Глава 7. Монте-Карло. Раздевалка после матча

Мирко не помнил, как дошел до женской раздевалки. Ноги несли сами — коридоры стадиона, запах дезинфектора, бетонная пыль. Ракетка все еще была в руке, мокрая от пота, обмотка скользкая от пота. Он толкнул дверь с табличкой «Женская раздевалка. Только для игроков» и вошел.

Он не знал, зачем пришел. Злился. На себя, на Воронова, на этот чертов проигрыш, который копился годами. На нее — за то, что стояла у сетки и смотрела так, будто он никто. Он хотел кричать. Хотел разбить ракетку. Сжал рукоятку так, что костяшки побелели. Хотел, чтобы она тоже почувствовала эту боль. Или чтобы она заткнула ее своим присутствием — неважно.

Воздух внутри был спертым, пахло хлоркой, дешевым шампунем и ее потом. Арина сидела на скамейке, босиком. Футболка прилипла к спине, на ткани темнели мокрые пятна. Хвост растрепался, пепельные пряди свесились на лицо. Она смотрела в пол, сжимая в руках пустую бутылку. Пальцы ее дрожали.

— Выйди, — сказала она, не поднимая головы. Голос сел, хриплый, как после долгого молчания.

Мирко закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Дерево холодное, гладкое. Он слышал, как щелкнул замок. В груди все клокотало — злость, усталость, что-то еще, что он не знал как назвать.

— Нет.

— У тебя матч завтра. Иди готовься.

— Я готов. К проигрышу. Как обычно.

Она подняла глаза. Красные, злые, с темными кругами под ними. Веснушки на скулах — россыпь золота на бледной коже. Губы сухие, потрескавшиеся, на нижней запеклась кровь. Она выглядела так, будто ее избили. Или будто она кого-то избила.

Мирко смотрел на нее и чувствовал, как что-то сжимается в груди. Не жалость. Другое. Более темное, более горячее. Он пришел не жалеть себя. Он пришел сорвать злость. Или чтобы она сорвала ее на нем.

— Ты пришел жалеть себя? — спросила она.

— Я пришел сказать тебе кое-что.

— Говори и уходи.

Он шагнул вперед. Резиновый пол скрипнул под его кроссовками. Она встала, уперлась кулаками ему в грудь. Кулаки горячие, костяшки твердые.

— Не подходи.

— Ты боишься?

— Ненавижу.

— Я тоже.

Она пахла яблоками, соленым потом и бессонницей. Он чувствовал ее дыхание на своей шее — горячее, рваное. И что-то первобытное, что он пытался держать в узде. Не боль. Не страх. Желание вцепиться в нее, заставить ее почувствовать то же, что и он.

— Ты играла как… — начал он.

— Не смей, — перебила она. — Никаких комплиментов. Ты проиграл. Я выиграла. Все.

— Я не про матч.

— А про что?

— Про то, что мы оба вчера врали.

Она дернулась, но он перехватил ее за запястья. Пальцы сомкнулись на тонких костях — пульс бился быстро, часто, как у загнанной птицы. Он прижал ее к стене. Кафель был холодным, скользким. Она вскрикнула — от неожиданности, от холода.

— Отпусти.

— Нет.

— Петрович, пусти!

— Скажи правду.

— Какую?

— Что ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал.

Она замерла. Дыхание сбилось, грудь часто вздымалась под его руками. Ее глаза расширились — серо-голубые, теперь почти черные от зрачков.

— Ты спятил, — прошептала она.

Он не ответил. Наклонился ближе. Волосы упали на лоб, щекотали кожу. Он чувствовал тепло ее тела, жар, исходящий от нее. Ее руки в его хватке перестали дрожать — замерли.

— Если ты сейчас не уйдешь, — сказала она, — я тебя ударю.

— Ударь.

Она ударила. Левая рука вырвалась, кулак врезался ему в плечо. Не больно. Он даже не качнулся.

— Еще.

Она ударила в грудь, сильнее, с разворота. Он схватил ее руку.

— Все?

— Ненавижу тебя! — выкрикнула она, и голос сорвался.

Мирко смотрел на нее. Ее глаза блестели — не от слез, от ярости. Губы дрожали. Она вся дрожала — от злости, от страха, от того, что они оба чувствовали. Ее кулак, вжатый в его грудь, бил по ребрам слабо, почти беспомощно. Она не хотела его бить. Она хотела, чтобы он ответил.

— Докажи.

Он впился в ее губы. Не нежно — грубо, жадно, с привкусом крови и соли. Ее губы были сухими, горячими, она не отвечала всего секунду. Потом ее пальцы вцепились ему в волосы, дернули так, что голова запрокинулась, и он зарычал — от боли, от удовольствия, от того, что она перестала сопротивляться и начала отвечать.

Он вжался в нее всем телом. Ее спина была прижата к холодному кафелю, он чувствовал, как она вздрагивает от холода, но не отстраняется. Сам он не ощущал кафеля — только жар ее тела, тяжесть ее груди, частоту ее дыхания. Она пахла яблоками, потом и той самой злостью, которая кипела в них обоих.

Поцелуй был не лаской — борьбой. Язык, зубы, сбитое дыхание. Она кусала его губу, он чувствовал, как кровь выступает из ранки, течет по подбородку, соленая и терпкая. Она царапала ему спину через футболку — ногти оставляли горячие, жгущие полосы на коже.

Она оторвалась первой, тяжело дыша. Взгляд упал на его разбитую губу, с которой сочилась кровь.

— Ты… — начала и не договорила.

Он снова поцеловал её — жёстче, глубже. Она ответила так же. Его колено вжалось между ее ног, и она не оттолкнула — наоборот, притянула ближе, ногтями впилась в его затылок.

А потом ее руки скользнули ему под футболку. Она провела ногтями по его спине, оставляя горячие, жгущие полосы, царапала так, что кожа саднила. Он зашипел, вжался сильнее, чувствуя, как ее пальцы блуждают по его ребрам, по пояснице, оставляя следы. Она не просто целовала — она метила.

Его рука скользнула ей под футболку, коснулась горячей, влажной кожи живота. Она замерла — не отстранилась, но вся напряглась: мышцы живота сократились под его пальцами, дыхание остановилось на секунду. Он чувствовал, как бьется ее сердце — часто, испуганно, но она не убрала его руку. Только вцепилась в его плечи сильнее, будто боялась, что он уйдет.

— Я ненавижу тебя, — прошептала она в губы.

— Я знаю.

— Зачем ты пришел?

— Затем, что ты застряла у меня в голове, и я хочу это выжечь.

Она замерла. Посмотрела в глаза. Ее зрачки расширились, заполнили почти всю радужку. Веснушки горели на бледной коже.