал за Петра Семеновича. Всего-то прошлым летом Семеныч влился в наш коллектив, а вы посмотрите, как лихо мы продвинулись!
– Это всё Михаил Петрович! – отшутился папа, кладя руку мне на плечо.
– Да-а… – забасил Марк Гальперин. – Дети у тебя тоже получились!
«Старосята», здоровенные парни и рослые мужики, грохнули, заглушая мамин смех.
– За тебя, Семеныч!
Разнокалиберные сосуды сошлись, мешая хрустальный звон с глухим перестуком фаянса. Мой стакан чокнулся о папин фужер и дотянулся до эмалированной кружки Марка.
Нам с Настей плеснули густой, пахучей «Хванчкары». Папа предпочитал армянский коньячок, а Гальперин хранил верность «Столичной».
– Лидия Васильевна, – прогудел он, – дайте, я за вами поухаживаю! Водочки?
– Что вы, Марк Петрович! – всполошилась мама. – Только вино!
– Это несерьезно! – притворно нахмурился Марк. – Ну ладно… – Он аккуратно подлил в мамин бокал и вдохновился. – Товарищи! А давайте – за хозяйку!
– Давайте! – хором поддержали товарищи. – Наливаем!
Час спустя чинное застолье обрело все черты среднерусской гулянки – голоса зазвучали громче, жесты обрели размах, а чины со званиями тихо удалились, уступая равенству и братству.
Пухлощекий программист с модной бороденкой, сидевший напротив меня, начальнически выговаривал самому Фирдману, а наш добрейший и тишайший сосед Евгений Иванович, расхрабрившись во хмелю, втолковывал Трофимову некие прописи. Я прислушался.
– …Оттого, что официальная наука нос воротит от психодинамического поля, оно никуда не делось, Алексей Николаич! – воинственно напирал сосед. – Это же истинное мракобесие – думать, будто гипнотизер словами внушает! Нонсенс полнейший, средневековая вера в заклинания! Не-ет, тот же Мессинг воспринимал пси-хо-поле человека!
– Да что вы мне словами внушаете? У нас, вон, в цеху военпред есть! – контратаковал Трофимов. – Так из него это ваше психополе прет, как вода из брандспойта!
Я насторожился.
– Военпред?
– Евгений Иванович непонимающе дернул бровью.
– А вы что думаете, военным не нужны микросхемы? – хихикнул пьяненький начальник цеха. – Да они вообще, будь их воля, всё под себя загребли бы! Хотя на нашего грех жаловаться, мужик классный. Правда, есть в нем нечто такое… – Он неопределенно повертел ладонью, словно лампочку выкручивая, и вздохнул. – А что вы хотите? Его еще в детдоме обидели – один раз и на всю жизнь! Имя вписали… Знаете какое? Дик! Представляете? Дик Владимирович Сухов! Как обозвали! М-м… О чем бишь я? А! Когда у Сухова настроение портится, приборы как с ума сходят, вместо данных погоду показывают! Да я сам однажды… Прошлым летом, что ли? Ну да! Короче, выходит наш военпред с проходной, надевает темные очки… Да как сорвет их, как закинет в кусты! Чего это он, думаю? Подобрал я те очки – обычные, от солнца. Только на темных стеклышках – прозрачные, такие, пятнышки, как раз посередке, напротив зрачков… Ну, будто протаяла чернота от взгляда!
– Во-от! – многозначительно затянул сосед. – Николаич! Тяпнем за психополе!
– Тяпнем, Иваныч!
Радостно цокнули рюмки. А я почуял, как холодок по спине сквозанул. Эти «проталинки» мне знакомы… Сам такие оставлял не раз. Пугался, ломал очки, избавлялся, как преступник от улик…
…Никем не замеченный, явился Старос. Расплылся в своей разбойничьей ухмылке, широко раскинул руки, готовый обнять всех сразу.
– О-о-о! Штрафную шефу! – был общий глас. – С горкой!
Сидел я, как всегда, с краю, поэтому ускользнул незаметно, пока всей компанией спаивали Филиппа Георгиевича.
«И нет мне покоя…» – мелькнуло в голове.
Тревоги и ожидания ворвались в душу, как студеный ветер – в натопленную избу, выхолаживая, выметая уют… И замещая духоту морозной свежестью.
* * *
Завечерело. Крадучись, вытянулись тени, сливаясь в зыбкий сумрак. Зажглись фонари вдоль аллеи, и тьма, таившаяся в закоулках, сразу надвинулась, густея синевой. С берега Черного озера наплывала музыка. Узнавался мотив Таривердиева – умел человек скрывать улыбку в печальных нотах.
Зеленоград накрыла удивительная теплынь. Я стоял на просторной лоджии, пока не загроможденной лыжами и великами, и дышал воздухом нового ПМЖ. Из гостиной наплывал застольный галдеж – саундтрек импровизированного новоселья.
– Миша, простынешь! – Мама выглянула из окна кухни.
– Да тут тепло…
– Накинь курточку, накинь… Вот, держи.
Я не стал спорить, набросил на плечи шуршащую болонью. Досмеиваясь, на лоджию шагнул Старос.
– Дышишь? – бодро поинтересовался он. – Right! Тут воздух, как на даче. – Филипп Георгиевич пришатнулся и спросил вполголоса: – Проблемы были?
– Были, – не стал я скрывать. – Да сплыли.
– O`key… – вытолкнул Старос. – Проблемы тонизируют и закаляют, хе-хе… Питер говорил, ты новый язык сочиняешь? «Турбо Паскаль»?
– Сочиняю, – признался я. – Да там не одно программирование, там, как в справочниках пишут, «интегрированная среда разработки ПО». А работы… Начать и кончить! Хорошо, если к ноябрьским до ума доведу.
– Не спеши, Миша, – серьезно сказал Филипп Георгиевич. – Вылизывай, отделывай… Пусть весь компьютерный мир «болтает» на «турбированном» Паскале! Кстати, ты в курсе, что «Ампару» Штаты закупают? Сетевухи улетают махом!
– Подождите, подождите… – отчетливо удивился я. – Уже?!
– Уже, Миша, уже! – рассмеялся Старос. – Канторович – голова! Собрал команду «яйцеголовых», раздал им компы и алгоритм для УДН-48 – вот! – Он щелкнул пальцами. – Wow! Это победа из тех, о которых не пишут, потому что уважаемая публика ни черта в такой виктории не смыслит. Главное, здание Центра сертификации только строится, а работа идет полным ходом! Это так по-советски, что просто – wow!
– Здорово… – затянул я. – Это здорово… А проц?
– Дело на мази! – щегольнул словцом визави. – К концу лета запустим в серию.
В потемках у Староса – низенького, полноватого, усатого – ярче всего пробивалось греческое происхождение. Ему бы еще феску на голову да серьгу в ухо – вылитый контрабандист! Или пират.
– Филипп Георгиевич… – заныл я, подлащиваясь. – На экскурсию хочу! В цех гибридных микросхем! И чтобы в чистую комнату процессоров!
– No problems! – хохотнул «контрабандист». – Подходи завтра с утра. Я скажу Трофимову, чтобы человека к тебе прикрепил… Так… – задумался он на секундочку, приглаживая пышные усы. – На гермозону там отдельно… Ладно, позвоню Сухову на ОТК, он проводит. Так что подходи!
– Буду как штык! – пылко заверил я.
– Ше-еф! – подняли рёв «старосята». – Коньяк стынет!
– Иду, чада мои! – возговорил Старос архиерейским басом. – Лейте, не жалейте! И аминь!
Тот же день, чуть раньше
Москва, Лефортово
Военный госпиталь легко было спутать с присутственным местом или с театром, уж больно внушительна колоннада. Зато внутри не ошибешься – строгие белые халаты и ходячие больные выдавали предназначение «храма Асклепия».
Армейские порядок и дисциплина Марине даже понравились, разболтанности в «гражданских» больницах она не выносила. Долг врача – лечить, а пациентов – лечиться. И никаких шатаний! Орднунг унд дисциплин!
Молодой хирург, часто оглядываясь на Исаеву, провел ее в палату и сурово ткнул пальцем в «Командирские»:
– Десять минут!
– Да, доктор, – кротко ответила Марина, приседая на крашеную табуретку. В палате, по-спартански пустоватой, витал застарелый запах лекарств. Большое полукруглое окно цедило полусвет с хмурого неба, облекая стены в скучную, унылую серость.
Ершов лежал на боку, укрытый одеялом до пояса. Всю спину его покрывала марлевая повязка с проступавшими рыжими пятнами, а бинты, заматывавшие стриженую голову, походили на чалму. Злое африканское солнце опалило Гришино лицо темным загаром и будто смазало следы страданий, оставив лишь застарелую усталость.
Похоже, Ершов спал – ресницы слегка трепетали и дергался уголок рта. Марина не стала его будить. Время шло, но… Пусть.
Неожиданно глаза напротив приоткрылись, глянули в щелки век – и распахнулись не веря, заморгали, слезясь.
– Маринка? – пролепетал Григорий. – Ты?
– Я, – улыбнулась девушка. – Не узнал?
– Просто… – Ершов смутился и выговорил, запинаясь: – Ты мне снилась сейчас… Маринка… – счастливо заулыбался он. – Пришла…
– Ну, надо же было проведать, – проворчала Исаева, чувствуя стеснение.
Сияние в Гришиных глазах попритухло, и девушка прикрыла ладонью мозолистую мужскую пятерню.
– Как ты? Еще не ходишь?
– Не пускают! – вздохнул Ершов. – Лежи, говорят, и не рыпайся. Сержант мой уже на костылях скачет, а я валяюсь… Как там Харэр? Взяли?
– Взяли, – улыбнулась Марина. – Хайле Мариама убили свои же, а Сиада Барре повесили. – Желая подбодрить товарища, она перешла на шутливый тон. – Да вы не волнуйтесь, товарищ майор, той заварушке еще далеко до окончания. Будет вам чем заняться!
– Ну, тогда ладно. – Губы Ершова дрогнули, расползаясь в слегка болезненной улыбке. – Только ошибочка вышла, я пока что товарищ капитан.
– Это у тебя ошибочка, – хихикнула девушка. – Четыре твои маленькие звездочки разменяли на одну побольше!
– Здорово… – рассеянно протянул Григорий. Внезапно его сухие, твердые пальцы шевельнулись под девичьей ладонью. – Мариночка… Я здесь не задержусь, вот увидишь. И будет у меня всё хорошо, если… Мариночка… Выходи за меня замуж.
Ершов испуганно зажмурился, смешно морща нос, словно боясь увидеть на лице Исаевой холодное отчуждение. Девушка боролась с собой целую секунду – и провела пальцами по Гришиному лбу, накрыла ладонью глаза.
– Я подумаю.
У нее возникло странное ощущение – будто сначала она услышала свой ответ и лишь затем осмыслила его. Вздрогнув, как от холода, Марина заметила непрошеные слезы, проточившие влажные дорожки по легкой небритости. Ее резанула жалость.
– Извини, – буркнул Ершов, шмыгая носом, – ослабел тут совсем…
– Выздоравливай. – Девушка наклонилась и поцеловала его в колючую щеку.
Она встала, повернулась и вышла, кивая хмурому доктору в дверях и храня в памяти забавную картинку – взрослого мужика, расплывшегося в блаженной улыбке.
Суббота, 27 марта. Утро
Зеленоград, Солнечная аллея
Миловидная сотрудница бюро пропусков отвела меня на автоматическую проходную – турникет грюкал с обеих сторон.
– Тут все просто. – Девушка постучала ноготками по белой панели, усеянной клавишами с буквами и цифрами. – Вот эта – твоя кнопка. Запомнил? Как приходишь, вставляешь пропуск в гнездо, нажимаешь – вахтер сверит фото и впустит. Понял?
– Понял.
– Шагай, раз понял, – заулыбалась сотрудница.
Я храбро миную кордон – и реально теряюсь. А куда идти-то?
– Миша Гарин? – вопрос задал неприметный, худощавый парень среднего роста.
«Прикрепленный, что ли? – Мысли ощетинились подозрением. – А чего он тогда представляется?»
– Миша Гарин, – роняю вслух.
– Олег Мохов. Меня начальство к тебе прикрепило на сегодня.
Я пожал протянутую руку, твердую и сильную, что не вязалось с тонкими пальцами Олега и общей худобой.
– Сказало: «Побудешь проводником!» – балаболил Мохов. – Хотя… Дай-ка свой пропуск. Тут отметки, куда можно… Ха! Побуду твоим «полупроводником»! Вперед!
По переходу мы вышли на «промплощадку».
– Посмотрите налево! – болтал Олег, дурачась. – Вы видите корпус, похожий на бисквитное пирожное. Сам цех – посередке, как кремовая прослойка. Вон оттуда, с нижнего этажа подают специально очищенную воду. Чего там с ней только не делают – и фильтруют, и через катионовые колонны прогоняют, чтоб стала электрически нейтральной. А сверху – спецэтаж для вентиляции и кондиционирования. В самом цеху воздух чище, чем в операционной – четыре пылинки на литр! А уж в гермозоне… Ха! Там вообще… Прошу!
В цех вела своя проходная. Олег небрежно кивнул пожилому вахтеру, а вот мне пришлось выдержать долгие придирчивые взгляды. Наконец, отчаявшись, «энкавэдэшник» пропустил меня через вертушку в коридор, где мощно сквозило.
– Дмитрий Иваныч, наше почтение! – Олег по-свойски заглянул к завхозу. – Вот, упаковать надо человека. Николаич велел.
Седоусый Дмитрий Иваныч, ворча, заполнил формуляр и выдал мне занятный спецкостюм голубого цвета. Я пощупал – штаны и куртка через равные промежутки прошиты металлизированной ниткой – так убирается статическое электричество. В комплекте – кожаные тапочки в бумажном пакете, среднее арифметическое между поварским колпаком и пилоткой на голову, а еще полотенце вафельное – две штуки, мочалка – одна штука, мыло «Банное» – одна штука. И навесной замок!
Без Мохова я все это богатство не дотащил бы. Да и не нашел бы куда нести… По-моему, раздевалку планировали особисты из местного отдела номер один – обширное помещение было так мудрено заставлено металлическими двухстворчатыми шкафчиками, что напоминало лабиринт. Враг не пройдет!
Ничейный схрон отыскался рядом с Олеговым, помеченным трафаретными цифрами «102».
– А знаешь, у кого был такой номер? – хитро улыбнулся «полупроводник».
– Нет, – пожал я плечами с долей растерянности. – А должен?
– Темнота-а! У Чкалова! Кстати, он считал это число счастливым. Да и мне с ним очень даже везет. Не веришь? Ха! Моя комната в общаге тоже 102-я, а сосед только один! Ку-уда?
Я как раз порывался примерить куртку, но Мохов шлепнул об пол парой стоптанных кожаных тапочек.
– Сначала в душ!
Воистину, к гербу Зеленограда так и просится девиз «Чистота прежде всего!» Вымывшись, я натянул на себя спецкостюм. Штаны чуть длинноваты – подвернем… Куртка великовата – переживем…
Олег, упаковываясь, недовольно бурчал под нос.
– Чего ты там бормочешь? – интересуюсь я.
– Скоро узнаешь! – хихикнул «полупроводник» загадочно. – У тебя петли новые, а у меня, видишь? Разношенные… Сейчас шлюз проходить будешь, сам все поймешь! А если еще и кто из красавиц попадется… Ха! Я, если жениться надумаю, – неожиданно посерьезнел Олег, – обязательно кого-нибудь из наших девчонок выберу! После душа они все без косметики, нельзя у нас мазаться, вмиг брак пойдет… Вперед!
С каждым шагом по лестнице на второй этаж ветер в лицо усиливался, сдувая со ступенек. Следом за нами топали две девицы в бесформенных спецкостюмах бледно-розовой расцветки. В той, что повыше, я узнал Иру – она меня поцеловала в прошлый мой приезд сюда. Лакомое воспоминание. Наступит время мемуаров – обязательно опишу…
– Чуешь, дует как? – приосанился Олег. – Это специально! В цеху нагнетается избыточное давление, чтобы пыль внутрь не попала! Сюда!
Тугой поток воздуха в узком проходе, обрамленном нержавейкой, буквально срывал одежду. На рефлексе успеваю припечатать свой головной убор к макушке, не дав ему улететь. Следом за мной просочился Мохов, придерживая одной рукой «недопилотку», а другой – распахнутые полы куртки.
– Кругом! – шипит он, с предвкушением улыбаясь.
В проходе, одна за другой появились девушки… Куртки настежь! Красивые груди упруго покачивались, задорно топорща соски. Иркина подружка, рдея и прикрываясь, зашипела на Олега: «Отвернись, морда бесстыжая!», а вот сама Ира запахивалась со спокойным достоинством.
– Привет! – махнув мне рукой, она склонила голову к плечу, мурлыкнув: – Интересуешься?
– Любуюсь, – улыбнулся я.
Отзеркалив улыбку, Ира поправила свой головной убор, как модную шляпку, и бросила на ходу:
– Оля, не кипятись. Пошли.
Проводив девушек глазами, Олег зашипел, как Оля:
– А ты откуда Ирку знаешь?
– Да пересеклись как-то под Новый год, – ухмыльнулся я, но посвящать в интимные подробности не стал – обойдется.
Мохов озадаченно моргнул и заново озвучил уже слышанную мною мантру:
– Да-а… Жену я выберу здесь. Но не сейчас! Вперед!
Мы неторопливо зашагали по бесконечному коридору, мимо дверей с буквами и цифрами, означавшими класс чистоты комнат.
– Тут у нас пайка волной, – кивнул Олег на дверь справа, – это не интересно, да и вряд ли сейчас работает. А тут – ОТК и военпред. Слева – голубой лазер для подгонки особо точных резисторов. Справа… Вон, видишь? Это такая специальная установка, «Лада» называется. Она для тонкопленочных гибридных микросхем. Есть и для толстых пленок, но это уже не у нас… Сборка!
Я попал в большущий зал, где рядами стояли боксы для нынешних Левшей – внутри вытяжка и всякое оборудование с микроскопом. Сиди и работай.
– Ультразвуковая сварка! – поясняет Олег, освоив ухватки заправского гида. – Микросхемы тут и военные и гражданские. Ну и провод от кристалла к ножкам разный. У гражданских – алюминиевый сплав, у военных – из золота. Ха! Там проволока толще человеческого волоса, а варю я не одну сотню за месяц… Прикинь, сколько драгметалла!
Девчонки углядели Олега и призывно семафорили, зазывая к себе в боксы. Вот уж где приятно быть авторитетом! Выставить режим сварки, настроить температуру подложки, подкрутить, показать… Да запросто, да с улыбочкой! Верю, верю – жену он тут точно найдет!
По-приятельски отбиваясь от девушек, Олег водил меня от бокса к боксу, пока не остановился за спиной Ирины.
– Ир, будь другом, – зажурчал он, – расскажи человеку о работе, шеф просил. Пока я… Ну… А то ваши не отстанут!
– Ладно, топай, незаменимый. – Ира почти не смотрела на Мохова, а мне подмигнула. – Подкатывай, человек!
Я подкатил стульчик на колесиках и сел на него верхом.
– Могу дать посмотреть в микроскоп, – сказала девушка, – покажу, где там реперные точки для совмещения площадок на кристалле с установкой по сварке. Но поверь мне – ничего интересного… – Она вдруг прыснула в ладонь. – Извини! Вспомнила, как наши балбесы с Ольгой… Да видел ты ее! Мы же не просто так всё бросили и в раздевалку побежали! Вон, смотри. – Ира привстала и незаметно указала на Олину спину в соседнем ряду – та сидела, поджав ноги. – Видишь? – шепнула она. – А тапочки опять рядом стоят! Вот Славка к ней подошел, спросил чего-то, а та и растаяла, давай языком чесать. Костя сзади подкрался с кружкой, такой, специальной, а туда азота жидкого набрал. И потихонечку давай в тапки лить. Азот быстро выкипел, но тапки-то к полу примерзли! И тут Коля как заорет на всю сборку: «Оля! Тебя к телефону!» Та вскакивает – и ноги в тапки…
Ира прыснула со смеху, и на ее щеках продавились приятные ямочки.
– Ты голыми ногами на лед вставал? Непередаваемые ощущения! Оля сегодня встала – визгу-у… И, конечно же, подпрыгнула! Подошвы на полу так и остались – нитки при минус ста лопнули. В общем, верх у нее на ногах болтается, низ к полу пристал, а на лице тако-ое выражение… Участок – в лёжку, полчаса не могли успокоиться! Хорошо еще, Олька вчера новые тапки получила, а то было бы ей.
– Весело тут у вас! – улыбнулся я, прикидывая, как бы мне с военпредом повидаться. Без свидетелей.
– Сплошной КВН! – подхватила Ира с воодушевлением. Прижавшись к моему плечу, она заговорила вполголоса: – А что ребята со Штольцем учудили! Он тут начальник участка. О таких моя племяшка говорит: «Жадина-говядина, пустая шоколадина!» Нам же спирт выдают на протирку, а он его зажимает! На сборке, правда, не много надо, а ребятам с регулировки по пол-литра выдают. Иногда им не хватает, иногда и остается. И решил наш Штольц ужать норму, а что сэкономил – сливал в пятилитровую колбу с притертой пробкой. Колба в сейфе. Так ребята взяли кембрик – то-оненькую такую пластмассовую трубочку, затолкали в нее петлю из нейлоновой нитки и просунули в вентиляционную дырку сейфа. Накинули петлю на пробку… – Заметив приближение Мохова, девушка не отодвинулась от меня, а привалилась еще сильней. – Короче, откупорили колбу, а через другой кембрик слили весь спирт! Еще и пробкой заткнули. Сколько было крику… И никто до сих пор не признался! Зато урок Штольц усвоил, больше норму не зажимал…
– Антоха еще тот придумщик был, – хмыкнул Олег. – Жаль, в армию ушел. Хотя Нине, Зине и Наде куда жальче!
Ира всплеснула руками и закатила глаза к потолку.
– Они втроем его в армию провожали и из армии ждут, а ещё и детей нянчат! Теперь весь цех гадает, на которой Антон женится!
– Женится ли? – меланхолически потянул Олег. – Или подастся куда-нибудь на БАМ? Ударных комсомольских много…
– Антон не такой! – убежденно сказала девушка.
– Ха! Тогда ему, как султану, надо окружить себя тройной красотой! – неловко отшутился «полупроводник». – Сколько жен в самый раз – три или одна?
– А это от мужа зависит! – отпасовала Ирина. – И от жены!
– Вот поэтому мне нужна одна ты, – наставительно поднял палец Олег. И замер, осознав вдруг, что сболтнул заветное.
На него было жалко смотреть – лицо пылает, уши горят, в глазах паника… Однако, переведя взгляд на девушку, я понял, что всё идет как надо – пламенеющее лицо Иры будто отражало состояние парня напротив.
Мне оставалось лишь тихонечко встать и удалиться. Пусть сами выясняют, кто кому нужен и в каком числе…
…Коридор тянулся метров сто как минимум, а возле тамбура меня ждал сюрприз. Сюрприз был одет в штаны, халат и берет – всё первозданно-белого цвету. Мощная фигура казалась квадратной и малость неуклюжей, а глаза прятались под роговыми очками – на уровне зрачков в затемненных линзах светились точки простого стекла…
– Миша Гарин? – Голос военпреда был немного глуховат, но приятен. – Дик Владимирович.
Я пожал ему руку – и меня будто током шибануло. Прошило насквозь, едва не выгибая в корчах! Ничего себе… Мое тело просто распирало от неведомой энергии, она бурлила и кипела в каждой клеточке!
Дик Владимирович и сам почуял неладное. На его удлиненном лице, словно застывшем в легком замешательстве, читались растерянность и облегчение.
– Мне туточки, по нашему «телеграфу», передали просьбу от Алексея Николаевича, – промямлил он неуверенно, – показать чистую комнату процессоров… У тебя же первая группа допуска? Ну, вот…
Военпред на секунду замешкался, а затем решительно мотнул головой.
– Пошли-ка лучше в кабинет!
Не в силах говорить, я кивнул. Тело не покидал странный потаенный жар. Мы свернули за тамбур, и Дик Владимирович отворил стальную дверь.
– Вот туточки и тружусь в поте лица…
В кабинете обнаружилась еще одна железная дверь, ведущая наружу, и четыре громадных сейфа.
– Под документацию и продукцию. – Военпред шлепнул по пузатому боку несгораемого шкафа. – А там отдельный выход, для эвакуации. Не дай бог, конечно. – Он тщательно сплюнул через левое плечо и постучал по столу. – Чай будешь?
Электросамовар я давно разглядел и даже початую коробку конфет «Золотая нива», но мотнул головой.
– А теперь скажи мне, что это было? – Тон у военпреда изменился, прибавляя и жестких и просительных нот. – Да я уже забыл, когда так хорошо чувствовал себя! Который год подряд… как будто изнутри распирает! Голова раскалывается, настроение скачет… Но сейчас… не знаю… такое чувство, что все лишнее вышло, и мне хорошо!
– Дик Владимирович. – Мои мысли опасливо отлились в слова. – Я немножко экстрасенс, а у вас слишком много… м-м… психодинамической энергии, вот я и снял избыток. И еще давление повышенное! Ну-ка…
Я опустил ладони на голову Сухову, касаясь берета, и радостно улыбнулся. Вижу, вижу! Снова вижу, как раньше! Не глазами, мозгом. Сосуды и вправду изношены… и локальные кровоизлияния… А вот я их сейчас!
Мои ладони направляли струйки энергии – они цвиркали у меня между пальцев, горяча, а я просто захлебывался в том потоке силы – силищи! – что вливался в мои «севшие батарейки».
– Ох ты… – ошалело забормотал военпред. – Легко-то как! Уф-ф! Хорошо… Спасибо! Ох… Нет, ну правда – спасибо!
– Только никому не говорите!
Дик Владимирович снисходительно улыбнулся и постучал кулаком по сейфу:
– Уж в этом-то я знаю толк!
Тот же день, позже
Зеленоград, аллея Лесных Прудов
Дома никого не было, и я расслабился, хотя нервная взвинченность не покидала. Вышло у меня «обретение Силы» или просто окатило «обратным огнем»? Того ощущения переизбытка энергии, что пузырилось во мне в цеху, не стало. Слилось?
Кривя губы в усмешке, я покопался в сумке и выцепил верный складной ножичек. Ну-ка… Вот оно, то самое лезвие. Отточено на манер скальпеля! Вспоминая, куда мама засунула аптечку, я легонько полоснул по левому предплечью.
Знакомая процедура. Надо только быстро зажать ранку большим пальцем, чтобы на пол не накапать, и не отпускать хоть пару минут. Если затянется, значит, что-то к тебе вернулось…
Суетливо бросив ножик, я вытянул палец – и замер. Ранка зажила! Не подернулась тонкой розовой пленочкой, как бывало, а уплотнилась шрамиком. А вот и он рассосался… Растаял будто!
– Не, так не бывает… – выдавил я сипло.
Покрутившись по гостиной, заглянул на кухню и сунулся в холодильник. О! Бутылочка «Боржоми»! Папа, правда, половину уже выдул, но мне хватит. Для опыта.
Не верю в структурирование воды, глупость это, но ведь как-то я ее «заряжал»! Кресты не чертил руками а-ля Чумак, просто сосуд гладил. Потерев бутылку, как Аладдин лампу, я добился того, что выдохшаяся минералка вскипела будто, вышибая пробку, и тугой струей окатила белую «Бирюсу».
Медленно утерев брызги с лица, я качнул бутылку. С полстакана осталось еще…
– Ну, с обретением! – хмыкнул я и выпил все до дна.