Глава 14
Среда, 18 января. Утро
Сейшельские острова, Виктория
«Сторожевой» вышел на рейд первым. Еще два БПК – «Маршал Ворошилов» и «Ташкент» – маячили на горизонте, отходя к острову Санта-Анна, а танкер «Борис Бутома» должен был подойти к вечеру. Он сейчас где-то там, на севере, за пронзительно-синим разливом вод.
Старший матрос Гирин усмехнулся: в этой распахнутой дали, где накаты прибоя мешаются с шелестом пальм, грубые флотские будни кажутся совершенно неуместными. У танкера сейчас заправка – кормят мазутом изголодавшийся ТАВКР «Минск». Американский «Энтерпрайз» уже неделю засылает в пустыни Аравии «Интрудеры» да «Эф-четвертые», напрягая иракских ракетчиков. Вот наши и подселили к ним авианесущего соседа – пускай портит нервы амерам.
А здесь бы бригантине поднять паруса…
БПК взял влево, направляясь к Санта-Анне. Местный президент Франс Альбер Рене, взявший курс на социализм, вдумчиво оглядел карту Республики Сейшельских Островов, и ткнул пальцем в зеленую кляксу острова. Располагайтесь, дескать, товарищи советские моряки, здесь и быть вашей базе!
Ну, база – не база, а для ПМТО[4] место подходящее. Оттуда до Виктории, столицы РСО, хоть и меньше трех миль, а всё равно – фиг что разглядишь. Да и чем там любоваться, в «поселке городского типа»?
Нет, заулыбался Иван, все равно здорово! Дома морозы сейчас, снега навалом, а он тут в синей «тропичке»! Приставив ко лбу ладонь козырьком, старший матрос прищурился – в мутноватой дымке завис крошечный белый лайнер, вылетая из аэропорта Пуант-Ларю. Добралась-таки цивилизация, всю романтику под корень, как траву тяпкой…
Зато вода какая прозрачная! Всё видать, каждую рыбешку – морская живность словно в чистом воздухе парит. Красота!
* * *
Санта-Анна очаровала Гирина – белоснежным коралловым песком, вычурными гранитными скалами, глянцевой зеленью тропического леса. Там даже настоящие баобабы росли! И здоровенные сейшельские пальмы. Орехи дереву под стать – тяжелые, как полпакета цемента. Несъедобные, но до того срамные на вид – даже боцмана в краску вогнали. «Прям, как у девки, – брюзжал он, – ежели салазки загнуть!»
Нагулявшись, Иван заступил на вахту. Отстоял, как положено, а вот передохнуть ему не дали – Кузьмич, старший инженер БЧ-7, собрал всех «эртээсников», а сам серьезный и даже малость торжественный.
– Знаю, что многие из вас устали, – заговорил он, пряча волнение, – но дело, как говорится, форс-мажор. Наш посол только что связался по СПС[5] – у них там, в Виктории, полным ходом переворот! Рейсом «Свази эйр», под видом регбистов, прилетели полсотни белых наемников из ЮАР. Таможенники попросили багаж на проверку, а в спортивных сумках не мячи, а автоматы! И пошла заваруха… «Беляки» захватили аэропорт, и ждут подкрепления – еще двести черномазых «солдат удачи» из Момбасы вышли на сторожевике «Бонавентура». А у сейшельцев в армии всего четыреста бойцов! Плюс военно-морской флот – старый тральщик «Топаз»! Короче, ребята, надо помочь. Кто пойдет добровольцем?
– Все пойдут! – уверенно прогудел Баныкин.
Иван пробился поближе, и твердо заявил:
– Меня запишите! Старший матрос Гирин, радиометрист БИП[6].
Кузьмич торопливо зачиркал ручкой, склоняясь к обычной тетрадке по две копейки:
– Оружие выдаст старшина Пахомов. Сбор на палубе через пять минут!
* * *
«Пахом» вручил новенький АКМ и подсумок с «лимонками». Иван быстро покинул очередь добровольцев, но на палубу не пошел, жадно слушая всеведущего замполита Якушева, азартно жестикулировавшего перед насуплено кивавшим Фроловым.
– Главный у них – Майк Хоар, «Бешеный Майк». Этот гад засветился еще в Конго. Остальные головорезы той же породы – Роберт Симс, Джулио Манетта, Пит Даффи, Кен Дэлгиш… Типичные «дикие гуси»! Им платят золотыми рэндами, и они стреляют, по ком прикажут. На местных надежды нет, кроме, разве что полусотни корейцев из КНДР, но они тут как бы президентская гвардия, их задача – беречь Рене…
Гулкий коридор донес старшинский бас: «Строиться!», и Гирин поспешил на палубу. К борту «Стерегущего» как раз швартовался патрульный кораблик «Топаз». Его бесшабашная и жизнерадостная чернокожая команда, вся в белом, сияла и блестела зубами, как будто и нет никаких заговорщиков.
Сухой, длинный как жердь офицер, представившийся лейтенантом Колонелем, замахал, завертел руками, лопоча о пересадке. Понимая с пятого на десятое, каплей Фролов приказал занимать надувные катерки «Зодиак», которых бравые флотяги Сейшел привели на буксире.
Больше шести человек в лодке не помещалось, и какие-то минуты спустя флотилия «Зодиаков», излюбленных моторок диверсантов, понеслась к берегам острова Маэ.
Рулил Баныкин, у мощной подвесной «Ямахи», пенившей воду винтом, сидел «Фрол», не отрывая глаз от бинокля, а к Гирину присоседился Якушев. Против обыкновения, замполит был молчалив и собран.
Маэ разрастался потихоньку, выпрастывая горушки и стеля долины, одинаково залитых изумрудной пеной зарослей. На склонах уже угадывались квадратики плантаций и деревушки – будто кто сахар-рафинад рассыпал по траве.
«Зодиак» скакал по волнам, одолевая пролив, и условий, чтобы спокойно всё обдумать, не было. Вот и держался холодок в душе.
Гирин был военным человеком, моряком…
«Заклепкой ты был, винтиком, – криво усмехнулся Иван. – Дали команду – исполнил. Когда сопровождали того французского летуна, ты же не его самого видел, чтобы так вот – глаза в глаза, там была всего лишь отметка на экране…»
А вот теперь… Теперь всё иначе. Враг окажется прямо перед тобой, как на фронте! Ты вскидываешь «калаш», и жмешь на спуск. И не вверх стреляешь, даже не по ногам, а в грудь или в голову, чтобы наповал!
«Смогёшь?..»
– Подходим! – вздрогнул Якушев. – Порт!
На причалах – никого. Надо полагать, попрятались. «Зодиаки» ткнулись носами в пирс, где швартовались яхты и рыбацкие суденышки. Стихли мощные моторы, и сразу прорезались совсем иные звуки – на улицах Виктории частили очереди, разок бухнула граната.
– За мной! – крикнул Фролов, срываясь на бег.
Вся пятерка бросилась следом, а за нею и остальные мобгруппы, сбиваясь в крепкий взвод.
– Стой! – затормозил «Фрол». – По машинам!
Несколько грузовиков, облупленных «Рено», приткнулись к пакгаузу – дверцы настежь.
– Как тараканы брызнули! – хмыкнул Пахомов, втискиваясь в малогабаритную кабину. – Детям, что ли, делали… Залазь!
Живо закинув автомат за спину, Гирин перемахнул за истертый борт стального кузова. От пулемета точно не защитит, а вот пулю остановит, или пасанёт рикошетом. Да и осколки задержит…
Взревев, самосвал развернулся и покатил, по Гранкур-роуд выезжая на Индепеденс-авеню.
Поперек улицы лежал перевернутый автобус, начиная коптить. Под его защитой азартно перебегала команда «регбистов», приседая, чтобы от души пострелять.
Пахомов взял вправо, заезжая на тротуар, и Гирин различил тех, кому доставалось от «спортсменов» – там горели два удлиненных «Ситроена» с неубранными флажками на капотах. Маленькие, юркие бойцы упорно наступали, заходя с флангов.
Всё было ясно и понятно – вон корейцы, они за президента, сомненья прочь! Но Иван лишь крепче сжимал цевье АКМ, не решаясь жать на спуск.
– Огонь! – крикнул Фролов, срываясь в фальцет.
И Гирина будто кто расколдовал – вскинув автомат, он выдал короткую очередь по «регбистам». Те заметались, паля в ответ, но подъехала еще пара грузовиков с матросами, мичманами и офицерами – пули на инсургентов обрушились косым ливнем.
Юркие стрелки, щуря и без того раскосые глаза, застрочили по окнам первого этажа особняка в колониальном стиле – дом выпирал на тротуар помпезными колоннами.
– Гранатами их! – рявкнул «Пахом».
Иван, досадуя на себя, что не первым догадался, выцепил «лимонку». Чеку долой, замах… ГТО он сдавал, серебряный значок вручали…
Граната, кувыркаясь, влетела в разбитое окно – прямо под нос хилому пулеметчику, рыжему и конопатому. Хиляк тужился взгромоздить на подоконник старенький «Брен», да от испуга уронил на ноги. Тут же рванула «лимонка», перекрывая вой. В окно плеснуло огнем, вышибая остатки стекол.
– Заполучи, фашист, гранату! – заорал Гирин, краем сознания отмечая непонятный толчок в спину. Боль ошпарила ожогом, и автомат выпал из рук. Иван, кусая губы, нагнулся за оружием…
И бысть тьма.
* * *
…Гирин пришел в себя не сразу, возвращаясь постепенно, от усилия к усилию. Первым делом вернулось ощущение пространства. Он лежал, но вовсе не твердый, исцарапанный металл кузова вжимался в спину. Ивану было мягко.
Потом прорезался слух. Привычная гулкость корабельной утробы… Грюканье люков, визг кремальер…
И вот открылись глаза. Заморгали от неяркого света, покосились, обвели взглядом… Корабельный медблок. Лазарет.
«Ага… Ранили меня, что ли?» – лениво протекла мысль.
Иван пошевелил ногами. На месте. Испуг, только что холодивший душу, опал. Руки… Ох… Похоже, грудину задело. Вот же ж…
Негромко клацнула дверь, и комингс переступил врач, седоусый и седобровый.
«Ему бы еще бородку, – подумал Гирин отстраненно, – вылитый Айболит получится…»
– Ага! – довольно покивал капитан медслужбы. – Глазами лупаем? Это хорошо…
Врач присел, ухватив Ванино запястье. Сопя и глядя на секундную стрелку, измерил пульс.
– Товарищ капитан, здорово меня?
– Жить будешь, товарищ старший матрос.
– А как мы… Справились хоть?
– Президента спасли, белых наемников перебили, среди наших потерь нет. Доволен?
– Ага! А черные? Ну, эти, на «Бунавентуре»?
– А, эти… – капитан медслужбы отошел к умывальнику, и обстоятельно вымыл руки. – Этим, товарищ Гирин, сильно не повезло – встретились с «Ташкентом». Хватило двух очередей АК-726… Ну, ладно, у меня еще Баныкин. Выздоравливай!
– Ага… – слабо отозвался Иван. Заспешил: – Привет ему! – но дверь уже лязгнула, закрываясь.
«Ну, и ладно, – вздохнул Гирин. – Поправлюсь – сам передам… Только… это… Слышь, организм? Ты давай поживее… того… выздоравливай, а то я так ничего толком и не увижу!»
Суббота, 21 января. День
Москва, проспект Калинина
Наш милый заговор с мамой удался на славу. Мне, правда, пришлось задействовать свои связи, но куда ж без них? Выезд в страны СЭВ официально разрешили, однако осторожничали. А то мало ли… Вдруг сразу миллионная масса народу рванет за границу? Хаос, давка, пробки… Кому это надо? Вот и прикручивали кран, дозировали выезжающих тонкой струйкой.
Хотите устроиться на работу в ЧССР? А приглашение у вас есть? Ах, нету? Ну, тогда приходите позже, когда будет… А вы, значит, желаете поступить в Берлинский университет? Похвально. А направление ваше где?.. Слушаю вас. Куда? В Прагу? С целью?.. Просто посмотреть? Понятно… Студентка? Ясно… Ну-у, можно по путевочке. Через наш «Спутник» или чешский «Орбис». Пожалуйста…
В агентство «Орбис» я заехал утром, уже на нервах. Время, время… Мама вот-вот закончит зимнюю сессию, двадцать шестого ей вылетать! Съездил, купил сначала два билета на самолет, и помчался за путевкой для Ритки… Были!!!
Оформил. Рассчитался. Успокоился. Фу-у…
…Я с удовольствием потянулся, вспоминая мои утрешние метания. Созвониться-то я созвонился, в турагентстве меня заверили, что недельные туры в наличии, несезон ведь. «Тем более, пани Гариной не требуется гостиница…»
У девушки из «Орбиса» был приятный голос, она мило тянула гласные и смягчала «г» почти на украинский манер…
Тут в тихой приемной вдруг зашумели, загомонили, и в дверь просунулась хорошенькая Наташина мордашка.
– Шеф, – улыбнулась секретарша, – тут к вам…
– Запускай! – сделал я благодушный жест.
И в кабинет решительно шагнул Жорес Алферов. Будущий нобелевский лауреат еще не успел, как следует поседеть. Двигался он энергично и был весьма оживлен, а за профессором и член-корреспондентом, как выводок за уткой, семенили молодые, зубастые мэ-нэ-эсы.
– Жорес Ива-анович… – вышел я из-за стола.
– Михаил Петро-ович! – в тон заулыбался Алферов.
– Просто Михаил, этого достаточно. Не дорос я пока до отчеств.
Мы церемонно пожали друг другу руки, будто на высшем уровне, и я предложил всем садиться. Благо, Ромуальдыч подсуетился и заволок мне в кабинет пару диванов. Спасибо, хоть не длинный стол для заседаний.
– Меня очень, очень заинтересовали работы парней из МФТИ, – Жорес Иванович повел рукой в сторону смирно сидевших физиков, рослых, бородатых очкариков. – Жаль, очень жаль, что мы поздновато спохватились, и первооткрыватели светодиодов – сплошь западные…
– А наш Лосев? – чуть обиженно забасил широкоплечий бородач в круглых очках, как у Гарри Поттера.
– Лосев умер в блокаду, – суховато напомнил я, – и о его «световых реле» благополучно забыли.
– Увы, – чуть виновато покивал Алферов. – Байард и Питтман изобрели инфракрасный светодиод. Ник Холоньяк разработал красный, а Крафорд – желтый. Жак Панков создал первый синий светодиод на основе нитрида галлия… Ладно, приоритеты не за нами! Но ребята открыли технологию изготовления дешевых… этих самых… «световых реле»! Остается лишь впрячься по-хорошему, и начать серийное промышленное производство светоизлучающих диодов!
– На гетероструктурах, – подхватил я, замечая довольный румянец на щеках профессора и член-корреспондента.
– Они прочные, – загудел вдохновленный бородач, – и никакая нить накаливания в них не стряхнется. Долговечные… Спектральная чистота и никакой инерционности. Сразу – раз! – и на всю яркость…
– Это ж какие индикаторы выйдут… – подал голос самый тихий МНС, зажатый в уголку.
– Товарищи! – расплылся я, замечая выглядывающих из приемной Свету с Алей. – Да вы даже не представляете, на что вышли! Индикаторы… Из светодиодов можно и лампочки делать, и фары! А если собрать светодиодные модули? С управлением от контроллеров? Получится плоская панель цветного телевизора!
Тут уж в дверях и Тимоша замаячила, и подозрительно сиявшая Рита.
– Причем, любого размера, хоть на всю улицу! – разливался я. – Поэтому сделаем так… За мной опытно-промышленная лаборатория и оборудование – товарищ Вайткус достанет всё, что можно и нельзя. А финансирование я и сам выбью. Мне просто позарез нужно, чтобы наш «Рубин» или «Рекорд» первым выпустил СИД-телевизор!
– Вот это по-нашему! – крякнул профессор. – Очень, очень рад нашему сотрудничеству, Михаил!
– Взаимно, – светски шаркнул я ножкой.
Все бороды разом расщеперились улыбками. Потискав мне руку по очереди – аж пальцы склеивались – младшие научные сотрудники удалились, шумно судача на недоступные смертным темы, а в кабинет проскользнула Рита. Затворив дверь, девушка бросилась ко мне.
– И-и-и! – запищала она, обнимая меня не слабее заросших физиков, и подпрыгивая на носочках. – Спасибо, спасибо, спасибо!
– Да за что? – слабо затрепыхался я.
– За путевку! За Прагу! За всё!
– Что, свекровка проболталась?
– Она по секрету! – Рита притихла на секундочку. – Я на радостях «Наполеон» тебе сделала! К вечеру должен пропитаться, как надо. Правда…
Я нежно провел ладонью по ее волосам – таким гладким, таким приятным на ощупь.
– Открой мне правду, красна девица…
Красна девица потупилась, розовея ушками.
– Ну-у… Сначала я хотела прибежать к тебе сюда и… Прямо тут, на столе…
– Отличная идея! – одобрил я. – Надо сказать Наташе, чтобы никого не пускала!
– Распу-утник… – ласково укорила Рита. – Так нельзя, это не по-товарищески. Мы здесь, а они там!
– Кто? – притворился я туповатым.
– Эгрегор! Это Тимоша нас всех назюкала. Помнишь, у нас тогда не получилось в «палатах»? Ну, чтобы всем гамузом?
– Да помню, конечно. Зина так переживает?
– Ну, да! Думает, всё из-за нее.
– Глупенькая… Ладно, зови всех сюда. Куда от вас денешься…
Девушка чмокнула меня в губы напоследок, и распахнула дверь.
– Врывайтесь!
Тимофеева, розовая от смущения, вошла первой, и я подмигнул ей, лишь бы взбодрить. Зиночка ответила неуверенной улыбкой, как будто проявляя свой характер, романтический и порывистый, скрытный, порой неукротимый. Когда она улыбалась, радуясь или смеясь, то выглядела обычной красоткой, как все. Но стоило ей не сдержать привычную робость, остаться собой – и Тимошины губки излучали истинное очарование.
– Ой, привет! – Альбина процокала к дивану, и уселась, оглаживая юбку.
– Привет, – Светлана примостилась рядышком.
Последней, заперев входную дверь, упруго вошла Наташа.
– Девчонки, – мягко заговорил я, – никто ни в чем не виноват. Вы все старались на «четыре» и «пять». А уж если у нас не вышло в то воскресенье, так это мне надо ставить «двойку»…
– Неправда… – буркнула Зина.
– Правда, правда… Мне приспичило направлять вашу Силу, а надо было просто помочь Тимоше. Так, давайте-ка сядем в кружок… – я придвинул поближе к большому дивану широкое кресло, устраиваясь сбоку. – Наташа, ты со мной… – девушка втиснулась рядом, розовея. Успокоительно глянув на Риту, добился сладкой улыбки в ответ. – Алечка, поменяйся местами со Светой. Ага… Всё, беремся за руки…
Податливая Наташина ладонь легла на коленку, я накрыл ее своей пятерней, а пальцами правой ухватил Ритину руку.
– Сосредотачиваемся… Не напрягаемся… Сила сама найдет путь… Зиночка, ты не отдаешь энергию, а забираешь ее…
Тимоша побледнела, серьезно кивнув. Прикрыла глаза трепещущими веками.
Я почти видел, как Сила гуляет по кругу, перетекает из тела в тело, вихрясь и бушуя, проступая порой мерцающей, переливчатой аурой. Никогда не говорил девушкам, что над их склоненными головками нежно сияют нимбы – так являет себя психодинамическое поле. Хихикать начнут, смущаться… Хорошо еще, что комсомолки, атеистки по определению…
Мои глаза закрылись сами, окончательно погружая на зыбкую грань между сознанием и подсознанием. Я чувствовал весь эгрегор целиком – ментальное слияние было приятным уже потому, что требовало абсолютного доверия и открытости. Но именно «души нараспашку» укрепляли наш дух, ибо никто из нас не был отягощен злом, и не таил в себе «темной стороны».
Я улыбнулся психодинамическому резонансу – наши сердца пульсировали в такт. И вот оно…
Обычно в генной памяти откладываются наиболее значимые фрагменты жизни, сильнее всего задевшие эмоции.
Поразительно… Видел я не глазами, а мозгом – как сон. Мутно и смутно. Единственное отличие – в memory of generations напрочь отсутствует причудливость сновидений. Кадры из памяти рода исключительно реалистичны. Как кинохроника.
Но сейчас, «сконнектившись» с Тимошиным мозгом, я наблюдал изумительно ясные и четкие картины. Никакого эффекта «старой пленки», никакой мути и смазанности! Такое создавалось впечатление, будто я, невидимый, стою на ромашковом лужку, залитым солнцем. Могучие ели и стройные березки ограждают поляну вкруговую. Ого! Моя кожа ощутила тепло и касание ветра!
Ну, не совсем, конечно, моя, а той молодой женщины, память которой открылась Зиночке. Рогнеды…
Рогнеда приподняла руками большие круглые груди, покрытые нежным загаром, и обернулась, явно улыбаясь, призывно и любяще. Ментальное кольцо, соединяющее эгрегор, замерцало, как плазма в Токамаке. Ну, еще бы…
Навстречу Рогнеде подался «мой» Олександр! Тоже голый и босый, он не прятал горящего взгляда.
– Хоть моя… – бархатисто вытолкнул целитель, делая шаг к возлюбленной.
Оставаться дальше в женском теле, пусть даже духовно, я никак не мог и активно не хотел.
Окно в минувшее затянулось, пропадая… Конец фильма.
Выскользнув обратно, в тысяча девятьсот семьдесят восьмой, я далеко не сразу собрался с мыслями. Раздрай полнейший.
Вот чем бы заняться по-настоящему! Какой-нибудь… этой… хронодинамикой!
Что толку с моих «успехов» на физическом поприще? Ну, получу я диплом, зароюсь в какую-нибудь ха-арошую проблему, вроде графена, и что? Себя-то не обманешь! Буду «совершать прорывы в науке», пользуясь послезнанием: сдирать под копирку то, что в прошлой жизни открыли через годы. Защищу кандидатскую, придет очередь докторской. Увешаюсь регалиями с ног до головы, а в душе будет свербить: «Самозванец!» А вот физика времени…
Только тут сплошная запредельность непознанного! Зато это – настоящее. С работ Козырева начать?
А девчонки шумели вразнобой:
– Так мы с тобой… Родичи, что ли? – громко зашептала Тимоша.
– Вельми понеже! – хихикнула Света. – Это, если Рогнеда от Олександра понесла!
– Ой, да они, может, давно уже!
– А хотите чайку? – Наташа неохотно выбралась из кресла, и поправила юбку. – У меня полный термос!
– А поехали лучше к нам! – воскликнула Рита. – Как раз «Наполеон» поспеет! Поехали! Миш, довезешь нас?
– Поехали! – встал я, подхватывая куртку.
– Вы езжайте, – засуетилась Наташа, – а я на метро…
– Нет уж! – я дружески приобнял девушку за талию. – Как-нибудь уместишься с Ритой на переднем!
– Ага! – подхватила моя с воодушевлением. – Будешь коленками сверкать. Он это любит!
– Чучелко… – вздохнул я.
Подав всем шубки, я выпроводил девчонок, и запер кабинет. Понедельник, конечно, начинается в субботу, но на сегодня хватит.
Уморился, однако.