Глава 5

Пятница, 20 февраля. Раннее утро

Первомайск, улица Дзержинского

Вроде и лег вчера пораньше, а все равно не выспался. Как проснулся в четыре, так и проворочался до дребезга клятого будильника. То дурная башка ныла, то непрошеные мысли в эту дурную башку лезли. А вот завтрак в меня не полез.

Я вяло умылся, вяло собрался… Мама с Настей дуэтом пообещали проводить перед работой и школой, я пробурчал в ответ что-то нейтральное и потопал в гараж.

А теперь вот маюсь. И чего было фыркать? Твои беды – это твои беды, близкие в них неповинны.

Наверное, в сотый раз я обошел вокруг «Ижа», совершая «чек-ап». Две зеленые канистры с бензином… Новенькая запаска… Домкрат… Топор, саперная лопатка… Сухпай… Шерстяные одеяла, как в плацкарте… Аптечка… Огнетушитель…

Да всё вроде.

Автопробег решили начинать с площадки у пропилей стадиона. Встали пораньше, съехались. Рядом с «ижиком» бодро урчала «Волга» Ромуальдыча и тюнингованные «Жигули» братцев Кирш. Бампер к бамперу с «волжанкой» тарахтела кагэбэшная «дублерка». Я узнал здоровенного Славина – он трогательно и неуклюже опекал миниатюрную блондинку. А рядом, стоя наособицу, куталась в шубку Марина.

Она неспокойно искала глазами кого-то в толпе, наверное, меня, и я поспешил отвернуться к «зэпу-универсалу» Эдика Привалова – «Запорожец» прогревал мотор чуток в сторонке, уступая место роскошному черному лимузину. Державный «ЗИС-110» выглядел круче нынешних правительственных «ЗИЛов» – все наши обступили ветеранское авто.

– Чё это?

– Ой, Изя, когда ты научишься разговаривать нормальным языком?

– А чё?

– О-ой…

– Это стеганка такая, чтоб утеплить салон, а внутри – гагачий пух.

– Здо-орово… Как у Сталина!

– Вельми понеже…

– Мишенька!

Мне и без гагачьего пуха потеплело – я замахал рукой маме с сестричкой. Обе меня сразу засыпали тревогами да заботами:

– А не замерзнете? Не сломаетесь в дороге? Мишенька, ты смотри, если что, сразу возвращайся! Ну ее, эту Москву! А пирожки ты взял?

– Всё взял, мамочка! – заверил я родню. – Ты только не волнуйся. Тут ехать-то! И я же не один.

– По машинам! – трубно скомандовал Ромуальдыч.

– Ну всё, всё! – обцелован и настроен, как надо, я сел за руль. – Пока, мам! Настя, не обижай ее!

– Ла-адно, не буду!

– Пока!

– Пока, пока!

Румяные с холодка, в машину полезли девчонки.

– До Москвы не подбросите? – весело защебетали близняшки, устраиваясь на заднем сиденье.

– И обратно! – хихикнула Рита, мостясь на переднем.

– Всё взяли? – спросил я бесцветным голосом.

– Всё! – ответило звонкое трио.

– Ничего не забыли?

– Не-ет!

Помахав в окошки провожающим, мы тронулись. Впереди рассекали обе «Волги» – я пристроился третьим. Свернул на мост. Выехал на Советскую. Оставив позади оба кладбища, православное и еврейское, сосредоточился, чувствуя, как неохотно отпускает суета. По обе стороны дороги пластались заснеженные поля, строчками черных иероглифов корявились лесополосы. В щелку окна сквозило сыростью, предвещая раннюю весну.

«От чистого истока в прекрасное далёко, в прекрасное далёко мы начинаем путь…»

Я зло дернул щекой. Хорошая строчка, чудная строчка, а мне – как пенопластом по стеклу! В бардачке лежал длинный разлинованный свиток электроэнцефалограммы. Даже студент-медик распознал бы в биениях самописцев сдвиг альфа-ритма, «билатерально-синхронные бета-волны» и прочие симптомы. Достаточные, чтобы вывести неразборчивым почерком врача скорбный диагноз: рак мозга.

Пятница, 20 февраля. Позднее утро

Ленинград, Невский проспект

– Дэн, за нами хвост! – Фолк, сидевшая за рулем, отчетливо напряглась.

– Вижу, – мурлыкнул Лофтин. – Не обращай внимания, Синти.

– Можно оторваться, если… – неуверенно начала Синтия.

– Стоп, детка! – притормозил ее Дэниел. – Можно, но не нужно.

«Хонда» с дипломатическими номерами ехала в среднем ряду. Малозаметный «Moskvich» салатного цвета не отставал, держась в сторонке. Лофтин пригнулся, осматриваясь.

Близился перекресток у «Гостиного Двора» и гостиницы «Европейская».

– Притормаживай, детка…

– Не называй меня «деткой», – процедила Фолк.

– Ты притормаживай, притормаживай…

Синти послушно вжала педаль, пропуская машину, идущую следом.

– Так! Уходишь в правый ряд и тормозишь у «Гостиного Двора».

– Там же остановка запрещена!

– Вот именно, – сухо сказал Лофтин. – Если русские остановятся следом за нами, то сразу же себя выдадут. Давай, детка!

Фолк ловко перестроилась и, повизгивая тормозами, подкатила к бровке.

– Всё, пока!

Дэниел выскочил из машины и упругой походкой зашагал прочь. Ему очень хотелось помахать рукой агентам русской naruzhki, но он сдержал порыв. Ссыпавшись в подземный переход, Лофтин быстро вышел к метро «Невский проспект».

Народу на станции хватало, чтобы затеряться, а вскоре и поезд подкатил. По привычке обшарив глазами перрон, Дэн вскочил в вагон. Моторы низко загудели, разгоняя состав, и понесли его, затягивая во тьму туннеля.

Словно подчиняясь качанию вагона, вице-консул откинулся на спинку. Можно чуток расслабиться. Наверху суета, беготня… Наперебой пищат рации, стучатся доклады по восходящей, сыплются приказы по нисходящей…

Далеко не уедешь, перехватят, а ему даль и не нужна. Прикрыв рот ладошкой, Лофтин ухмыльнулся.

«Мы их сделали, сэр Дэниел! Мы их сделали!»

* * *

Блуждал Дэниел Макартур Лофтин недолго – добрался до Литейного и ровно в час дня вошел в букинистический. Сергей Гарбуз уже торчал возле стеллажа с поэзией, нетерпеливо листая сонеты Шекспира в переводе Маршака.

Не подавая виду, что знаком, Дэниел взял с полки сборник Симонова, просмотрел, морща лоб и шевеля губами. Незаметно вложив записку, он вернул томик на место и отошел, гася поэтические восторги.

Перебирая русскую классику, он косился на агента, недовольно морщась – тот слишком явно вынимал послание, никакой ловкости рук! Вообще-то опасный сигнал.

«Немо» не просто неуклюж или неопытен. Он небрежен в силу своего характера. Сыночек высокопоставленных родителей, Гарбуз привык, что всё дозволено и ничего ему не сделают.

Поэтому рассчитывать на него в перспективе не стоит, все равно КГБ придет за ним. Но пока…

Пока пусть поиграет в шпионов.

Вечер того же дня

Сумская область, река Сейм

Машины пересекли Сейм по мосту, не заезжая в Батурин. За рекой перестроились – теперь впереди маячил черный «Жигуль» Киршей. Восьмиклассник Гоша, как лоцман, вел автомобильный караван к пионерлагерю «Вымпел».

Правый берег реки вздымался кручей, источенной ласточкиными гнездами, как сыр дырками. Дорогу через пойменное чернолесье не просто очистили от снега, а выскоблили до самого асфальта – она успокаивающе чернела в свете фар. А чуть позже лучи, качаясь, уперлись в ворота с поржавелыми силуэтами горнистов.

«Приехали…»

На шум открылась дверь домика смотрителей лагеря, пропуская вялый свет керосинки, и выглянул сторож с двухстволкой.

– Дядь Сень! – прорезался звонкий голос Гоши. – Это я! Это мы!

– А-а! Сейчас, сейчас…

Ружье дружелюбно повисло на плече, и сторож загремел засовом. Со ржавым скрежетом ворота распахнулись, пропуская на просторную площадку между первым и вторым корпусами – безликими двухэтажными зданиями из силикатного кирпича, таращившихся черными окнами.

– Соскучился, видать, как Робинзон, – добродушно проворчал Славин, выруливая.

Марина мельком улыбнулась, словно споря с тем глухим беспокойством, что ворочалось внутри, и вышла. Холод в недвижном воздухе ощущался терпимо.

– А я с утра и котел растопил… Вы в первый корпус заселяйтесь, батареи уже горячие, – суматошно болтал дядя Сеня. – А воду я отдельно грею. Да-а! Баню не баню, но душ горячий обеспечим!

– О-о-о! – разнеслись восторги. – Ух, ты!

– Да-а! – гордо засиял смотритель. – О, я сейчас генератор запущу, а то темно…

Он скрылся в хозблоке, и вскоре приглушенно забубнил дизелек. Одна за другой вспыхнули лампочки под козырьками корпусов и на крылечке домика начальника лагеря.

– Жить стало лучше, товарищи, – громко выразился худенький, кучерявый парнишка, – жить стало веселей!

– Ой, Изя, – затянула девушка с приятным кукольным личиком, – как скажешь что-нибудь!

– А чё?

– Эгей! – вознесся голос командора. – Предлагаю поужинать, пока водичка греется, а потом мыться и спать! – Хитро ухмыльнувшись, он кашлянул. – Поправка на реальность: поужинать, мыться, болтать часа два – и спать!

Негромкие смешки подтвердили верность корректировки. Оглянувшись – никто не слышит? – Наташа сказала с долей грусти в голосе:

– А мне даже жаль, что операция «Ностромо» завершается. Год с лишним мы искали, искали… А нашли – и все кончилось…

– Может, все только начинается! – жизнеутверждающе зарокотал Славин.

– Может… – вздохнула Верченко.

– Ужинать, народ, – властно сказала Исаева. – Коля, на тебе матрасы, не забудь.

– Ни за что! – гуднул капитан.

Пионерский лагерь оживал, светился и гомонил, будто и не февраль в календаре. Зима отступила, таясь за хоздвором, поддувая колючим ветерком…

* * *

Марина долго мокла в душе, вертелась под тугими струями, а потом сушила волосы под колпаком фена. Вентилятор, правда, дребезжал, но теплый воздух гнал исправно.

«Оттягиваешь, да? – зловредно усмехнулась девушка, глядя на себя в зеркало. – Все равно ведь придется сказать. Так чего тянуть?»

Расчесав волосы, она распустила их поверх теплого махрового халатика и решительно отправилась на поиски. Сериал шел такой, в передаче «В мире животных». Назывался «Поиск и спасение»…

Молодежь набилась в пионерскую комнату, куда перенесли телевизор, бурно споря о йети, Несси и прочих конгамато. Старенький «Рекорд» мерцал, шло кино «Мама вышла замуж», но никто на экран не смотрел.

Высокий парень с узким лицом тянул, снисходительно и малость жеманничая:

– Мон шер, снежный человек не может существовать в одиночку, нужна популяция хотя бы… ну, не знаю, в сто, в полтораста особей! И где они?

– Прячутся! – с убеждением сказал кучерявый Изя.

– Ой, ну ты как скажешь!

– А будет жаль, если йети так и не найдут, – высказалась Рита. – Без него скучно!

– А Стругацкие думали, что йети – это гигантопитек, – вставила свои пять копеек Светлана.

– И чё?

– А вдруг правда? Может, они и не вымерли вовсе! Это только из космоса Земля маленькая. А ты попробуй, пройди по ней где-нибудь в горных джунглях! И что и кто там прячется в дебрях?

Марина грустно улыбнулась и отошла на цыпочках. Видывала она горные джунгли, видывала…

Миша нашелся на втором этаже, в комнате дежурного вожатого. Казенный стол, казенный стул, шкаф, узкая кровать… Под потолком горела слабая лампочка, мерцая, как свеча на ветру.

Гарин в трико и в майке навыпуск стоял у окна, сгорбившись, уткнувшись кулаками в подоконник, и смотрел куда-то в сторону заснеженной волейбольной площадки.

– Привет.

Миша оглянулся до того стремительно, что пошатнулся. Заулыбался очень старательно, хотя в глазах сквозила пустота.

– Маринка! Приве-ет! Ты сегодня красивей себя и какая-то домашняя, милая…

«Да он, кажется, пьян!» – веселое изумление подняло девичьи бровки. Но едва Росита захотела ехидно пройтись на тему детского алкоголизма, как Миша оказался рядом, близко, с ходу целуя в губы. Без той отталкивающей слюнявости, что она не терпела у пьяных, а очень нежно и в то же время уверенно.

– Миша… – задохнулась Исаева. – Подожди… Я должна… Должна тебе сказать… Ты раскрыт, Миша!

– Да пошло оно всё, Маринка… – уловила она ответный шепот. В Мишином голосе различалась отчетливая горечь, но на анализ сил уже не оставалось – ласковые руки мяли грудь, гладили бедра, тискали ягодицы…

Девушка уронила халатик на пол, следом спорхнули трикушник и майка. Он и она упали на взвизгнувшую кровать уже не в борьбе за близость, а в той восхитительной возне, когда ладони и губы справляют праздник, путешествуя по всем ложбинкам и выпуклостям.

Слабенькое удивление проскочило разрядом – ее нечаянный любовник меньше всего походил на юного девственника, что торопится совершить все ошибки первой ночи… Мысли разлетелись вспугнутыми пчелами, и два дыхания слились.

* * *

…Она плавно, восхитительно медленно всплывала на поверхность будней, и думы снова наполняли голову, как те самые пчелки, спешащие к летку. Марина томно улыбнулась: а вот сожаление не жужжит нисколько. И совесть помалкивает.

Она поступила правильно – отпустила себя.

«Давно пора…»

Миша дышал ровно и неслышно, словно во сне, но сухая ладонь гуляла по ее животику. Девушка мягко легла на бочок, устраивая голову на Мишином плече, и промурлыкала:

– Пьем за рулем? М-м?

Щека «молчела» дрогнула улыбкой, касаясь девичьего лба.

– Да нет… Просто голова болит. А коньячок заглушает…

– У нас анальгин есть в аптечке…

– У нас тоже. Таблетки не помогут, – вздохнул Миша, поборолся с собой и раздраженно шлепнул себя пальцами по лбу. – Вот тут, где-то в подкорке, зреет опухоль.

Марина вздрогнула, будто от холода.

– Ты что? – пробормотала она ошеломленно. – К-как?

– Да вот так… – Гарин дернул одним плечом. – Боком выходят мои сверхспособности… Вернее, – скривился он, – головой. Осенью началось. Вянет, отсыхает знахарство… Мне б тогда задуматься! А сейчас что… Третья стадия. Астроцитома подъела целительские таланты… Сожрала и не подавилась. Страшно, Маринка… Тошно… – справляясь с собой, Миша смолк и продолжил с деланой небрежностью: – С дедом Семеном та же гадость приключилась. Он, кстати, в НКВД служил. Товарищам помогал, если ранят – наложением рук. У него оперативный псевдоним был – Шаман. А на пенсию вышел – хлоп! – и рак мозга. Хорошо еще, подружки помогли…

– Подружки?

– Дедуля ходок был еще тот! – слабо улыбнулся Миша. – И как-то же умудрялся расстаться с очередной пассией без криков, всё тихо-мирно. Да что там… Все его любовницы дружили между собой! А как узнали, что их Сёму прижало, вместе спасать кинулись.

– И спасли? – навострила ушки Росита. – Как? Ну как, скажи?

– А тоже – ладонями… – тускло молвил Гарин, отворачиваясь. – Конечно, силы у них мало было, у каждой, но все вместе, эгрегором…

Марина решительно села.

– Между прочим, у тебя тоже подружки есть! – сказала она резко, даже с оттенком злости. – И близняшки, и Рита! А Зиночка разве откажет? Или Альбина?

– Ой, да зачем это надо? – сварливо отозвался Миша. – Лучше я коньячку…

Развязно улыбаясь, он потянулся к Марининой груди, но девушка перехватила его руки загребущие.

– Никаких коньячков! – жестко сказала она. – Хватит себя жалеть и нюнить! Жди здесь!

Накинув халат, Исаева резво покинула обиталище дежурного вожатого. В коридоре ей встретилась смешно приодетая Сулима – девушка накинула куртку поверх ночнушки. По ногам дуло.

Блеснув на Марину ревнивым взглядом, Рита попыталась пройти мимо, щурясь с вызовом, но Исаева заступила ей дорогу.

– Ты любишь Мишу?

Вопрос был настолько бесцеремонен и прям, что Сулима зависла – и зарделась.

– Да! – ответила она сопернице с вызовом. – Люблю!

– Мишу надо спасать! – экспрессивно воскликнула Марина. – Срочно! Сейчас! Собери всех девчонок, я объясню.

Розовая от смущения, Рита побледнела.

– Что с ним?

– Ты еще здесь?

Сулима умчалась, теряя куртку на бегу.

* * *

Когда Марина вернулась, ей показалось, что Гарин спит – и вся идея со спасением представилась глупой и постыдной.

– Ой, он умер! – запричитала Альбина, испуганно округляя глаза.

– Нет! – Рита бросилась к постели. – Нет! Нет! Он дышит! Еле-еле… Девчонки, он живой!

Светлана ухватила безвольную Мишину руку, сжала пальцами запястье. Ее глаза заблестели обильной влагой.

– Пульс едва прощупывается, – шмыгнула она.

– Не плакать! – грозно скомандовала Исаева. – Зиночка, Аля, вы со мной! Рита, Света, Маша! Давайте с той стороны.

– А что делать?

– Просто приложите ладони и… – Росита беспомощно затрясла головой. – Больше я ничего не знаю!

– Думайте о нем! – с чувством молвила Рита. – Чтобы выздоровел! Чтобы все прошло!

Тимоша пугливо приложила ладоши к животу одноклассника, покраснела и глянула на Альбину. Ефимова сосредоточенно вжимала раздвинутые пальцы в Мишину грудь и шептала что-то неслышное, полузакрыв глаза и отрешаясь от земного.

– Голова!

Торопливо забравшись на кровать, Сулима села на пятки и бережно уложила голову Гарина к себе на колени. Огладила впалые щеки и опустила руки на лоб.

Все замерли. До ушей Марины доносилось лишь взволнованное дыхание. Весь корпус, похоже, погружался в покой и сон, и только в Мишиной комнате пульсировали незримые, неясные токи, которым ученые еще не придумали замысловатых имен.

Дикое нервное напряжение сковало Исаеву, скрутило так, что трудно дышать, а когда оно достигло пика и пульс зазвенел, темня зрение, Мишина грудь под ее ладонями всколыхнулась на вдохе. Гарин застонал, задышал бурно и сипло, словно всплыв с большой глубины.

Облизав сухие губы, он открыл глаза. Мука все еще таяла в их глубине, но уже прорывалось узнавание.

– Риточка… – хрипнула гортань. – Мариночка… Девочки… Вы чего не спите? Поздно уже…

– Как… ты? – выдавила Марина.

– Девчонки… – вытолкнул Гарин. Он смолк, словно прислушиваясь к себе, а затем его губы раздвинулись в блаженной улыбке. – Голова перестала… Болела сутками. Ни поспать, ни поесть…

– Спи! – всхлипнула Рита.

– Сплю…

Девушки на цыпочках вышли в коридор.

– Никому! Ни слова! – В голосе Марины отозвалась скрытая угроза.

– Вы что, – надула губы Зиночка, – думаете, мы вообще ничего не понимаем, да? Это и вас касается! – Она сверкнула глазами в сторону близняшек. – Развели тут… тайны мадридского двора!

– Тимоша, – серьезно парировала Сулима. – Было очень опасно, понимаешь? Очень! За Мишей охотились…

– И что? – воскликнула Зина в запале, хоть и громким шепотом. – Мы что, по-твоему, сдали бы его? Это же наш Мишка!

– Ой, они думают, что первыми! – путано выговорила Альбина. – Между прочим, Миша меня еще в садике лечил! Да! Я как-то эскимо налопалась, горло болело ужасно, говорить не могла, а он подошел – и стал шею гладить. Сопит и гладит. И пекло так… А к вечеру прошло!

– Девочки, давайте не будем ссориться, – миролюбиво заговорила Исаева. – Обещаю, что расскажу все, что знаю, утром.

– Честное слово? – прищурилась Тимоша.

– Честное-пречестное? – в тон спросила Альбина.

– Честное комсомольское, – улыбнулась Марина.

А Рита неуверенно оглядела подруг и спросила у Исаевой:

– Я побуду с ним, ладно?

– Ладно, – кивнула Марина. – В полночь я тебя сменю.

– А потом моя очередь! – вскинула руку Светлана.

– Я с тобой! – тут же отозвалась Маша.

– Ой, тогда я сразу после вас!

– Значит, я крайняя! – заключила Зиночка.