Глава 16

Пятница, 25 января. Вечер

Тегеран, район Шемиран

Огромный бестолковый город и не думал замирать — по его широким проспектам, щедро политым электрическим сияньем, шуровали потоки машин. Слепящие фары запруживали улицы, обращая их в реки света, бурлящие в темных ущельях застройки. Да и утесы домов все чаще сквозили желтыми окнами, еще пуще сгущая черную просинь неба.

Звезд здесь не разглядишь — смрадное дыхание восточного мегаполиса затягивало выси белесой дымкой. Даже холодный дождь не осаживал марево, а печной чад тянул вверх в любую погоду. И лишь сильный ветер с гор Дарбанда стягивал с иранской столицы зыбкое покрывало, донося свежий запах снегов.

Марина, кутаясь в меховую накидку, вышла на галерею, что охватывала внутренний двор шахского дворца. Сглупил «царь царей», потерял и трон, и страну. Так ему и надо…

А нынешний правитель гордится сразу деянием и недеянием — Масуд позволил шаханшаху сесть за штурвал бело-голубого «Боинга», и улететь со всей семьей, а вот транспортный самолет, битком набитый украденными сокровищами, остался у имперского павильона аэропорта Мехрабад… Достояние Социалистической Исламской Республики Иран.

Клацнула узорчатая дверь, выпуская Масуда Раджави, признанного толпами персов «рахбаром», то есть вождём.

— О, Мармарин-ханум, — по-азиатски учтивый поклон рахбара контрастировал со смокингом. — Дышите?

— С самого рождения, — улыбнулась «ханум». — А вы молодец, Масуд. Признаться, год назад я сомневалась, позволят ли вам удержаться.

— Да… — хмыкнул Раджави. — Трудный выдался год. Но выкрутился как-то! Хотя… Если честно, моей заслуги в том мало. Скольких врагов народа выкосили иудеи и русские! А иракцы стерли с карты вероятного противника — саудитов.

Марина покачала головой.

— Главное зло всегда внутри.

— Вы правы, Мармарин-ханум, — серьезно кивнул рахбар.

— Давайте уж без «ханум», — улыбнулась женщина, — тем более, что и я веду себя вольно до неприличия.

— О, нет-нет, Мармарин! — воспротивился Масуд. — Моя партия хоть и проповедует «исламский социализм», но не настолько, чтобы снова прятать женщин в паранджу! Исламский… Да, исламский… — он нахмурился. — У нас в стране давно сложились целые духовные династии, ставшие, по сути, богатыми помещиками и буржуа. Вот кто наши главные недруги! Кормятся они с вакуфов — всякой недвижимости, завещанной общине на благотворительность. Нет, какие-то подачки достаются и бедным — медные гроши, а вот злато-серебро кладут в карман аятоллы, да ходжат-оль-исламы.

— О, я видела ваших пропагандистов! — оживилась женщина. — Митинги у мечетей! — она с улыбкой продекламировала: — «Дети болеют и голодают, а жирные имамы наживаются на том, что принадлежит всем правоверным!»

— Да-а… — сощурился Раджави. — Но в одном вы не правы — это вовсе не мои пропагандисты. Бодаться с духовенством государству нельзя ни в коем случае! Среди выпускников медресе полно выходцев из небогатых семей, которым мусульманская аристократия наглухо закрыла доступ к вакуфам. Вот эту озлобленную и голодную молодежь мы и натравили исподтишка на богатеев в тюрбанах! А молодые и рьяные уже сами набрали по деревням религиозных отморозков. Впрочем, разоренных крестьян в городах еще больше…

— И они, как хунвэйбины, устраивают погромы клириков… — раздумчиво проговорила Марина. — Масуд, а вы не боитесь, что эти погромщики просто сменят прежних аристократов, и сами пойдут по неправедному пути, стяжая доходы вакуфов?

— Не боюсь, — широко улыбнулся рахбар, — а жду-не дождусь! Конечно, они будут воровать! Вот тогда-то и придет моя очередь сказать: «Доколе?!» — и предложить поставить вакуфы под контроль «советов трудящихся мусульман», чтобы они тратили доходы на школы, детские сады, больницы!

— Умно, — заценила Мармарин-ханум. — Даже, я бы сказала, мудро. Нет, правда, Масуд, мне нравится, что вы не из тех торопыг, что спешат облагодетельствовать всех и сразу, а добиваются лишь крушения государства… — она лукаво улыбнулась. — Лучше бы вернуться, пока нас не застукали!

Раджави смутился, как мальчик, и с поклоном проводил женщину в корси хане, комнату приемов.

* * *

Ночь принесла желанную тишину и покой. Круглая луна сияла с небес, набрасывая на город серебристый мираж, придавая стараниям зодчих сновидные черты.

Марина прилегла на тахту, отдаваясь дреме.

Аль-Бакр укатил в посольство, а вся делегация заночевала тут, во дворце Ниаваран. Масуд за стенкой справа, Грига — слева, но оба, скорее всего, не спят.

Женщина вздохнула, печалясь, что ее покои не выходят в сад. Там такая красота… Никакого французского пострига, деревья растут, как хотят. Ели и горные сосны зелены, лапчатые листья с кленов и чинар обсыпались, совершенно как в московских парках, устилая бурую траву шуршащим покровом…

Спокойное, размеренное дыхание неожиданно пресеклось — за ниспадавшим занавесом обрисовалась смутная фигура. Охранник? Да кто бы пропустил охранника на галерею для почетных гостей? И с какой стати стражу красться, пригибаясь? Чтобы пугать зловещим силуэтом?

Бесшумно встав, Марина живо накинула теплый халат, и сунула босые ноги в войлочные шлепанцы-кавуши. Неслышно открыв сумочку, вытащила увесистую «Беретту», и оттянула затвор.

Дверь отворилась без звука, и Ершова ступила на мраморный пол. Черная фигура пришельца маячила впереди, у окна хозяйской комнаты, из которой пробивался нежно-оранжевый свет, окрашенный индийскими шторами.

Марина разглядела бороду и тюрбан. Блеснул глаз. Сверкнул оскал. Куцый винтовочный обрез пустил мутный блик.

— Бросить оружие! — вытолкнула женщина на фарси.

Черный подскочил, распахивая халат. Угрожающе качнувшись к Ершовой, он разглядел женщину, и отшагнул, суетливо поворачиваясь к окну покоев Раджави.

— Аллах акбар! — рассеялась в воздухе торопливая хвала, и клацнул затвор.

Пистолетный выстрел грянул сильнее грома, мгновенной вспышкой озаряя искаженное лицо убийцы-асассина. Страшно заклекотав, киллер рухнул на колени и повалился на холодные каменные плиты.

Дворец ожил мгновенно. Где-то далеко часто затопали сапоги и ботинки стражи, послышались выкрики-команды. Словно от порыва ветра, распахнулась дверь в комнату рахбара. Раджави ступил в галерею, и отшатнулся, углядев труп.

— Он целился в вас, Масуд, — ровным голосом сообщила Марина, опуская пистолет.

— Марин!

Безумный взгляд Ершова чуть не рассмешил «Роситу».

— Всё в порядке, Джирджир, — слабым голосом отозвался Раджави. — Ваша супруга прекрасна, как пери, и беспощадна, как Азраил…

— Ну-ка… — Грига быстро отобрал у жены пистолет, и громко воскликнул, оборачиваясь к подбегавшему начальнику охраны. — Всё в порядке! Это покушение, но рахбар жив и не ранен!

— О, Аллах! — запричитал толстый начохр, встряхивая брылями. — Никто не мог проникнуть во дворец!

Масуд брезгливо, толкая мертвое тело ногой, перевернул его на спину.

— Да это Аспар! — охнул толстяк, едва уместившийся в полевой камуфляж. — Ах, шакалье охвостье!..

Ершов притиснул Марину, и сбивчиво прошептал ей на ухо:

— Больше я тебя не брошу! Пошли ко мне!

— Пошли, — мурлыкнула женщина, любуясь карим огнем в мужских глазах.

Суббота, 26 января. Ночь

Москва, проспект Вернадского

Занятия кун-фу поневоле подтягивают тело до сносных кондиций, да и километры, что она, хотя бы через день, одолевала бегом, тоже работали на стройность.

Длинные ноги и узкая талия, плоский живот и тугая грудь — не всякая женщина, дожив до тридцати с лишним лет, могла похвастаться подобной, откровенно девичьей фигурой.

А Бориса она восхитила — губы Елены дрогнули, намечая смутную улыбку. Она лежала рядом с замначальника ПГУ, уложив голову на его сильное плечо.

Признаться, она ожидала худшего, но никакой рыхлости или непременного брюшка — всё у Иванова было ладным, плотным, налитым здоровьем и скрытой мощью.

Порой Елена у самой себя выспрашивала, не придумана ли ее любовь? Нет, увлечение наличествовало — ее неудержимо тянул к себе этот очень спокойный и выдержанный, умный и опасный человек. Впрочем, иногда выдержка ему изменяла…

Когда Борис чувствовал, что подпадает под ее обаяние, он начинал смешно злиться. Совсем как тот мальчишка, всерьез полагавший, что нипочем не влюбится в этих противных девчонок…

Фон Ливен дремотно потянулась. Одеяло она сбросила, но тепло от батарей под окном наплывало невесомым облаком уюта.

— Чего не спишь? — невнятно пробормотал Иванов.

— Да так… — Елена подвинулась к мужчине поближе. — Дремлю… Тебе было хорошо со мной?

— Очень. В мои-то годы… Красавица и чудовище!

— Ой, скажешь тоже… Между прочим, бальзаковский возраст как раз мой и есть. А ты у меня красивый, в меру упитанный мужчина в самом расцвете сил!

— Ага! — фыркнул генерал-лейтенант. — Только без пропеллера в… э-э… на спине.

Похихикав, поерзав, фон Ливен устроила голову на широкой волосатой груди.

— Наверное, мы оба думаем про одно и то же… — вымолвила она.

— Почему мы вместе? И на что это похоже?

— Угу… Коварная миледи соблазнила д`Артаньяна…

— Ну, здрасте! — воспротивился Иванов с притворным негодованием. — Равнять меня с рядовым мушкетером! Хотя бы с графом де Тревилем — еще куда ни шло…

— Ладно, ваше сиятельство, согласная я… — помолчав, Елена сказала серьезным тоном: — Боря, вот честное слово, мне от тебя ничего не нужно. Можешь не выдавать свои тайны. Я не буду уныло и нудно требовать план аэродрома, как шпион Гадюкин — помнишь такого? Мне нужен ты сам, о натюрель, хотя бы изредка — раза два в недельку… И всё!

Генлейт засопел, а его рука бережно легла на грудь женщины, оглаживая, и теребя набухавший сосок.

— Давай еще? — томно вытолкнула фон Ливен.

— Давай!

Воскресенье, 27 января. День

Московская область, Малаховка

— Опять ты без «броника»! — забрюзжал я, углядев распаренного дубля, скармливавшего дрова прожорливой печи.

— Вот, и я ему твержу постоянно! — подхватила Ленка. — А он не слушается!

Голоногая Браилова в одном халатике оживленно суетилась на кухне, поминутно улыбаясь: счастье, стой!

— А сам-то! — буркнул Браилов с долей смущения в голосе.

Я молча расстегнул куртку, демонстрируя бронежилет.

— Еще не вся пыль осела, — сказал спокойно. — Коли не вышло спереть чертежи, будут пытаться угробить и хронокамеру, и Миху Гарина.

— «Так не достанься же ты никому!» — криво усмехнулся двойник, и деланно рассердился: — Что ж мне теперь, и спать в «бронике»?!

— Ну, он же до пояса, — с серьезным видом сказала Лена.

— И что?

— Мешать не будет! — девичьи губы изогнулись в хулиганской улыбке.

Прыснув, я заговорил с постным выражением лица:

— Вот, приедешь в Академгородок, справишь новоселье… где-нибудь на тринадцатом этаже, тогда ладно. Пришел домой — снял доспех. Ну, если, конечно, напротив высотки нет, и снайперу засесть негде…

— Всё, всё! Обещаю и торжественно клянусь! — голос Браилова утих до того, что я еле разобрал сентенцию в духе «достали уже…»

— Мальчики-и! — послышался девичий голос. — В комнату не заходить, мне надо переодеться.

— А не заходить кому? — живо поинтересовался я. — Ему или мне?

— Обоим!

— А ты куда? — растревожился дубль.

— Ну, надо же чемодан купить… И сумку побольше!

Вслушиваясь в шелесты и шорохи, я склонился к Браилову, подбрасывавшему поленья в гудящую топку, и спросил вполголоса:

— Ну, и как? Доволен? — моя голова качнулась в сторону комнаты.

— Она хорошая, — тихо ответил двойник. — И очень хорошенькая. И всё понимает. Даже слишком. Ложимся вчера, а она раздвигает ноги… с таким выражением, будто извиняется. Прости, дескать, что не... не Рита!

— Вы чего там шепчетесь? — донеслось из-за огромной печи.

— Тебя обсуждаем! — отозвался Браилов.

— Я вот вам дам…

Дубль уже рот открыл, готовясь дать подходящий ответ, вернее, задать игривый вопрос, но я опередил его, показав кулак. Нишкни, мол.

Румяная от смущения, но все такая же счастливая, Лена заглянула в кухню, шутливо грозя пальчиком.

— Ну, всё, я пошла! — заметив мое движение, она заспешила, накидывая шубку: — Нет-нет, не надо никого подвозить! Электричка скоро. Пока, пока!

Простучав каблучками, девушка захлопнула за собой дверь.

— Не поцеловала на прощанье, — невесело улыбнулся Браилов. — Застеснялась. Одного меня — как? А обоих… Тебе тоже всякая пошлятина на ум идет?

— Лезет, — подтвердил я, кривя губы. — А Ленке труднее всех.

— Знаю, — вздохнул дубль. — Я-то сперва в Ленинград намыливался, но… Слишком уж рядом. А Новосибирск — самое то. И далеко, и наука на уровне… Слушай, — на переносице у него залегла озабоченная складочка. — Может, зря я шифруюсь? Ну, кто там обо мне знает? Ну, два «Царевича»… Рустам… Иванов с Дим Димычем… Ну, Ленка…

— Киврин с Корнеевым, — дополнил я список. — Но эти болтать не будут, не той породы. Да и подписку дали… А ты это к чему?

Браилов нахмурился — и потускнел, выдавил, кривя губы:

— Не надо мне к Ритке… Знаю, что чуешь облегчение… Да не спорь ты! — он нетерпеливо отмахнулся. — Понимаю же всё! Думаешь: оставлю их наедине, а его потянет… Или она сама, а как девчонке отказать… Ты только не обижайся, я же точно такой!

— Да не обижаюсь… — мой голос был способен лишь мямлить. — Ревность в нас тождественно равна. Просто… Думаю, а каково будет Ритке — увидать сразу двоих!

— Так именно!

— А вот маму навести. Заедь к ним, посиди хоть часок… Завтра они с Настей на работу выходят, вот и загляни вечерком — «за себя и за того парня». Только мне звякни сначала, чтобы я знал. Залягу тогда на дно…

Понедельник, 28 января. Вечер

Москва, Малая Грузинская улица

Фон Ливен долго и тщательно проверялась — колесила по кривоколенным московским переулочкам, гнала по Ленинградке, — но наружки не заметила. Понятно, что углядеть, когда к тебе прицепятся профи из «семерки», нереально, но вечернее шоссе удивляло пустынностью. Не будут же они прятаться в подлеске на всем протяжении пути до Зеленограда, бросив на слежку сотни спецов и десятки авто?

Тем более что статуса подозреваемой ее лишили…

Свернув на Московский проспект, Елена подогнала свои «Жигули» задом к вечно запертым воротам некоего заведения. Густые кусты, отряхнувшие листву, заслоняли машину, а вот сидящей за рулем всё было видно — фонари, гнувшие шеи над улицей, заботливо поливали светом полосы асфальта.

Правда, «вживую» Елена не видала автомобиль Михаила Гарина, но четкие цветные фото, разложенные по чиппендейловскому столику Уиллетом, давали полное представление — это был «Иж» серого цвета и нестандартной компоновки.

Слушая уютное мурлыканье мотора, женщина со вздохом откинулась на спинку сиденья, затылком касаясь подголовника.

Как всё сложно, как запутанно… Наверное, таким натурам, как у нее, нельзя подвизаться на поприще тайных дел. Ведь она никогда не упрощала себе жизнь, всего лишь исполняя отданный приказ.

Нет, ей обязательно надо было понять, для чего идти на риск, в чем смысл задания? И стоит ли вообще участвовать в опасной, хотя и увлекательной игре спецслужб, где выигрыш сомнителен, а проигрыш окончателен?

А миссия «Черный свет»… М-да. Начнешь вдумываться, и сразу раздрай в душе. «Координатор» был ей весьма несимпатичен, как и его смердящие цели, но вот страхи Уиллета она разделяла вполне.

Ускоритель тахионов нес в мир вовсе не дурацкую «Ти-бамб», а совсем иную угрозу, прямую и явную — эксперименты со временем, с причинностью. Рано, рано человечеству подрывать корни Вселенной, как той свинье, что рылом копается в земле, изыскивая лакомые трюфели!

Конечно, до голливудских страшилок, вроде перемещения из будущего в прошлое, еще очень и очень далеко, так ведь и ужас Хиросимы брал начало за полвека до первого ядерного взрыва — в тихих лабораториях, где ученые с детским восторгом ковырялись в солях радия.

Что стоило перестрелять тогда семейку Кюри и запретить губительное знание? А нынче тысячи ракет дремлют в шахтах, пугая концом света!

«Acceleratordelendum! — лязгающим голосом приговорил Уиллет. — Ускоритель должен быть разрушен! А его создатель — уничтожен. И аминь!»

Она лишь согласно кивнула…

…Елена вздрогнула, моментом выныривая из омута памяти — мимо, посверкивая пепельным лаком, проехал «Иж». Уличный фонарь услужливо подсветил лицо водителя.

Он. Михаил Гарин.

Фон Ливен мягко улыбнулась, выруливая — всё рассчитано верно. Молодой ученый возвращается с секретного «ящика». КГБ сыграл отбой, и вернул родню Гарина по домам — самое время навестить мать и сестру…

Так и есть — серый «Иж» припарковался на площади Юности. Елена медленно покачала головой, будто отвечая своим мыслям. Нет, это самое неподходящее место для акции. Подождем…

Уняв нетерпение, фон Ливен выстукивала пальцами по баранке несложный мотивчик, аккомпанируя песенке, крутившейся в голове, как заезженная пластинка. Выдержка — первейшее достоинство снайпера…

Гарин не загостился — и часа не пришло, как он воротился, садясь за руль. Тронулся. Пропустил автобус, мигая поворотником, и покатил обратно. «Жигули» пристроились следом.

На шоссе «Иж» поднажал, но за МКАДом сбросил скорость. Елена напряженно следила за серой машиной, боясь потерять в лаковых бликах и высверках фар. Зоопарк проехали…

Гарин свернул на Малую Грузинскую, и выбрался к старому трехэтажному дому, до самой крыши упрятанному за рядами лохматых сосен и облетевших кленов.

«Пора!»

С улицы не видно, двор пустынен. За частыми квадратами окон — яркие люстры. Вот и ладно, со света выглянув, не разберешь ничего в потемках.

Выскользнув из машины, Елена вооружилась, умело навертев глушитель на ствол. Три шага — и она в тени деревьев.

Широкая спина жертвы спокойно пошатывалась впереди. Двумя руками ухватившись за рукоятку, фон Ливен вскинула «люгер», дважды нажимая на спуск. Пок. Пок.

Обе пули разорвали куртку Михаила в области сердца. Мужчину качнуло вперед, слабо дернулись руки — и он повалился ничком, лицом в неубранный снег.

Елена коротко выдохнула. Просеменила пару шагов, и замерла.

«Надо, Лена, надо! Контрольный в голову…»

Надо. Но до чего же не хочется, кто бы только знал…

— Миша-а! — рванул тишину отчаянный женский крик. — Мишенька-а!

Молодая женщина, простоволосая, в накинутой на плечи короткой шубке, выбежала из подъезда. Еле сдерживая тоскующий вой, упала на колени рядом с телом.

— Мишенька… Мишенька-а-а!

Фон Ливен передернуло, и в этот самый момент ее холодный взгляд сцепился с расширенными, безумными от горя зрачками.

— С-сука… — разнеслось яростное шипение.

Зря Елена полагала себя быстрым стрелком, на манер ганфайтеров с Дикого Запада — эта русская выхватила пистолет куда быстрее. Три выстрела раскололи морозный воздух, три сполоха колыхнули тьму. Пуля слева, пуля справа…

Фон Ливен бросилась бежать, оскальзываясь на снегу. Пуля посередке догнала, обжигая плечо. И уже не стыд гнал Елену, а страх. Суетливо отворив дверцу «Жигулей», она сунулась за руль, трогая с места. Роняя пистолет, схватилась за рычаг.

В зеркальце заднего вида обрисовалась давешняя валькирия — широко раздвинув ноги, с распущенными волосами, она неистово жаждала крови.

Стразами брызнуло заднее стекло. Коротко звякнул пробитый багажник. С ревом дрифтуя, машина вылетела на улицу почти что боком — и пуля просадила заднюю шину.

Кренясь, жалобно визжа, словно от боли, «Жигули» понеслись по кривой, жуя хлопавшую и скрипящую резину.