Глава 20
Воскресенье, 30 марта. Утро
Первомайск, улица Ленина
Едва завиднелись окраины, как во мне защемило. Малая родина… Ее не выбирают, как времена. Здесь начиналась моя жизнь — и прошлая, и нынешняя.
Вон — Остров, заросший камышом и бурой травой. Воды Южного Буга обтекают, зализывают его берега. Летом сюда причаливает «катер» — маленький речной трамвайчик, и ребятня ощущает себя Робинзонами. Мальчишки и девчонки визжат от маленького счастья, охотятся за юркими ящерками, что зелеными брызгами тикают по нагретым камням, и мнят себя островитянами, оторванными от Большого мира.
А ниже по течению проглядывают тяжеловесные остовы Третьей мельницы. Помню, как я тикал оттуда на велике, не хуже рептильной мелочи...
Поезд глухо загрохотал, въезжая на мост. За окном кланялись в разные стороны стальные балки-откосины, и разливалась река, отражая ясную лазурь. Пологие берега восходили в степь, а справа, на перепаде высот, отбивала вертикаль телевышка.
Дома и домишки спускались к пляжикам, то песчаным, то заросшим травой. Зелень пока не буйствовала в полную силу, но уже пробивалась из парящей земли. И голые ветки тоже до поры — животворящие соки уже шуруют по согревшимся стволам. Скоро набухнут почки, лопнут, бесстыдно разворачивая клейкую листву, а в мае зашелестят и парки, и сады.
Состав залязгал на повороте, унимая разбег, и подкатил к вокзалу. Жестяной голос диктора оповестил о прибытии на первую платформу, но его было плохо слышно — пассажиры беспокойно галдели в проходе, волоча чемоданы, сумки и детей.
— А папа? Мам, мы папу забыли!
— Не потеряется твой папочка… Шапку надень, не лето.
— Ну, ма-ам…
— Надень, кому сказала!
— Етта… Я тогда сразу в институт. Гляну, как там.
— Давай! А Марта?
— А девушки потом! — хохотнул Ромуальдыч.
Подхватив старую сумку на колесиках, ту самую, что Рита смастерила еще в школе, я выбрался в гулкий тамбур и одолел крутые, дырчатые ступеньки.
Пахнуло дымком, натянуло пропиткой для шпал, а в следующее мгновенье ветер размел вагонный дух, вея тепло и вольно, донося вяжущую травяную горечь.
«Сколько ж лет тебя не заносило сюда, — мелькнуло в голове, — а, столичный житель?»
Хмыкнув, я спустился на крошечную привокзальную площадь, и улица Шевченко раскатилась передо мной, стягиваясь к колоннам Дома Советов. На углу сверкал витринами двухэтажный универмаг, а справа, рядом с книжным, там, где раньше терялся кинотеатр им. Луначарского, глыбился угловатый стеклянный куб «Универсама» — самого настоящего советского супермаркета. До «Ленты» или «Ашана» ему далеко, но магазин-то «на вырост».
Дисциплинированно перейдя улицу Революции по «зебре», я зашагал к площади Ленина, вспоминая, до чего ж было обидно в «нулевые», когда местные и заезжие бандерлоги загадили мой родной город, малюя урны, ограды, столбы в жовто-блакитные тона. А ныне над куполом впереди, куда сходится перспектива, реет красный стяг. И будет реять!
Уж мы с Ромуальдычем, с Ивановым «и другими официальными лицами», товарищами и друзьями, позаботимся, чтобы ни одна светлоликая сволочь не спустила флаг Страны Советов!
Смущенно хмыкая от патриотического порыва, я пересек площадь. И здесь всё, как всегда. Вон молочный магазин, где мы с Инкой лопали мороженое. А вон гостиница «Первомайск» — и коробчатый «Икарус» с размашистым трафаретом «Турист» на красном боку. По ступеням кинотеатра «Октябрь» прыгает малышня, отпущенная на детский сеанс.
«Никуда я сегодня не пойду, ни на какую работу, — думал я, щурясь на солнце. — Гулять буду «по местам боевой и трудовой славы» и предаваться воспоминаниям! А вечером закачу пир — сварю пельменей…»
Миновав сквер Победы с могучими елями, я вышел на улицу Ленина. Да-а… Изменился силуэтец — по левой стороне, от самого парка и до техникума выстроились три белых высотки в двенадцать этажей. Сущие небоскребы для райцентра. Мне — в самый дальний…
…Тесноватый лифт вознес меня на последний этаж. Ключи, выданные еще в Москве, обнаружились почему-то в боковом кармашке сумки с вышитым, слегка потрепанным брендом — «Искра».
Четыре оборота — и дверь впустила нового жильца. Прихожая… нормальная прихожая, хоть танцуй. А в огромный, до потолка, шкаф-купе можно квартирантов заселять. И кухня большая… Ого! И гарнитур есть?
«Отли-ичненько…» — я пошлепал ладонью по новенькой плите «Лысьва», по керамическому черному квадрату. Отворил чмокнувшую дверцу встроенного холодильника «Бирюса» — сияющая пустота… Ничего, наполним.
Побродив по комнатам, выбрался на лоджию.
— Красота-то какая… Лепота!
Вид и вправду замечательный. Внизу, на окраине парка, пошевеливали плетьми ветвей плакучие ивы. В сторонке шумела водопадом плотина ГЭС, а дальше открывался разлив реки и зеленистое раздолье. На том берегу кончался Богополь, и крайние домишки боязливо выглядывали из вишневых садочков.
«Буду выходить сюда вечерком, — сощурился я, смакуя пейзаж, — и любоваться закатом… И лопать вареники с вишней. И пирожки с тыквой. И кныши с луком-яйцом, и…»
Уловив сигналы голодного организма, я бодро задудел, принимая новую жизнь. Сунул в карман авоську, и шагнул за порог, досадуя на свою житейскую несостоятельность. Чего было не зайти в «Универсам» по дороге? Или в гастроном на углу? А, балда?
— Дурная голова ногам покоя не дает, — сказал я себе в назидание, и вызвал лифт.
Тот же день, позже
Нью-Йорк, Бруклин-Хайтс, Крэнберри-стрит
Отпустив старенького Бордена, Вакарчук сам встретил гостя — молодого мужчину лет тридцати пяти, с ребячьими пухлыми щеками. Тот растерянно оглядывал холл, не зная, куда ему пристроить меховую куртку.
— Хэллоу, мистер Уиллет! — нацепив голливудскую улыбку, Степан спустился с лестницы.
Растерянное выражение на лице гостя сменилось испугом.
— Вообще-то, я Дитишем, — промямлил он, нервно сминая куртку, — Фримен Дитишем. Вы, наверное, с кем-то меня путаете, мистер Уортхолл…
— Нет, Фри, не путаю, — усмехнулся Вакарчук. — Только вы не бойтесь — в этом доме вам ничего не грозит, а всё сказанное останется строго между нами. Ваш отец правильно поступил, что «зашифровал» вас и удалил от себя…
— Что же в этом хорошего? — тонкие губы Фримена исказились в горькой усмешке.
Степан пожал плечами.
— Вы, насколько я понимаю, ни в чем не нуждались, хотя и не вели разгульную жизнь, как прочие мажоры. Ходили в приличную школу, окончили Гарвард…
— Но я ни разу не видел своего отца! — с надрывом воскликнул Уиллет. — Понимаете? Ни разу!
— Именно поэтому, Фри, — сухо ответил Вакарчук, — вы и живы.
— Н-не понимаю… — пробормотал гость.
— Да бросьте вы эту куртку! — Степан испытал мгновенное раздражение. — Вон, на стул, хотя бы! — дождавшись, пока Фримен аккуратно повесит дубленку на спинку резного стула эпохи Тюдоров, он вытянул руку к галерее. — Пойдемте наверх, потолкуем. Чего здесь стоять… Дворецкого я отпустил, мы одни. А поговорить нам есть о чем…
— Так вы знали моего отца? — вопросил молодой человек, ступая по гулкой лестнице.
— Седрика Уиллета не знал никто. Да и мне, если честно, тайны вашего отца открылись случайно. Вы помните, когда его убили?
— Убили?! — вскричал Фримен. — А, ну да, я же читал… Там поймали целую банду киллеров!
Поднявшись на галерею, Вакарчук покачал головой.
— Нет, Фри, киллеров «пригласил» как раз ваш отец. В тот самый день он переезжал из Эшхауса в иное тайное обиталище, и наемные мокрушники должны были зачистить усадьбу… То есть, перебить всю прислугу и охрану, чтоб не сболтнули ни слова.
— О, мой бог… — выдохнул Уиллет. — Мой отец… он что, бандит? Вроде капо ди тутти капи?
— Всё гораздо хуже, — лицо Вакарчука перетянуло кривой усмешкой. — Седрик Уиллет был самым богатым человеком на свете. Он ворочал триллионами и, по сути, правил всем Западом — не прямо, а как бы косвенно, нося политкорректный титул «координатора».
Фримен без сил опустился в мягкое кресло.
— Так вот, — Степан величественно занял кресло напротив. — В день убийства грянул сильнейший кризис, будто салют на похоронах. Западная экономика попала в «идеальный шторм» — тысячи компаний разорялись, на биржах стоял адский рев «быков» с «медведями», инфляция зашкаливала. Отголоски той финансовой бури ощущаются до сих пор. Правда, лично мне жаловаться не на что — зимой я «стоил» два миллиарда долларов, а нынче подскочил в цене до шести с половиной. Но это так, к слову. Не буду скрывать, я, как заправский сыщик, копал информацию о вашем отце. С чем были схожи мои поиски, сказать? С поисками клада на минном поле! Десятки кланов мультимиллиардеров, всех этих Ротшильдов, Рокфеллеров, Морганов, Барухов, с легкостью расправились бы со мной. Они боялись только одного человека — вашего отца! И вот тогда-то я и откопал инфу, за которую любой из нашенских сверхбогатеев с радостью отдал бы девятизначную сумму. Инфу о сыне Уиллета. Разузнал всё, как следует, пригласил вас к себе на работу… Кстати, Винни… э-э… Винни Сандерс, генеральный менеджер, хорошо отзывается о вас. Отчетливо работаете, говорит…
— Мистер Уортхолл… — осторожно выговорил Фримен. — А… зачем? Зачем вы раскрыли мне всё это?
— Всё? — невесело хмыкнул Вакарчук. — Далеко не всё, Фри. И не думайте, что я так уж отягощен тайным знанием! Но оно откроется вам, было бы желание. Скажите: и чего ты вьешься вокруг да около, говори прямо!
— Да нет… — поежился Уиллет, и неуверенно улыбнулся. — Знаете, было время, когда я гадал, не принц ли я в изгнании? А, оказывается, что чуть ли не император…
— Страшно? — прищурился Стивен Вакар.
— Д-да, — признался Фримен.
— Это нормально… Я вызвал вас вовсе не для того, чтобы запугивать зловещими загадками. Фримен Уиллет, вы должны сделать свой выбор. Оставаться ли вам обычным менеджером — или принять регалии отца.
Молодой человек побледнел.
— Десятки богатейших семей готовы схватиться в борьбе за опустевший трон, — медленно проговорил Вакарчук. — Их оружие — войны, революции, перевороты и прочие великие потрясения. Миллионы людей погибнут в окопах, от голода и болезней, пока всё не утрясется. Но в ваших силах остановить произвол, обеспечить стабильность и благополучие, а я помогу вам. Не корысти ради, мне и миллиардов довольно! Хе-хе…
Фримен понуро молчал. Затем вздохнул, и дернул уголком губ:
— «Координатор» умер. Да здравствует «координатор»! Так?
— Так, — наклонил голову Степан, и вздохнул, хлопая себя по коленям. — Ну надо, Фри, надо!
— Ни выхода нет, ни выбора… — дрогнул голос Уиллета. Он поднял голову, глядя с тревогой и вызовом: — Я согласен.
Вторник, 1 апреля. День
Московская область, Баковка
За все годы службы Иванов так и не обзавелся госдачей.
«На черта она мне?» — удивлялся он.
В самом деле! Захочется лесным воздухом дыхнуть — выедет в заповедные дебри. И надышится вволю, и ушицу сварганит. Или похлебку из перепелок.
Но вот прижала нужда, взяла за горло, а выехать-то и некуда. Спасибо Цвигуну, порадел за своего — выбил в Управделами ЦК дачку в Баковке, где сплошь генералы да маршалы селились.
Место приличное — неподалеку Буденный жил, и Баграмян, и Рыбалко.
Борис Семенович вылез из «Волги», оглянулся — никто не видит? — и отвалил крепкую воротину. Фыркая мотором, машина плавно заехала во двор. Иванов поднатужился, и прикрыл ворота. Глухо грюкнул засов.
Елена выпорхнула из «дублерки», свежая, здоровая и молодая. Зажмурив глаза, медленно вобрала «стародачный» воздух, приправленный лесными ароматами. Провела ладонью по колючей хвое, с любопытством оглядела крепкий сруб в два этажа.
— Мы здесь будем жить?
Генерал-лейтенант облапил ее со спины.
— Довольна?
— Очень! Но…
— Но? — нахмурился генерал-лейтенант.
— Я много должна, Боря, — понурилась «дачница». — И тебе, и… и всем. А по долгам надо платить. Меня так папа учил.
— Правильно учил, но ты же девочка. А у нас по счетам платят мальчики. Ясно?
— Ага… — фон Ливен обняла Иванова, прижалась легонько. — Я вовсе не феминистка, Борь… У меня с этими извращенками взгляды расходятся. И страха нет. Эшхаус раскатали — и мне бояться нечего. Просто… Понимаешь… Вы заплатили добром за мое зло, а Конфуций как говорил? За зло надо платить по справедливости!
— Не волнуйся, — заворчал Борис Семенович, тиская свою крайнюю любовь, — найдется применение твоим талантам! А пока…
— А пока? — игриво мурлыкнула Елена, чувствуя, как жадные руки мужчины елозят гораздо ниже талии.
— Пошли в дом! — вытолкнул генлейт.
— А ты будешь ко мне приставать? — округлились женские глаза, как будто в невинном испуге.
— И еще как!
Хихикая, парочка скрылась в доме, и защелка на двери звонко клацнула, словно оповещая: «Не беспокоить!»
Воскресенье, 6 апреля. Утро
Первомайск, улица Киевская
«Ижика» я оставил Рите, а на работу ходил пешком. Можно, конечно, и на автобусе доехать, но полезнее прогуляться.
Вон туда, через парк. По мосту выходишь на Автодоровскую и сворачиваешь на Чкалова. Просто так, чтобы пройти мимо 12-й школы. Звенит звонок, вопящая пацанва бросается к дверям, а я, грустно улыбаясь минувшей юности, шагаю к Киевской.
Там, за высоким кирпичным забором, прячется папин, а ныне и мой секретный «ящик».
Скромное двухэтажное зданьице прорывало ограду, выходя к тротуару ступенями. Поднимаешься к стеклянным дверям под козырьком, опертым на колонны буквами «V». Скромная и строгая табличка, золотом по черному, извещает: «НИИ субэлектронных структур».
Солидно. Академично. Хитроумно.
Минуешь турникет под недобрым взглядом бдительных вахтеров, и выходишь в обширный двор. Тут тебе и развесистые осокори, и каштановые аллеи, и даже беседки, заплетенные виноградом. Только фонтанов не хватает.
А за аллеями и променадами глыбится «аквариум» — стеклянный параллелепипед, объемом с хорошую пятиэтажку. Там-то и приютили лишенцев из НИИВ. Правда, в институте мы наособицу, у нас даже первый отдел свой, чем товарищ Привалов тихо гордится.
— Василий Макарович, с утром вас! — сокращенно поздоровался я, прикладывая новенький пропуск к валидатору.
— И вам, Михаил Петрович, доброго ранку, — важничая, вахтер перешел на суржик.
Многие из наших сменили локацию без раздумий, иных убедили перспективы, а Макарыча уговаривать не пришлось.
«Вот, если бы на север куда, — рассуждал старый партизан, — я бы еще подумал. А на юг… Так это мы завсегда!»
Жаль, на новом месте фойе нет… Проходная сразу стыкуется с широким коридором, светлым безо всяких ламп: все двери — стеклянные, солнечные лучи пробивают этажи навылет. Похоже, архитектор был из эксгибиционистов. Странно, что для перегородок с перекрытиями он таки оставил бетон.
Сотрудники филиала, будто совы, прятались от уймы света — какими только шторами и жалюзи они не занавешивали прозрачные стены! Зато все на виду…
Свою лабораторию я узнал по грохоту отбойного молотка и раздирающему треску сварки — яркие лиловые «зайчики» плясали на стенах коридора.
Помещение вышло огромным — площадью десять на десять, а в высоту — до самой крыши. Несколько платформ, сваренных из профнастила и скрепленных стальным каркасом, пропускали сквозь себя вертикаль ускорителя, смахивавшего на ракету пришельцев.
Сбоку и до самого верха вился зигзагом дырчатый трап. Электрические вспышки шипели и скворчали, снопы окалины и оранжевых искр опадали вниз, наполняя воздух запахом горячего металла.
— Етта… Погоди, не спеши. Дай молоток…
Оглушительные удары загуляли эхом, отражаясь от стеклянной стены, перекрещенной стальными балками и поперечинами. Я лишь головой покачал — у Вайткуса получилось нечто среднее между заводским цехом и монтажно-испытательным комплексом на космодроме.
Озабоченно подергав пленку, укутывавшую блоки «Коминтерна-3», я малость ободрился — пыль нашему суперкомпу не грозит. О, уже и хронокамеру собрали! Молодцы, однако…
Новую, конечно, ставили. Ту самую, что везли с «начинкой» из шпионов-диверсантов. Жаль, что старую разнесло — все ж, музейный экспонат. Нацепили бы бронзовую табличку, написали бы что-нибудь пафосное про первый заброс человека в прошлое — и большой шаг для всего человечества.
Пошатав новенькие, тепленькие еще перила трапа, я полез наверх. Ну, с ускорительной секцией все понятно, она как пустая обойма, а дружному коллективу предстоит нудная и тяжелая работенка — будем устанавливать магнитные ячейки, запитывать криостаты… «Начать и кончить!», — как Ромуальдыч говорит.
Вайткуса я обнаружил на третьем уровне — начальник техотдела кряхтел, стоя на карачках, и прихватывал сваркой бортики настила. Прикрывшись ладонью, чтобы не словить «зайчика», я громко сказал:
— Ромуальдыч, так и стой! Будем лепить с тебя героя труда!
— Ага! — жизнерадостно поддержал меня Рустам, переквалифицировавшийся в сварщика. — И отольем в бронзе!
— Точно! — загорелся Киврин, придерживавший бортик. — А потом, когда установим на постамент перед проходной, все лаборантки будут тереть бронзовый зад — на счастье!
«Царевичи», шуршавшие уровнем выше, дружно загоготали, а Вайткус разогнулся, поднимая маску.
— Етто сколько ж терпения надо с вами, — добродушно пробурчал он, стукнув держаком и смахивая огарок электрода. — Ох, и вздрючу я вас однажды, ох, и вздрючу… Глаза!
Успокоенный, я спустился вниз. Работы — море, но к лету должны успеть. Всё смонтируем, как надо, вычистим, вымоем, выкрасим… И диванчик поставим, и пульт, и фикус!
И будем гонять ускоритель на всех режимах, вызнавая тайны контрамоции и прочие вкусные секретики. На перемещение человека во времени наложен строжайший запрет, и правильно. Нечего испытывать мироздание на прочность. А вот над асимметричной теорией относительности подумать стоит. Коллективно. По робким прикидкам, АОТО должна сойтись с квантовой механикой. И тогда до нас дойдет, что такое гравитация. Глядишь, и гравитоны уловим в наши сачки, как бабочек…
— Здравствуй, Миша.
В первые мгновенья я даже не понял, кого вижу. Передо мной стояла красивая, молодая женщина с малышом на руках. Вихрастый херувимчик вертелся, таращил глазята, и отвлекал внимание.
— Мадонна… — пробормотал я. — Марина?!
— Я! — рассмеялась матерь человеческая, и нежно поцеловала меня, затягивая ласку чуть дольше приятельской. — Рад?
— Очень! — признался я, и пожал ладошку чаду. — Привет.
— Дя-дя, — пролепетало дитя.
— Дядя Ми-иша, — представила меня мама, воркуя.
— Ми-са… — послушно вытолкнул ребенок.
— Как назвали? — улыбнулся я, чувствуя какую-то глупую ревность.
— Александр! Но чаще — Искандер.
— А-а… — уразумел я. — Так ты прямо оттуда? Ближний Восток?
— Багдад, — кивнула Марина. — Ершов просто взлетел у Аль-Бакра! Еще годик-другой, и возглавит Спецбюро «Мухабарат».
— Круто, — заценил я.
Молодая женщина замешкалась, словно уловив в моем голосе нечто, не совпадающее с дружескими отношениями. Оглянувшись, она тихо сказала:
— Я бы хотела ребенка от тебя, но… — опущенные ресницы дерзко взлетели, открывая черный блеск. — Ты же всё понимаешь!
— Понимаю… — я бездумно погладил смуглое тонкое запястье с обвисавшим браслетом. — Как бы здорово было, чтоб не выбирать! — вырвалось у меня. — А еще лучше — прожить три или четыре жизни, и каждый раз иначе!
— И с иной подругой, — ухватила смысл «Росита».
— Ты тоже всё понимаешь…
По трапу, шумно топоча, спустился Корнеев, и Марина пригасила откровенность, с живостью заговорив:
— Отпустил меня мой благоверный, вместе с наследником! Тут поспокойней как-то. Вчера только порядки навела в квартире, а часов в одиннадцать сходим к заведующей детсадом. Я сюда надолго, может быть, на год. У меня должность с «простудным» названием «ИО начохр»!
Виктор споткнулся, и смущенно выговорил, взглядывая на знойную красотку:
— Правда, что ли?
— Витёк, — официально улыбнулся я, — позволь тебе представить Марину Ершову, капитана… Капитана?
— Майора, — ослепительно улыбнулась красотка.
— Майора госбезопасности!
— Здорово… — выдохнул Корнеев, тут же вдохновляясь: — Нет, правда, здорово! И вы… м-м… погоняйте этот спецназ! Замучали уже! Пашут без перекуров!
— Витё-ёк! — гулко толкнулось с высоты. — Где электроды?
— О, слыхали? — пожаловался МНС, и взревел: — Несу!
Марина звонко рассмеялась, малолетний Искандер тоже радостно загукал. Ну, и я добавил улыбку в общее веселье.
* * *
День прошел разнообразно. Меня и грузчиком припахивали, и монтажником, и уборщиком. Забегал Иваненко, вырвавшийся в командировку, назначил своим замом. Я на ходу расписался, где нужно, и продолжил сносить во двор обрезки труб, швеллеров и рифленых листов.
Зато простой труд здорово успокаивал нервы, не дозволяя резвиться всяким юрким мыслишкам. А после, как выйдешь из душевой, ощущаешь приятную истому и довольство собой — отработал!
Домой я направился, опять-таки, совершая моцион. Спустился, не спеша, по Киевской. Перешел реки по мостам, лениво следя, как переливается зеленая вода, как поддается форштевню «катера». Белый «ПТ-4» гордо проследовал с Южного Буга в Синюху, распуская буруны.
Блаженное безмыслие не оставляло меня. Нет, на втором плане крутились всякие идеи, и я их со вкусом обдумывал, но вряд ли эту деятельность можно было назвать умственной — мозги мои больше отдыхали, крутясь почти вхолостую. Прикидывали будущие эксперименты, лениво трепали преобразования Лоренца…
Благодушествуя, я дошагал аж до «Универсама». В светлом зале самообслуживания бродила толпа покупателей, занятая непривычным делом — люди выбирали сорта. Дефицита еще хватало, но чай «со слоном», по пятьдесят три копейки пачка, лежал на полке, не расхватанный. И рулончики «туалетки» — вон они, выстроились пирамидой. Бери — не хочу.
Колбасы «Докторской» полно, даже сосиски есть, а вот сырокопченой не видать. И растворимого кофе нема. Ну, и ладно. Подвезут еще.
Затарившись, я пошагал домой. Было приятно идти по городу, попадая в неспешный провинциальный ритм. Московская сутолока еще жила в памяти, рефлекторно подталкивая и торопя, но уже отходила, уступая спокойному течению жизни.
Квартира встретила меня тишиной, немного не жилой. Не витали в воздухе запахи готовки, не доносились голоса, не бубнил телик.
Буквально вчера я купил цветной «Рубин». Его подвезли на микрогрузовичке «ВАЗ» с белой надписью по синему борту: «Доставка на дом». Работает, цвета яркие, помех нет, но одному смотреть неинтересно.
Я обставлял квартиру в режиме "сутки через сутки". Собрал двуспальную кровать, тяжелую, из массива, и передохнул денёк. Потом диван затащил, вчетвером с Иванами. Впихнул в ванную стиралку «Вятка-автомат» — заняла место раковины.
Ну, а кабинет я обставил чуть ли не в первый день — стол у окна, кресло, «Коминтерн-2»…
Звонок в дверь просверлил воздух задорной трелью.
— Кого там… — ворчливо гадал я, шлепая в тапках.
«Глазка» в филенке не было, да и не люблю я выглядывать в эти скважинки. Рустам меня от этого давно отучил.
«Легче легкого загнать пулю в «глазок», — серьезно объяснил он, — даже целиться не надо, и «контроль» делать. Пиф-паф, и готов!»
Я клацнул задвижкой.
За порогом вовсю улыбались две грации — Рита и Настя.
— Привет! — завопили они дуэтом, и кинулись меня обнимать в четыре руки.
Я не сопротивлялся, еле успевая отвечать на бурные ласки.
— Ритка, прогуливаешь?
— Не-е! Я на заочное перешла! Думаешь, одна останусь? Фигушки!
— А у меня отпуск! — вопила сестричка. — Что, отдохнуть от нас хотел? Не выйдет! Родня тебя не бросит одного! Ха-ха-ха!
— Родня моя! — я притиснул обеих, ощущая, как служебная квартира становится уютным домом.
Суббота, 12 апреля. Ближе к вечеру
Новосибирск, улица Терешковой
Трехкомнатная кооперативная квартира не отличалась простором, но продуманная планировка искупала скудость метража. А балкон выходил на лесную опушку, спасенный кусочек настоящей сибирской тайги между улицей Терешковой и проспектом академика Коптюга.
Денег хватало, и Михаил с удовольствием тратил их на Лену. Девушка, счастливая донельзя, моталась по всему Новосибирску, выискивая то шкаф, то холодильник, то кресло, «подходящее к обоям».
Браилов в мыслях всё чаще, всё серьезней свыкался с новой жизнью, с «новым счастьем», в фокусе которого находилась Ленка.
Первые разы он с усилием называл ее — про себя! — невестой, а когда убедился в безысходности будущего, высказался вслух.
О, сколько эта порывистая девчонка пролила слез тогда, и до чего ж горело лицо от крепких поцелуев! Свадьбу сыграли в конце марта — «невеста» была на первом месяце…
Михаил прошаркал к окну, и бессильно ссутулился, думая, что молодая жена не видит его.
Да… Время лечит, поговорка не врет. Переживать о своем забросе в прошлое он перестал, наверное, перед свадьбой. Нет, еще раньше, где-то на Восьмое марта. Да, точно.
Горечь еще бродит внутри, но вымывается, день за днем. Минует год или два, и новые заботы, новые радости до конца очистят душу…
Ласковые руки бережно обняли Браилова со спины, и ему будто стало теплее.
— Мишечка… — тихо-тихо заговорила Лена. — Скажи, только честно… Ты жалеешь, что… Что ты со мной?
— Нет, — покачал головой Миша. — Нет, Ленусик. И это правда… Но не вся, — повернувшись к женщине, он огладил ее щеки ладонями, и еле вымолвил: — Хочешь знать всю правду?
— Да! — выдохнула Браилова. — Да!
Муж устроился в кресле, подобранном в тон обоям, и усадил жену к себе на колени. От Лены исходило мягкое тепло, и знобящий холодок не морозил нутро.
— Тогда слушай… — шевельнулись непослушные губы. — В тот самый день, когда я перешел из будущего в прошлое, на пять минут тому назад, никакие особые мысли меня не одолевали. Просто выросло внутри твердое убеждение — надо вернуться! Вдвоем мы продержимся, по одиночке не выдюжим. И всё было так, как я и предполагал — шпионы эти, стрельба, победа… Я встретил Мишку… Он был именно таким, каким и должен — обалделым. И… Да всё, всё в прошлом было точно таким же, как и в будущем, пять минут тому вперед! А вот затем я начал примечать разницу…
— Разницу? — встрепенулась Лена. — Но…
Слабо улыбаясь, Михаил приложил палец к ее губам.
— Различия касались не тебя, ты по-прежнему страдала от любви…
— И не страдала вовсе, — упрямо мотнула головой женщина. — Это было счастье! Мучительное иногда, но счастье!
Мужчина обнял ее, и замолк, покачивая.
— Другим был только я, — вытолкнул он. — Поверь, мне трудно об этом говорить. И я не знаю толком, что, собственно, случилось. До сих пор голову ломаю, но ответа нет. Слышала о гипотезе разветвления временных потоков? Не о фантазиях Эверетта, а о точках бифуркации? Дескать, как только происходит изменение реальности, мировая линия сразу раздваивается. В общем… Похоже, что я угодил не в свое прошлое. Или, скажем иначе, попал сюда не из здешнего будущего.
— К-как? — распахнула глаза Лена.
— Ты только не пугайся, — заспешил Браилов. — В том мире, откуда я, получается, явился, всё точно такое же! Всё-всё! Кроме моей собственной судьбы. Начать с того, что я никогда не жил с Ритой. Да, она мне очень нравилась, но в семьдесят седьмом я женился на Инне…
— На какой Инне? — пролепетала женщина.
— М-м… — затруднился Миша. — Ну, Рита была моей одноклассницей. И Инна тоже. Инна Дворская. Я влюбился в нее, мы встречались… Однажды изменил ей с Ритой… А Инка узнала, устроила мне грандиозный скандал, окончившийся в постели. Тогда я и женился. Прошло должное число месяцев, родилась моя дочь. Юля. Юлька… Ей сейчас два годика уже… — мужской голос, обретавший плаксивую дрожь, внезапно отвердел: — Но не здесь. В этом мире Миша Гарин женился на Рите, а Инна бросила его, выйдя замуж за Олега Видова.
— Инна Видова?! — ахнула Лена. — Видова — твоя жена?! Ой, что за глупости я говорю…
— Инна Гарина… — тускло произнес Михаил.
Женщина всхлипнула, и крепко стиснула его.
— И больше никто-никто об этом не знает? — пробормотала она.
— Никто. Только ты. И я…
— Спасибо…
— За что? — складочка между бровей у мужчины разгладилась.
— За доверие… За веру.
— И тебе спасибо.
— А мне за что? — слабо улыбнулась Лена.
— За любовь…
Больше они ни о чем не говорили. За окном вечерело, а парочка сидела, обнявшись, и молчала. Вдвоем.