Глава 14. Мадрид. Примирение

Мирко не спал. Лежал на кровати, уставившись в потолок, и считал удары сердца. Размеренные, тяжелые. Каждый отдавался в висках. За окном шумел Мадрид — машины, сирены, далекий смех. Но он слышал только свои мысли.

«Ты думаешь обо мне».

Она сказала это не как вопрос. Как констатацию факта. И он ответил правду: «Все время». Теперь эта правда давила на грудь, как штанга сто килограммов.

Мирко сел, опустил ноги на пол. Ковер холодный, ворсистый. Телефон на тумбочке мигал зеленым светодиодом — нет, не она. Никто. Он оставил ей сообщение: «Приходи, если хочешь продолжать ссориться. Или помириться. Или просто посмотреть друг на друга». Она не ответила. Не пришла.

Так не пойдет. Ему не нужна женщина, которая играет в молчанку.

Он вышел в коридор, нажал кнопку лифта. Пошел не к ней — в тренажерку. Сбить злость, сжечь бессонницу, заставить тело устать настолько, чтобы мозг отключился.

Зал на минус первом этаже был пуст. Люминесцентные лампы мигали, выхватывая из темноты ряды тренажеров. Пахло резиной, аммиаком, чужим потом. Мирко подошел к груше, намотал бинты. Хлопок шуршал, тянулся, обматывал костяшки. Ударил раз, второй, третий. Не больно. Не помогло.

Он бил грушу, а перед глазами стояла Арина. Ее лицо в ресторане, когда она увидела его с Милицей. Бледное, красные пятна на щеках, губы сжаты. Она не плакала — она злилась. На него. На себя. На то, что ревнует, не имея права.

Мирко ударил с такой силой, что груша отскочила к стене.

— Плохо спишь? — спросил он у своего отражения в зеркале. Отражение не ответило.

Он снял бинты, перешел к штанге. Легкая, разминочная. Лег на скамью, начал жим. Раз, два, три. Железо холодило ладони, гриф давил на грудь. Хорошая боль. Честная.

Через час он сидел на полу, прислонившись спиной к стене. Пот стекал по лицу, щипал глаза. Футболка прилипла к животу. В зале гудела вентиляция, и этот звук был единственным, кроме его дыхания.

Дверь открылась.

Мирко поднял голову. Арина стояла на пороге — в серых спортивных штанах, черной футболке, босиком. Волосы распущены, пепельные пряди падают на лицо. Браслет на щиколотке блеснул в полутьме.

Она не двигалась. Он — тоже.

Секунда. Другая. Третья. В зале гудела вентиляция. Они смотрели друг на друга — казалось, разучились говорить. Но их тела говорили без слов: напряженные плечи, чуть приоткрытые губы, расширенные зрачки. Она ждала, что он скажет первым. Он ждал, что она уйдет. Она не уходила.

— Тренажерка открыта для всех, — сказал он хрипло.

— Я знаю.

Она прошла к углу, расстелила коврик, начала качать пресс. Молча. Он смотрел на ее движения, на то, как напрягаются мышцы живота, как вздымается грудь. От нее пахло яблочным шампунем и бессонницей. Он задержал дыхание, чтобы не вдыхать этот запах. Не получилось.

Они молчали несколько минут. Он считал удары своего сердца. Слишком часто.

— Ты не спишь? — спросил он.

— Не твое дело.

— Мое. Потому что я тоже не сплю.

Она остановилась, села, обхватив колени. Мирко заметил, как ее пальцы сжались на щиколотках — побелели костяшки.

— У тебя завтра четвертьфинал, — сказала она. — Ты должен высыпаться.

— А у тебя?

— У меня послезавтра. Я выиграла свой матч сегодня. Должна была спать как убитая.

— И?

— И не сплю.

Он встал, подошел к ней. Не близко — на расстояние вытянутой руки. Сердце колотилось где-то в горле. Он боялся. Не ее — себя. Сорвется, скажет что-то, что нельзя будет забрать.

— Милица, — сказал он. — Она бывшая. Мы расстались два года назад. Все.

— Почему ты не сказал раньше?

— Ты не спрашивала.

Она подняла на него глаза — серо-голубые, с красными прожилками. Мирко смотрел в ответ, чувствуя, как его челюсть сжимается от напряжения. Ему хотелось коснуться ее лица, но он заставил себя держать руки в карманах.

— Я спросила в аэропорту: «Ты с ней?» Ты сказал: «Мы в одном отеле».

— Это правда.

— Но ты умолчал, что она была твоей девушкой.

— Потому что это не важно.

— Мне важно.

Он сел на пол рядом с ней, прислонившись к стене. Расстояние — полметра. Откинул голову назад, закрыл глаза на секунду. Потом открыл.

— Мы встречались четыре месяца. Она хотела, чтобы я помог ее карьере. Я не хотел. Мы расстались. Все, что было между нами, кончилось тогда. Сейчас мы просто коллеги.

— Она трогает тебя за руку.

— Она всех трогает. Это привычка. Я не замечаю.

— Начни замечать.

Он повернул голову, посмотрел на нее. Ее профиль — острый подбородок, веснушки на скулах, губы чуть приоткрыты. Он почувствовал, как внутри все сжалось. Не от злости — от желания.

— А ты? — спросил он.

— Что я?

— Ты ревнуешь.

— Да, — сказала она, не отводя взгляда. — И это бесит. Потому что ты прав: у меня нет права.

Мирко протянул руку, коснулся ее щеки. Пальцы ощутили тепло, гладкость кожи. Веснушки под подушечками — как песок. Он почувствовал, как его дыхание сбилось, и попытался выровнять его.

— А если я дам тебе это право?

— Что значит «дашь право»?

— Не знаю. — Он убрал руку, но кончики пальцев все еще горели. — Но я не хочу, чтобы ты думала, что между мной и Милицей что-то есть.

— Думать не буду, — сказала Арина. — Но смотреть на то, как она тебя трогает, все равно неприятно.

— Тогда смотри на меня.

Она усмехнулась — горько, криво. Он не отвел взгляда. Ждал.

— Я и так только на тебя и смотрю. Весь турнир. Все последние две недели.

Он взял ее за руку, переплел пальцы. Сильно, почти до боли. Она не отстранилась. Он чувствовал, как бьется ее пульс — часто, испуганно. Как и его.

— Ты мне нравишься, Соколова, — сказал он. — Это бесит.

— Меня тоже.

Она пододвинулась ближе. Ее дыхание коснулось его шеи — горячее, с мятным привкусом. Пахло от нее, как всегда, — яблоками, потом, бессонницей. И чем-то новым — сладковатым, девичьим. Он сжал ее пальцы сильнее, потом ослабил хватку.