Глава 3

Чемодан стал не просто тяжелым, а неподъемным. Пришлось волочь его по полу, но оно и хорошо — отвлекаясь на боль в натруженном запястье, я не обращала внимания на адскую боль в сердце.

Дверь я закрыла и тут же попала под пристальные взгляды ожидающих своей очереди пациентов.

— Ну чо он сказал? — спросил старик с палкой. — Чо? Бушь лечить нас? Милочка, ты б посмотрела у меня вот тут. — Он начал разворачиваться ко мне спиной, приспускать штаны. — Чешется, сил нет!

— Не взяли, — буркнула я. — Заходите, кто следующий.

Толпа разочарованно загудела, а несколько голосов обрадованно хмыкнули. Та пышнотелая женщина вырвалась вперед:

— Я говорила — бездарь! Таких не надо тута!

— У меня золотой диплом целительской академии, — почти жалобно простонала я. Да что толку? Даже доктора он не убедил.

Я протолкалась к выходу, со злостью выпнула на улицу чемодан и села на него прямо здесь же, слева от двери. Из меня на протяжении последних трех недель словно вытекали силы, помаленьку, по капельке, и вот, только что испарилась последняя капля. Я бездумно посмотрела на двухэтажную постройку напротив: в узких окнах мельтешили тени, в одном раздвинули, потом задвинули занавески. Из еще одного, открытого, завопил младенец.

Торговец все так же орал про пирожки, по дороге прогрохотала груженная щебнем повозка, с верхушки вечнозеленой ели каркнула ворона.

Шумный, живой город, а я в нем совсем одна.

Кто-то потряс меня за плечо.

— Сэйла, вы б зашли, а. — Пышнотелая женщина почесала нос, усыпанный веснушками. — Там это… Доктор Бэйтон вас хочет видеть.

— Зачем?

— Уговорили мы его. Ну не хватает рук в больнице, мы очереди по нескольку дней ждем, а медсестрички в обмороки от недосыпу падают иногда. Давеча одна хлопнулась посреди дороги, так ее чуть лошадь не затоптала.

Уговорили? Я подскочила, словно и не было упадка сил. Легко подхватила чемодан, бросилась в больницу. Улыбку спрятала, пусть не думают, что я жуть как рада, а то решат, что я готова работать за миску похлебки.

В кабинет вошла под свист и аплодисменты пациентов. Это они еще не знают, какая у меня специальность — я из обычных человеческих болезней способна вылечить разве что кашель. Дать порошок, попросить пить теплый отвар ромашки, накрыть одеялом. Но кого это волнует! Устроившись на работу, я получу жилье в общежитии. Невесть что, а с домом моего отца так вообще не сравнить, но я неприхотливая. За годы жизни в академическом общежитии я привыкла к неудобствам.

Доктор Бэйтон недовольно смотрел на меня поверх какого-то листа бумаги.

— Вас отстояли, — выдал он, хмыкнув. — Не в моих привычках ссориться с пациентами, пришлось согласиться на их условия.

— Они это ради вас, — сказала я. — Жалеют юных сэйл, которых вы заставляете работать без отдыха…

— Заставляю? — Черные брови поползли вверх. Нет, все-таки доктор еще молод, вон и морщинка меж бровей разгладилась. Зато появились две горизонтальных. — Так и сказали?

— Нет. — Я сконфузилась.

Доктор молчал, я тоже. В воздухе висела неловкость, пока доктор Бэйтон изучал меня внимательным взглядом.

— Золотой диплом — это хорошо, — наконец заговорил он. — Но и вы, и я прекрасно понимаем, что в медицине вам делать нечего. Так ведь?

«Я умею лечить кашель», — хотела ответить я, но просто кивнула.

— Давайте так — первое время вы будете работать со мной на вызовах, пока сэйлы Малира и Дейна занимаются текучкой, а потом вы… — Доктор Бэйтон со вздохом откинулся на спинку стула. — Вы нам не нужны, понимаете?

Я снова кивнула, с трудом сдерживая колкость в ответ.

— Ваша специализация — лечение проклятий. Это все равно что в современном мире пользоваться свечами вместо электричества. Да, где-то в глухих, отдаленных поселениях люди все еще не знают, что можно не жечь лучины, а зажигать лампы, но это не массовое. Так же и больные проклятиями — их единицы среди миллионов.

— Я все знаю, зачем вы мне это говорите?

— Пытаюсь понять, почему вы выбрали такой факультет. — Доктор прищурился, мазнул взглядом по моим рукам, сцепленным в замок. — Объясните?

— Интересно показалось. — Я пожала плечами. — Редкая профессия, а работать я не планировала. Думала, выйду замуж, но не сложилось. Из дома выгнали. — Я начала давить на жалость вопреки своей воле. — Мачеха беременна, сказала, что новорожденному понадобится комната.

— Меня не интересует ваша личная жизнь. Итак, жалованье на время испытательного срока — одна крона в месяц. После — две кроны. Напротив, — он ткнул шариковой ручкой в сторону окна, — рабочее общежитие. Я выпишу вам разрешение на заселение, на вахте попросите ключ. Поедете со мной на первый же вызов — он может быть через час, два или посреди ночи. Никогда не знаешь заранее. Я заеду за вами, так что будьте дома. И да, помните — мне не доставляет никакой радости с вами возиться, так что постарайтесь меня не злить.

Правило «не злить» я нарушила этим же вечером. А еще зря я думала, что мне будет комфортно в общежитии — между рабочим и студенческим разница была во всем, кроме названия.

Счастливо щурясь от ничуть не противного снега с дождем, я тащила свой громоздкий чемодан через мощенную крупным булыжником дорогу в общежитие. Доктор Бэйтон выдал мне разрешение на проживание пока на три месяца, но обещал продлить, если его устроит моя кандидатура.

Еще как устроит! Я буду наблюдать за всем, что он сам делает, впитывать знания, последовательность действий, то, как он смотрит на пациентов, как говорит с ними. Я скопирую его поведение, запомню, какими мазями обрабатываются царапины, а какими — глубокие раны. Уж забинтовать конечность я и без него сумею, а что касается лекарств — мне пока неведомо.

В академии на факультете особого целительства кроме меня учились еще тринадцать девушек и четверо парней. Несколько девушек после выпуска выскочили замуж, несколько нашли другую работу, двое открыли свое дело, и лишь трое устроились в столичные больницы по профилю. Доктор Бэйтон прав: если и лечить проклятия, то только там, где они до сих пор есть, то есть в густонаселенной столице.

Впрочем, в глухих деревнях людей, верящих в проклятия, еще больше — но там имеются свои целители, те, которые лечат травами и заговорами. Мне там делать нечего. В большинстве своем те «проклятые» никакие не проклятые. Начнется у человека черная полоса в жизни, так он немедленно списывает свои неудачи на проклятие.

С настоящим же проклятием, я уверена, никто из них никогда не сталкивался.

Входная дверь в общежитии протяжно заскрипела, когда я входила.

— Здравствуйте!

Я с улыбкой поставила чемодан у вахты, положила разрешение на заселение на стойку и принялась ждать. Вахтерша, пожилая женщина необъятных размеров, с трудом извлекла себя из кресла. Почти уткнулась носом в мою справку, поправила очки и кивнула.

— Медсестричка, значит? — прошамкала она полубеззубым ртом.

— Да. — Я не стала объяснять, кто такие целители и чем они занимаются. Хотелось поскорее попасть в горячую ванну.

— Для тебя комната наверху имеется, лучшая из пустых. Общежитие закрывается в семь часов вечера, открывается в семь утра.

Я вытаращила глаза. Доктор предупреждал, что вызовы могут быть и среди ночи, но как я выйду-то? Задать вопрос вслух я не успела.

— Поэтому, — продолжила вахтерша, — вот тебе еще один ключ. — Она выложила его на стойку. — Из твоей комнаты есть дверь на балкон, будешь выходить через него и спускаться по лестнице. Не вздумай оставить дверь открытой! Забудешь — вылетишь отсюда как пробка, и доктор Бэйтон не поможет, поняла?

Я закивала. В смысле, в семь часов?

— Погодите-ка, а почему я не могу выйти через вот эту дверь?

Женщина пристально всмотрелась в мое лицо.

— Недалекая, что ль?

— Вообще-то далекая. Я из Иверроуна, это на юге.

Судя по недоуменному взгляду вахтерши, я не до конца поняла, что она имела в виду.

— Простите, можно мне ключ от комнаты? Устала, сил нет.

— Забирай. — Она подтолкнула ко мне два одинаковых ключа. — Будешь ходить на вызовы — запирай дверь!

— Хорошо! — крикнула я, уже взбегая по лестнице наверх.

Мое внимание привлекла обстановка на втором этаже и запах. Голые дощатые стены ничем не были покрыты, но щели заткнули паклей и кое-как замазали. Пол нещадно скрипел, дрожал под ногами, казалось, вот-вот провалится. Из дальнего конца коридора несло запахом прокисшей капусты, подгоревшего молока и чего-то еще, напоминающего вареную требуху. Отвратительно. Даже у нищих студентов на кухне пахло приятнее.

Так, комната номер восемь… пять, семь… вот она, восьмая! Только когда ключ повернулся в замке и дверь отворилась, я успокоилась. Я заперла за собой дверь, бросила чемодан у шкафа. В целом ничего так, миленько. Кровать у узкого окна была заправлена чистым постельным бельем… Ну и все. Кроме кровати и шкафа для одежды никакой другой мебели я не обнаружила. В комнате размером с ванную в моем старом доме — точнее, доме отца и его новой жены — я вполне себе проживу. Не хватало коврика на пол, занавески на окно и стола с лампой для чтения. Обзаведусь. Должны же в этом городе проводиться распродажи? Куплю по дешевке, обставлю комнату, потом, может, и на жилье получше наскребу.

Я была так счастлива наконец оказаться под крышей, в тепле, с надеждой на горячий обед и ванну, что не вспомнила о жалованье в одну крону. Не слышала, чтобы кто-то в моем родном городе получал так мало, даже наш конюх зарабатывал пять крон. Папа говорил, что это много, и даже хотел его уволить, но вся беда в том, что сам он справиться с лошадьми не смог бы.

Мне хватит на еду, крыша над головой у меня есть, работа, которая займет все мои мысли и позволит не думать о горе, разъедающем душу, — тоже есть. Чего еще можно желать?

Рев раненого животного раздался совсем близко, я даже вздрогнула. Не сразу сообразила, что не животное это вовсе, а младенец заходится в плаче прямо за стенкой. Слышались еще какие-то голоса, значит, ребенок не один. Что ж. Надеюсь, обычно он спокойный.

Я осмотрела отдельный выход из моей комнаты: деревянная дверь справа от кровати вела прямо на узенький балкон, а оттуда вниз тянулась металлическая лестница, с виду не очень надежная. Наверное, вахтерша ратует за тишину после семи часов, поэтому не позволила мне пользоваться обычным выходом. Единственное, я никак не могла понять — почему общежитие закрывается так рано? Даже наше, студенческое, было открыто до одиннадцати, а мы были детьми. Здесь же живут в основном взрослые, как я думаю.