Эпилог

Пятница, 25 июня. Ближе к полуночи

Первомайск

Я покрутился по пустому классу, вдыхая неистребимый запах мела и чернил, и вышел в гулкую рекреацию. Лампы под круглыми колпаками не горели, но видно было хорошо – из огромных окон актового зала лилось столько света, что под ногами полосатились четкие тени.

Меня потянуло прислушаться: голосов не различить, но эхо громкой музыки гуляло по этажам и коридорам, маня на звук. Я двинулся по следу жесткого ритма – школьный диск-жокей обожал ударные.

По дороге я углядел пугливую парочку, ворковавшую в темном закоулке, но сделал вид, что ничего не видел и не узнал Светлану с Юркой.

Сосна тоже решил дождаться повестки, а потом, после дембеля, идти в школу милиции. «Дослужусь до сержанта, – мечтал он, щурясь по привычке, – поступлю на заочное, на юрфак… Глядишь, и в генералы выйду!»

Спускаясь по лестнице, я наткнулся на трудовика. Дядя Виля плавно покачивался у зеркала, поправляя галстук. Неподалеку, удобно устроившись на широком подоконнике, болтали о своем, о девичьем, Ирочка «Белочка» и Феруза Валеевна.

Двери учительской были приоткрыты. На старом продавленном диване посиживали военрук Макароныч и наша классная. Циля Наумовна оживленно тараторила, а Марк Аронович, по-моему, совсем не слушал ее. Просто смотрел на позднюю свою избранницу, улыбался в усы и расслабленно кивал. Им было хорошо вдвоем.

Внезапно двери актового зала распахнулись, выпуская музыкальные громы, и на пороге замерла Рита. Увидав меня, она обрадовалась и подбежала.

– Я потеряла тебя! – пожаловалась девушка, надувая губки.

– А я тебя нашел!

Сулима взяла мои руки и приложила ладонями к щечкам.

– Уж полночь близится… – пробормотала она. – Наши будут гулять до самого рассвета… Давай убежим?

– Давай. А куда?

– Увези меня! Далеко-далеко… В степь!

В черных глазах напротив потихоньку разгорался темный пламень, и мой пульс участился.

– За мной!

– Ой, подожди! Я сейчас!

Девушка метнулась в актовый и вскоре вернулась, прижимая к груди бутылочку токайского – недавнюю гостью магазина «Вино».

– Бежим! – воскликнула Рита, смеясь.

Она схватила меня за руку, и мы ссыпались по лестнице.

– Стоп, не в фойе! – былая настороженность вернулась ко мне. – Сюда!

Я увел спутницу в пустующий класс и растворил окно. Соскочив на землю, помог спуститься Рите. Теплая июньская ночь вобрала нас в себя, пряча ото всех.

– Куда теперь? – прошептала девушка.

– Я перегнал машину в школьный гараж!

Обогнув темное крыло школы, мы понеслись через футбольное поле, путаясь в траве и хихикая.

– Представляешь, – поведала моя спутница, задыхаясь, – я сегодня еще не пила! Совсем! Ни граммулечки!

– Ох и напьемся…

Хохоча, мы выбежали к гаражу. Торопливо лязгнув ключом, я отворил тяжелые ворота. «ИЖ» едва виднелся, ловя капотом дальние отсветы школьных окон.

«Побег на рывок!»

Скользнув за руль, я завел мотор, не включая фар, погонял немного на нейтрали и выехал.

– Садись! Я закрою пока…

О припасах в багажнике я умолчал. И о пледе тоже… Мечте положено сбываться самой по себе, а не по пунктам согласованного плана.

– Поехали!

Всё так же не включая фар, сквозанул по переулку – остерегался внимания «старшей пионервожатой». Лишь выехав на Киевскую, врубил ближний свет.

– Покажи медаль! – Рита забралась с ногами на сиденье, скинув туфельки.

– А я ее маме отдал. И аттестат.

– А-а… Твоя мамуська не только красивая, но и умная. И хорошая. Знаешь, что она мне сказала? Пусть, говорит, Мишенька не портит себе вечер. Я, говорит, обещаю не волноваться и лечь баиньки! Представляешь?

– А папусик твой переживать не будет? – улыбнулся я.

– Не-а! Я его предупредила, что не одна буду, а с тобой!

«Ижик» урчал, глотая километр за километром. Унеслись назад темные дома окраины, потянулись поля, расчерченные лесополосами. Я свернул налево, к Романовой Балке, но не доехал – лучи фар нащупали удобный съезд, и машина покатила по грунтовке – границе невозделанной степи. В мятущемся свете она напомнила Балтику в Варнемюнде – цвел ковыль, и его длинные шелковистые пряди серебристого цвета колыхались широкими разливами.

Вывернув руль, я направил пикап прямо в гущу травяного моря – метелки ковыля и типчака шелестели по бортам, как буруны.

– Давай вот здесь! Ага…

Я заглушил двигатель. Машина проехала немного, подминая дикие злаки, и замерла. Навалилась тишина, оглушая невероятным простором. Кругляш луны распускал нити холодного сияния, оно высвечивало степь неземными красками, а далекие горизонты терялись в потемках, словно края света.

Я вылез и, быстро обойдя машину, подал руку Рите.

– Как на другой планете… – завороженно проговорила она, захлопывая дверцу. Шум показался нам чужеродным, как клякса в чистовике.

– А мы будто одни в целом мире! – подхватил я, расстилая плед. Толстый и плотный, он примял ковыль, словно увесистый ковер. У меня мгновенно пересохли губы, стоило услышать, как тихонько жужжит «молния».

– Не смотри на меня…

Я прерывисто вздохнул, следя, как под легчайшим ветром играют тени по разнотравью – расходятся полосами, рвутся, сливаются, тают…

– Теперь можно…

Рита стояла, облитая лунным светом, смущенная и доверчивая в своей наготе. Голубое блистание стекало с покатых плеч на высокую грудь, струилось по животику и стройным ногам, оттеняя пленительные западинки.

– Как жалко, что всё не наяву. – Я опять вздохнул, теперь уже затрудненно. – Ты мне снишься…

– Почему-у? – напевно протянула подружка, плавно взмахивая руками.

– Потому что таких красивых девушек не бывает.

– Быва-ает… Бывае-ет… – Рита затанцевала под неслышную музыку. Ее гибкое тело, серебрившееся в нездешнем свете, словно переливалось из одного па в другое, нагоняя сладкую истому и странное, колдовское оцепенение. Лишь расслышав, как шелестит трава под легкими девичьими шагами, я справился с мороком.

Сам удивился, но мои пальцы расстегивали пуговки моментом, как у танцора в мужском стриптизе. Раз, два – и теплый ветерок обвевает тебя везде…

– Наконец-то ничего не мешает! – Рита бросилась ко мне, прижалась – горячая, гладкая, бархатистая, – нащупала сухими губами мой жадный рот, и весь подлунный мир отступил в потемки, закатился, канул…

* * *

Июньская ночь коротка. Луна куда-то подевалась, я даже не заметил захода, а серебристая озаренность уступила предрассветному сумраку. Прозрачная пепельная мгла, минута за минутой, размывала обрызганную звездами тьму, а там, где сходились небо и земля, зарделись розовые утрешние тона, предвещая восход дневного светила.

Ночная чернота выцветала, изнемогая под напором зоревых лучей, и вот над восточным окоёмом проступила малиновая горбушка солнца. Седой ковыль верноподданнически перекрасился, послушно кланяясь рассветному накалу.

– Я самая-самая счастливая на свете! – прошептала Рита, гладя мое лицо.

– Люблю тебя. – Дремотно улыбаясь, я ловил ее пальцы губами. – Веришь?

– Верю!

Засмеявшись, девушка перекатилась, вставая и прогибаясь, да так, что во мне снова забурлило желание повалить ее обратно на мятый плед.

– Хорошо… Как же мне хорошо! – Рита распахнула руки, словно обнимая набухавший алый шар. – Здравствуй, солнце! Здравствуй, счастье!

Упруго вскочив, я обнял ее со спины, касаясь губами исцелованной шеи. Полгода назад, и тоже за городом, я зло кривился от чудной песенки из недалекого будущего, а ныне напеваю с улыбкой, веря, надеясь и любя.

«От чистого истока в прекрасное далёко, – крутилось в голове, – в прекрасное далёко я начинаю путь…»

(Конец пятой книги)