Глава 5

Суббота, 5 ноября. Утро

Псков – Дахла – Эль-Аюн

На утро вылета небо провисло серыми, клубистыми тучами, а под ногами хрупал снежок. Морозов особых не чувствовалось, но ветруган по-над «Крестами» задувал студеный – пока дошагал до рампы, лицо онемело. Десантники расселись в гулкой самолетной утробе, навьюченные рюкзаками, парашютами, оружием, сухпаями, и «семьдесят шестой» взлетел.

Ребята, возбужденные дальней дорогой, перешучивались да пересмеивались, пока не утомились. Где-то над морем залегли дрыхнуть, а Жека Зенков, пользуясь лычками сержанта, устроился у маленького иллюминатора. Высмотрел он немного, но синий гофр Атлантики и красноватые наметы Сахары запечатлел на всю оставшуюся.

В новенькой форме пустынной расцветки было зябко, однако, стоило «Илу» сесть в Дахле, как грузовую кабину заволок зной. Плюс тридцать!

– Пацаны! – заорал «Квадрат», поводя широченными плечами. – Готовим мыльно-рыльные! Сегодня банный день!

Десантура захохотала, а Женька, улыбаясь заранее, как бы авансом всем тропическим кудесам, сбежал на горячий бетон впереди своего отделения. Красота!

Налево двинешь – к океану выйдешь. Волны блестят, как пряжка дембельского ремня. Направо пойдешь – в бухту Дахла упрешься. За нею истинная пустыня виднеется, а на ее фоне сереют корпуса БПК – узнавались силуэты "Упорного" и "Стройного".

– Ну, ва-аще! – выразился рядовой Кузин, азартно крутя головой.

– Африка, мон шер «Кузя»… – сощурился Зенков. – Отделение! Очки надеть! Тут солнце злое…

Достав темные очки, нацепил их – глазам полегчало.

Хотя все эти телодвижения совершались Женькой почти бессознательно, на рефлексе, вбитом учебой и тренировками. А вот в голове полный кавардак – и чисто детский восторг.

В армию он пошел по призыву души, еще в классе пятом решив для себя, кем быть. Родину защищать – вот его профессия. А тут…

Кто ж знал, что еще и мечты о дальних странах сбудутся!

Африка же! Самая настоящая! С гориллами, крокодилами и Бармалеями…

Валкой трусцой подбежал офицер, и бойцы выстроились, не дожидаясь команды. Капитан Марьин был свой – одолеть его в спарринге не мог никто, даже «Квадрат», КМС по дзю-до. И кроссы Марьин пробегал первым, и… Да что там говорить – воин. Лапа у него железная, но уставными строгостями командир не увлекался. «Мне без разницы, – говорит, – как вы тянете носок. Торжественным маршем войну не выигрывают».

– Все здесь? – осмотрелся капитан, щуря глаза.

– Так точно! – отозвался лейтенант Бергман.

Вот взводный был помешан на «орднунг унд дисциплинен». Правда, не пасовал – ни в жаркие бакинские денечки, ни в душные ферганские. «Нациков» гонял, как все. За что «Бормана» и терпели…

– Поесть, оправиться – на всё у вас два часа, – Марьин выпростал запястье из рукава, краем глаза ухватывая «Командирские». – Ждем еще три борта – и готовимся к десантированию. Место высадки – город Эль-Аюн, столица Сахарской Арабской Демократической Республики, оккупированная марокканцами. Оттуда до границы с королевством – семьдесят километров, до морского порта – тридцать. Мои два взвода выбрасываются на северную окраину Эль-Аюна, и перекрывают дорогу на север. Никого не впустим и никого не выпустим. Уличные бои – этим местные займутся. У сахарцев там техники нет вообще, так что не ошибемся: едет танк – подбиваем к такой-то матери. Парочку АСУ-57 гарантирую. Взвод товарища Бергмана захватывает аэропорт на западной окраине, две БМД вам в помощь.

– Есть! – вытянулся лейтенант.

– И держим связь с мариманами – в океане наш ракетный "Севастополь", и авианесущий крейсер «Киев». Если что, вызываем «Яки», путь долбят по скоплениям техники… – смолкнув, капитан приставил ко лбу ладонь козырьком, и глянул в бледно-голубое небо, словно выцветшее на жаре. – Летят, орёлики…

Две расплывчатые черточки в блеклой лазури оформились в «семьдесят шестые».

– Вольно! Разойдись!

* * *

Ниже безымянной высоты скучились розоватые здания Эль-Аюна. Оттуда наплывали звуки стрельбы, то близкой, то отдаленной. Тарахтели «калаши», долбили пулеметы. Война…

Обернувшись, Зенков оглядел не слишком сахарский пейзаж – среди песков протекала хилая речушка Сегиет-эль-Хамра, питая зелень по берегам.

Зачуханные овцы щипали травку на фоне песчаных дюн… Отстреленные парашюты полоскали белым шелком, цепляясь за финиковые пальмы…

А товарищ капитан еще переживал насчет «неправильной» окраски самоходок! Куда, мол, в пустыню на зеленой АСУ? А в масть! «Пятьдесят седьмая» дерзко задирала орудие на месте развороченного блок-поста – мешки с песком и марокканцев из Королевской гвардии расшвыряло прямым попаданием.

– Товарищ сержант! – гаркнул «Квадрат». – Разведка!

– Вижу.

БМД неслась с севера, вынырнув из-за холмов. Затормозила, подняв тучу охристой пыли. Наводчик-оператор, высунувшись из люка, отчитался перед капитаном, и боевая машина живо развернулась, откатываясь под защиту невысокой насыпи – одна башенка выглядывает.

– Так, мужики, – Марьин вернулся бегом, серьезный, но спокойный, – колонна идет. Танковая. Авиацию я вызвал, только начинать все равно нам.

– Начнем, товарищ капитан! Пуркуа бы и нет? На ля гер, как на ля гер…

Зенков махом обошел позиции. БМД, как в полукапонире. Одну самоходку прикрыли мешки с песком, другая затаилась за грядою щербатых останцев. Гранатометчики засели вдоль узкого шоссе. «Ждем-с», – как Миха Гарин говорит…

– Танки! – разнеслось над позициями.

На подъеме, куда восходило шоссе, заклубилась пыль, и показался легкий танк АМХ с уродливой, будто обглоданной башней. За ним катились М60, куда более основательные.

Марьин медленно поднес к губам тангету.

– Первый, огонь!

Шипенье гранаты, выпущенной из РПГ-16, совершенно затерялось в рокоте и лязге, но вот танк в середине колонны замер, будто споткнулся на ровном месте, и в тот же миг его башня приподнялась на клубах огня. Сухой воздух раскололся взрывом.

– Пятый и шестой, огонь!

Дуплетом рявкнули АСУ, хороня легкий танк в авангарде, и колонна остановилась. М60 разворачивались, съезжая на обочину, выстрелила парочка орудий, но без толку, лишь вздыбились лежалые пески вдалеке.

– Четвертый, огонь!

Оставляя копотный след, вынеслась граната и впилась в борт танку, над которым хвастливо реял красный флаг с зеленой звездой. Долю секунды спустя сдетонировала боеукладка, и пламя рвануло изо всех люков.

– Кузя, хватай двоих, приветишь БТР!

– Есть!

По обочине запылил гусеничный бронетранспортер «Брэдли», рассыпая пулеметные очереди. Спрыгнувшие с брони пехотинцы открыли огонь, короткими очередями пропалывая кусты тамариска.

Едва Зенков открыл рот, чтобы дать команду автоматчикам, как рявкнула пушка БДМ, а соло «Калашниковых» слились в нестройный хор.

– Отсекай! – орал «Кузя». – Отсекай! Ма-акс!

Снаряд, предназначавшийся рубке АСУ-57, угодил ниже – в насыпь, швыряя песок и каменное крошево. Самоходка пальнула прямо через клубящийся дым разрыва, и тут на перемежавшийся грохот боя наложился новый звук – далекий свистящий гул. Он близился, переходя в надсадный вой турбин, и лишь тогда Женька поднял голову выше поросли верблюжьей колючки.

С моря налетали звенья «Як-38». Их хищные силуэты стремительно скользили в голубой вышине, а ракеты, управляемые или не очень, уже вытягивали дымные шлейфы и прыскали огнем движков.

– Наши! – завопили от блок-поста. Зенков узнал голос «Квадрата».

Ракеты «воздух-поверхность» впивались в танки, как гвозди в трухлявую доску – одним ударом по шляпку, и курочили броню всею силой своих БЧ. Отдельное звено палубных штурмовиков прошлось над танковой колонной, сбрасывая кассетные бомбы с кумулятивными боевыми элементами. Они рвались часто и ярко, язвя М60 – ослепительные клубочки яростного огня вспыхивали десятками, вызывая в ответ грохот детонаций или чадный огонь расколоченных дизелей.

Зенков стянул голубой берет, и утер им потное лицо. Победа…

* * *

Дорогу к океану БМД одолела за полчаса, и вынеслась на широчайший песчаный пляж. Пустынный, он тянулся от горизонта к горизонту, манил прилечь на горячий песок или разбежаться – и в воду.

Десантники, вопя, как мальчишки, сбежавшие с уроков, рванули к воде, скидывая форму на ходу, окунаясь в набегавшие валы.

Зенков чуть ли не первым ворвался в прозрачные волны, на удивление прохладные. Но и это – в радость. После духоты на солнцепеке, хотелось свежести, а не парной.

Отмахав саженками на закат, Жека ощутил, как смывается грязь и пот, усталость и смертное томление. А в море, утверждая мир и покой, синела громада флагмана 5-й оперативной эксадры – на палубу "Киева" как раз садился припоздавший «Як». Самолет опускался замедленно и плавно, он словно тонул в мареве воздуха, взбаламученного турбуленцией.

Зенков пожелал летуну счастливой посадки, и завернул к берегу.

Воскресенье, 6 ноября. Утро

Псков, улица Профсоюзная

Выйдя к «палатам», я повеселел – работа шла по всем стройотрядовским правилам, с полузабытым звонким девизом: «Даёшь!»

Бортовой «газон», набитый мусором, как раз съезжал с небольшого пригорка, заросшего неопрятной кудлатой травой, а синий «МАЗ» грузился потихоньку – студенты выскакивали с носилками и, поднатужившись, вываливали груз в кузов.

– Видал? – хмыкнул довольно Ромуальдыч. – А ты боялся!

– Нельзя начальству вот так вот, прямо, – попенял я ему. – Покорректней надо, как бы вскользь: «Испытывал определенные сомнения».

Вайткус рассмеялся, и хлопнул меня по плечу:

– Миша, даже не пробуй! Чиновника из тебя не выйдет все равно – натура не та! – вскинув руку, он повысил голос: – Етта… Привет труженикам!

– Деда! – завопила Ирма, неузнаваемая в робе и каске. – И ты здесь!

Чмокнув меня мимоходом, да и то в щечку, она порывисто обняла Ромуальдыча, воркуя:

– Деда… Деда…

А «деда» таял и плыл.

– Внученька моя, – журчал он, – любименькая!

– Здорово, шеф! – откуда ни возьмись, материализовался Данька Корнеев. Гордо сияя, он пожал мою руку.

– И ты здесь! – улыбнулся я. Покосился на девушку, стыдливо опустившую ресницы, и хмыкнул: – Всё с вами ясно…

– Ну, показывай, – бодро велел Вайткус, – чего вы тут натворили.

– Да тут работы еще – вагон и маленькая тележка, – оживленно болтал Данил, неосознанно тулясь поближе к Ирме. – Мы тут сблатовали второкуров, строителей и реставраторов…

– Целый автобус набрался! – воскликнула девушка.

– Ну! – радостно подтвердил Корнеев. – И мы из Ленинграда прямо сюда. Думали, волокита начнется с горисполкомом… Ага! Как родных встретили! Им уже позвонили из Москвы, так они тут просто изнывали от желания помочь и обеспечить… – он торжественно, обеими руками указал на стильную табличку, золотым по черному извещавшую: "Областной Центр НТТМ", и сделал жест, как будто забрасывал что-то в двери: – Заходьте!

Едва Даня исчез за распахнутой створкой, как Ирма затеребила меня:

– Так ты один сюда? А Рита где? Или она с тобой?

– Да куда ж без нее, – мягко заулыбался я. – Мы сюда на все ноябрьские. Жди, в обед заявится. Ее Корнилий в монастырь повез.

– В мужской? – прыснула «любименькая внучечка».

– А он тайно! Нарядит Ритульку иноком…

– Везет же…

Временная проводка и голые лампочки высвечивали убожество запустения, но можно было и по-другому взглянуть – как на ремонт и наведение порядка.

Невысокие шаткие леса загромоздили все пространство. Девчонки в спецовках аккуратно счищали со сводов «накипь» XX века, замазывали выбоины и сколы. Стрельчатые окна накрепко заделали рамами, по углам гудели вентиляторы, нагнетая теплый воздух, а двое сноровистых мужичков выкладывали огромную печь.

– Мы, когда с пола весь бетон скололи, – обернулся к нам Данька, – вот туточки нижний слой кирпичей вскрыли – печной под, или как он там называется… А Ирма реконструкцию забабахала!

Девушка глянула на «экскурсовода» с укоризной, и я тут же подхватил, для пущего педагогического эффекту:

– Вульгарный тип, м-м?

– Он исправится! – пообещала Ирма, грозно хмуря бровки.

– Уже! – преданно вытаращился Корнеев.

– Етта… – прогудел Ромуальдыч за витой колонной. – Ого! Вы что, весь подвал выгребли?

– Да! – мигом возгордился Данил. – Вон, второй «МАЗ» грузим! Столько культурного слоя накидали…

– Скорее, бескультурного! – подхватил высокий бородач в каске и чистеньком комбинезоне. – Михаил! – сунул он лопатообразную пятерню.

– Тоже, – улыбнулся я, пожимая мозолистую руку.

– Ой! – воскликнула Ирма. – Дайте я между вами стану!

Мы с тезкой с удовольствием дали, и по истертым каменным ступеням спустились в подвал. Здесь держался холод, но сырость не чувствовалась. Каменные своды сходились над головой, и у двух лампочек-соток не получалось осветить обширную площадь – в углах темнота сгущалась, пугая тайнами старого замка.

Двое студентов скребли лопатами, подбирая остатки «бескультурного слоя», а хрупкая, миниатюрная девушка ширкала метелкой, открывая взгляду неровные каменные плиты пола.

– Чистота – залог здоровья! – выдал я начальственную мудрость.

Девушка с метлой смутилась, но решилась-таки на ответ, словно отзыв выговаривая:

– Порядок прежде всего!

– Пустовато как-то, – заозирался Вайткус.

– Ну, звиняйте! – развел руки Данька. – Прикованных скелетов нема!

А меня всего будто теплом обдало, и закопошилось понимание, отчего именно здесь, в «родовом гнезде», так легко и просто давались ментальные штудии.

– Ромуальдыч… – вытолкнул я дрогнувшим голосом. – Скажи, чтобы все вышли. На минутку.

Глянув на меня, Вайткус кивнул, ничуть не дивясь причуде начальника Центрального штаба НТТМ.

– Ребята! Девчата! Вы… етто… наверх!

– А что будет? – страшно заинтересовалась «девушка с метлой».

– Узнаешь первая, Томочка!

Подвал опустел, лишь сверху наплывали молодые голоса, и я прошелся из угла в угол, сам плохо понимая, что же ищу. «Не та натура» ловила даже не знак, а след знака, некое указание предка. Минута истекла, и мне пришло в голову, что лучше всего не напрягать мозги, а «отпустить» их, позволив всё еще загадочному подсознанию «найти то, не знаю, что».

Тактика удалась. Меня потянуло к дальней стене. Я прикладывал руку к плотно уложенным глыбкам, нащупывая кончиками пальцев полустертые метки, и замер, ощутив за камнем пустоту.

– Ромуальдыч!

Вайткус ссыпался по лестнице, и я улыбнулся, перехватив его горящий взгляд. Верна истина, что мальчишки не взрослеют, стареют только.

– Зубило и молоток!

– Етта… Щас!

Выбить твердейший известковый раствор оказалось непросто, но неведомый каменщик заделал его лишь снаружи, для видимости нерушимой кладки.

Подчистив швы, я расшатал отесанный камень и вынул его, за ним второй. На меня пахнул воздух, застоявшийся за четыре века.

– Посвети! – мой голос сорвался на сиплый шепот.

Дрожащий луч фонарика отразился от бронзовых полос, оплетавший ларец с высокой резной крышкой.

Громко сопя, я потянул его, перехватился и опустил на пол.

– Да он не заперт! – вырвалось у меня.

Сундучок прятал в себе пухлые рукописные книги – желтоватый пергамент покрывали четкие строки, а миниатюры поражали нетленной яркостью красок. Сверху же лежала стопка исписанных листов из коричневатой бумаги, сшитая в подобие толстой тетради.

– Ох… – выдохнула Тамара, заглядывая мне через плечо, и тоненько запищала: – Ребята, ребята! Сюда! Тут клад! Тут культурные ценности! Скорее…

Я осторожно коснулся ладонью тетради, ухватывая зрением первые строчки, и будто расслышал смутный голос: «И понеже смотрения Божией милости всюду исполняшеся, пишу во еже слово мое доиде и до правнука правнуков…»

* * *

Вечером мы собрались в номере гостиницы – я с Ритой, Ромуальдыч и Корнилий. Люстру погасили для пущей атмосферности, лишь тяжелая настольная лампа заливала светом столешницу. Старец склонился над рукописью, близоруко щурясь, и шевелил губами.

– Непонятное что? – заерзал Вайткус.

Корнилий медленно покачал головой.

– Нет, писал человек грамотный, и почерк каллиграфический, буковка к буковке… – он пристально глянул на меня. – Это вовсе не записная книжка целителя, как вы предполагали, Миша. Ваш предок не делится секретами… Вернее, делится, но…

– Что-то вы мямлите, батюшка, – сощурился Ромуальдыч.

– Я не священник, – бледно улыбнулся Корнилий. – Просто… Миша, это даже не дневник. Это письмо. И оно адресовано вам.

– Да не может быть… – затянула Рита, и смолкла, с легким испугом взглядывая на меня.

Я же в этот момент чувствовал знобящий холодок – и немного смешную гордость за предка. Смог-таки! Достучался, дозвался!

– А доказательства? – Вайткус навалился грудью на стол.

– Да вот же! – Корнилий поводил пальцем по строчкам с завитыми хвостиками, и перевел: – «Пишу к тебе, Михаил Петров сын, роду нашего продолжатель и за Гариных, будущих и былых, заступник. Народишься ты на свет… так… тут от сотворения мира… м-м… ну да, в лето тысяча девятьсот пятьдесят восьмое… м-м… пишу о том не из гордыни, а доверия твоего для. Аще… м-м… если Силы соберу поболе, то прозреваю грядущие лета. Молю бога, чтобы не ошибиться мне, но должен ты облечься давеча Силой великою. Помни – то весь род твой делится ею с тобой. Я, Онфим, Радомир из Новугорода, Рогволт Меченосец, Халег Степняк и прочий люд. Все мы с тобой, правнук правнуков моих. А Сила пригодится, бо могущественные вороги грозят тебе…»

Корнилий читал, запинаясь порой, в глазах у Риты разгоралась тревога, а я успокоительно улыбался ей, не притворяясь нисколько.

Олександр, Онфим, Радомир… Они давно умерли, ибо смертны, как все. Но, пока мои предки живы – там, в своих родных временах, – они вечны.

Парадокс? Пускай! Но он греет пуще всякого огня.