Глава 11.

Глава 11

Тихая сторона огня

После громких дней тишина казалась подозрительной.

Амелия стояла у окна кабинета, держа в руках чашку с уже остывшим чаем, и смотрела на двор. Ночь была яснее прежних: дождь наконец ушёл, оставив после себя мокрые камни, тёмные лужи у стены и запах вымытого угля, влажной земли, старого дерева. В глубине двора на верёвке забыли две детские пелёнки; они висели белыми пятнами в полумраке, и Амелия мысленно отметила: утром Марта устроит кому-нибудь казнь без суда, следствия и права на адвоката.

Из кухни доносился приглушённый стук посуды. Не громкий, не тревожный — просто Марта, как всегда, проверяла, что мир не развалится без её надзора. Где-то наверху пискнул младенец, потом стих: Мэри уже научилась брать детей на руки раньше, чем плач становился паникой. В дальней комнате Софи, наверное, сидела у Лили, боясь поверить, что дочь действительно рядом. В другой — Сара, та самая девочка с ребёнком, которую Амелия втащила в разговор вместо сделки, спала после долгих слёз и горячего супа.

Живые.

Все живые.

На сегодня этого было достаточно.

Амелия закрыла глаза и тут же поморщилась.

— Только не расслабляйся, — пробормотала она себе. — Стоит расслабиться — обязательно кто-нибудь родит на лестнице, сбежит с ребёнком или принесёт аристократку в капюшоне.

За спиной тихо щёлкнула дверь.

Она не обернулась.

— Если это ты, Эмма, я не обсуждаю с тобой доктора Рейвенора после полуночи. У меня есть остатки достоинства.

— Жаль, — произнёс мужской голос. — Я как раз надеялся услышать независимую оценку.

Амелия резко повернулась.

Эдмунд Рейвенор стоял у двери кабинета.

Без плаща. Без шляпы. В тёмном жилете, с чуть расстёгнутым воротом рубашки, с усталостью на лице и той невозможной собранностью, которая бесила её с первой встречи. Волосы чуть влажные после улицы, у виска непослушная прядь. На манжете — след чернил. На пальцах — тонкая царапина, полученная, кажется, когда они вытаскивали бумаги Мэллоу из ящика с ржавым замком.

Амелия посмотрела на него с головы до ног.

— Вы стали слишком тихо входить.

— Это обвинение?

— Предупреждение.

— Боюсь, я уже привык к вашим предупреждениям.

— Опасная привычка. Они иногда переходят в действия.

Он прикрыл дверь и остался стоять у неё, не подходя ближе. Вот именно это было хуже всего: он уже знал, когда не надо наступать. Не лез напролом, не давил, не забирал пространство. Просто стоял, смотрел — и от этого в комнате становилось теснее, чем если бы он подошёл вплотную.

— Вы не спите, — сказал он.

— Какое редкое наблюдение для врача и учёного.

— Вы устали.

— Ещё одно потрясение. Доктор, если вы продолжите в том же духе, я заподозрю в вас талант.

Он улыбнулся. Тихо. Почти незаметно.

— Я пришёл не спорить.

— Тогда зачем? Вы плохо выбрали адрес. Здесь спорят даже с молоком.

— Марта спорит с молоком.

— Марта представляет интересы дома.

Он прошёл к столу и положил на него папку.

Плотная бумага. Завязки. Печать.

Амелия сразу выпрямилась.

— Что это?

— Черновик положения фонда. Первая версия. С моими правками. И с замечаниями леди Беатрис.

Амелия поставила чашку на подоконник и подошла к столу.

— Уже?

— Вы хотели быстро.

— Я много чего хочу быстро. Обычно мир притворяется глухим.

— В этот раз ему не повезло.

Она развязала папку. Листы легли на стол аккуратной стопкой. Почерк Рейвенора — сдержанный, ровный, уверенный. Пометки на полях. Разделы. Условия. Попечители. Медицинское наблюдение. Учет матерей. Запрет передачи ребёнка без записи, проверки и согласия. Пожертвования — только через книгу фонда. Никакого права требования. Никакой оплаты за ребёнка. Отдельный пункт: первоочередная попытка сохранить ребёнка с матерью, если это не угрожает жизни и здоровью.

Амелия читала молча.

И чем дальше читала, тем плотнее становилась тишина.

— Вы правда это сделали, — сказала она наконец.

— Да.

— Не просто набросали красивую бумагу для леди Беатрис.

— Нет.

— И не вставили сюда мелким почерком пункт о том, что я должна вести себя прилично?

— Я рассматривал такую возможность.

Она подняла взгляд.

— И?

— Решил, что документ не должен начинаться с заведомо невыполнимых требований.

Амелия фыркнула.

— Вот теперь вижу: вы действительно работали над текстом.

Он подошёл ближе. Не вплотную, но достаточно, чтобы она почувствовала его присутствие плечом, теплом, запахом чистого мыла, бумаги и слабого табака.

— Здесь есть ещё одно.

Она перевернула лист.

На отдельной странице было написано:

«Практические наблюдения в доме материнского попечения миссис Амелии Дайер: уход за младенцами, раннее восстановление рожениц, наблюдение дыхания и питания».

Ниже — короткая заметка:

«Материалы для докторской работы Э. Рейвенора».

Амелия медленно подняла голову.

— Докторская?

— Да.

— Вы всё-таки решили изучить мой хаос?

— Я решил изучить вашу систему.

— Это разные вещи?

— Уже да.

Слова ударили неожиданно глубоко.

Не громко. Не красиво. Просто — точно.

Она отвернулась к окну, чтобы выиграть секунду.

Снаружи ветер пошевелил забытые пелёнки. В стекле отразились они оба: она — в тёмном платье, с усталым лицом, с выбившейся прядью у виска; он — рядом, высокий, спокойный, слишком внимательный.

— Вы понимаете, что я не смогу объяснить вам половину того, что знаю? — сказала она.

— Потому что?

— Потому что часть этого звучит безумно.

— Я уже привык.

— Нет. Не привыкли.

— Тогда привыкну.

Она повернулась к нему.

— Эдмунд.

Он замер.

Она редко называла его по имени. Почти никогда. А если и называла, то в моменты, когда ему следовало либо насторожиться, либо замолчать.

Сейчас он выбрал второе.

— Я не из вашего мира, — сказала она тихо.

Фраза повисла между ними.

Она сказала её не как признание в мистике. Не как сказку. Скорее как человек, который наконец устал обходить главную пропасть по краю.

Рейвенор не улыбнулся. Не нахмурился. Не сделал ни одного лишнего движения.

Только посмотрел ещё внимательнее.

— Я это знаю.

Теперь замерла она.

— Что?

— Не буквально. Не так, как вы, возможно, имеете в виду. Но я знаю, что вы не похожи на женщину, которую описывали мне до нашей встречи. Не похожи на хозяйку прежнего дома. Не похожи на тех, кто учился только у местных повитух. Вы говорите странные вещи, иногда употребляете слова, которых нет в наших учебниках. Вы знаете приёмы, которые я не встречал в практике. Вы мыслите так, будто видели медицину, которая ещё не успела случиться.

Амелия вдруг почувствовала, как холод проходит по спине.

— И вы молчали?

— Да.

— Почему?

Он сделал шаг ближе.

— Потому что вы спасали детей.

Простой ответ.

Без пафоса.

Без «я защищал вас». Без «я великодушно простил».

Просто потому что она спасала детей.

У Амелии дрогнули губы.

— Это очень неудобный ответ.

— Для вас?

— Для моей привычки считать вас раздражающим мужчиной с полномочиями.

— Я всё ещё раздражающий мужчина с полномочиями.

— Да, но теперь с осложнениями.

Он улыбнулся — уже мягче.

— В вашей терминологии это диагноз?

— Скорее тяжёлый случай.

Она снова опустила взгляд на бумаги.

— Вы хотите, чтобы я помогала вам с докторской.

— Да.

— Практикой?

— Практикой. Наблюдениями. Методами. Вашим упрямым, непочтительным и часто совершенно невозможным взглядом на уход за женщинами и детьми.

— Красиво попросили.

— Я ещё не просил.

Она подняла бровь.

— Вот как?

Он взял со стола один лист и протянул ей.

— Я хочу, чтобы эта работа была не обо мне. Не о моём уме, не о моей кафедре и не о том, как один мужчина великодушно описал чужой труд.

Амелия смотрела на него, не моргая.

— Продолжайте.

— Я хочу, чтобы в ней было ваше имя.

Тишина.

Из кухни донёсся голос Марты:

— Да где же эта тряпка, чтоб её черти гладили…

Обычный звук. Почти смешной.

Но Амелия не улыбнулась.

— Моё имя? — переспросила она.

— Да.

— В докторской работе? Женское имя? Имя миссис Дайер, о которой ещё недавно говорили, что она торгует детьми?

— Именно поэтому.

Она смотрела на него долго.

— Вас съедят.

— Попробуют.

— Кафедра?

— Возможно.

— Управление?

— Несомненно.

— Уважаемые мужчины, которым неприятно, что женщина знает больше их?

— Очень вероятно.

— И вы всё равно хотите это сделать?

Он ответил без паузы:

— Да.

Амелия рассмеялась тихо, почти беззвучно.

— Вы сумасшедший.

— Я провёл слишком много времени рядом с вами. Последствия предсказуемы.

Она отвернулась, но он успел увидеть, как у неё изменилось лицо. За всеми её острыми словами, насмешками, защитой — там была боль. Старая. Не только этой жизни. Той, другой, где она тоже, видимо, много раз работала, спасала, знала, делала — и всё равно оставалась где-то за спиной тех, кто говорил громче.

Он понял.

И подошёл ближе.

— Амелия.

— Не надо.

— Почему?

— Потому что я сейчас либо разозлюсь, либо расплачусь, и оба варианта испортят мою репутацию.

— Ваша репутация пережила Мэллоу, Уоткинса, миссис Уилкс и Марту со сковородой.

— Не недооценивайте слёзы. Они коварнее сковороды.

Он протянул руку и очень осторожно коснулся её пальцев.

Не взял сразу.

Спросил касанием.

Она могла отойти.

Могла отшутиться.

Могла ударить словом.

Не сделала.

Его пальцы сомкнулись на её руке — тёплые, уверенные, сдержанные. Он держал её так, будто это было не право, а доверие, которое легко потерять.

— Я не хочу забирать ваш труд, — сказал он. — Я хочу, чтобы его увидели.

Амелия медленно подняла на него глаза.

— Вы понимаете, что если однажды я скажу вам правду обо всём, вы можете пожалеть?

— Нет.

— Очень самоуверенно.

— Очень точно.

— Вы даже не знаете, какая правда.

— Я знаю достаточно.

— Что именно?

Он смотрел прямо.

— Вы пришли в этот дом и вместо того, чтобы спастись самой, начали спасать тех, кто не мог попросить громко. Вы могли использовать деньги, детей, леди Беатрис, меня. Вы используете всех, да. Но не продаёте. Не ломаете. Вы строите там, где проще было закрыть дверь.

— Это не ответ.

— Это мой ответ.

Она хотела сказать что-то язвительное.

Очень хотела.

Но не смогла.

Он был слишком близко. Слишком серьёзен. И впервые за долгое время она не чувствовала необходимости защищаться от каждого слова.

Только от того, что поднималось внутри.

— Эдмунд, — тихо сказала она. — Я устала.

— Знаю.

— Нет. Я не о сегодняшнем.

Он чуть сжал её руку.

— Тогда тем более знаю.

И это оказалось последней каплей.

Не слёзы — нет. Она всё ещё удержалась.

Но что-то в лице смягчилось. Не сломалось. Просто позволило увидеть усталость, одиночество, нежность, которую она так упорно прятала за приказами, санитарными правилами и угрозами сковородой.

Он поднял вторую руку и коснулся её щеки.

Очень осторожно.

Большим пальцем убрал выбившуюся прядь.

Амелия закрыла глаза.

На один вдох.

— Если вы сейчас скажете что-нибудь вроде «бедная моя», я вас укушу.

— Я хотел сказать: «невыносимая моя».

Она открыла глаза.

— Это лучше.

— Я учусь.

— У кого?

— У лучшей.

Её губы дрогнули.

И тогда он наклонился.

Медленно.

Давая ей время отстраниться.

Она не отстранилась.

Первый поцелуй был не бурей.

Не тем отчаянным, книжным, где люди забывают всё вокруг.

Они ничего не забыли.

За стеной спали дети. На столе лежали документы фонда. В доме ещё не закончились опасности, слухи, суды, проверяющие, женщины с младенцами и мужчины, уверенные, что мир принадлежит им.

Но в этом поцелуе было то, чего им обоим не хватало: разрешение быть живыми не только для работы.

Его губы были тёплыми, осторожными сначала — почти вопросом. Амелия ответила не сразу, потом сильнее, глубже, с тем самым упрямством, с которым спорила, спасала, строила. Он тихо выдохнул, и рука его легла ей на талию — туда, где когда-то удержал её от падения. Теперь уже не случайно.

Она почувствовала это всем телом.

Тепло ладони через ткань. Силу пальцев. Его дыхание. Запах мыла, табака, бумаги. Как близко он стоит. Как осторожно держит себя, будто боится перейти границу раньше, чем она сама её откроет.

Амелия отстранилась первой.

Не далеко.

На расстояние дыхания.

— Вы слишком хорошо целуетесь для мужчины, который много времени проводит с отчётами.

Он тихо рассмеялся, уткнувшись лбом почти к её виску.

— Это обвинение?

— Наблюдение.

— Записать в докторскую?

— Только попробуйте.

Его рука всё ещё была на её талии.

Она не убрала.

Сама удивилась.

Он тоже заметил.

Конечно, заметил.

— Амелия, — сказал он уже тише.

Голос изменился.

Не стал слабее — глубже.

— Что?

— Я хотел сказать это иначе. В другой день. Приличнее. Возможно, с цветами, если бы Марта допустила в дом бесполезную растительность.

— Не уверена. Она могла бы сварить из них отвар.

— Поэтому говорю сейчас.

Она напряглась.

— Эдмунд…

— Выйдите за меня.

Тишина.

Совершенная.

Даже Марта за стеной, кажется, на секунду перестала греметь.

Амелия смотрела на него.

Слишком долго.

— Вы… — начала она и замолчала.

Редкий случай.

Эдмунд Рейвенор только что лишил её слов.

Его лицо оставалось спокойным, но в глазах — нет. В глазах было всё, что он не позволял себе раньше: тревога, нежность, решимость, страх услышать отказ и готовность всё равно выдержать его.

— Вы делаете предложение в кабинете, между положением фонда и книгой учёта младенцев, — сказала она наконец.

— Да.

— После дня, когда я ходила за детьми к Мэллоу, спорила с аристократкой, почти не спала и, возможно, пахну ромашкой, углём и усталостью.

— Да.

— Вы уверены, что вы врач, а не пациент?

— Более чем.

Она выдохнула.

— Почему?

Он не стал отвечать сразу.

И это было хорошо. Быстрый ответ был бы красивым. А ей нужен был настоящий.

— Потому что я видел вас в момент, когда удобнее было лгать, а вы выбирали правду. Видел, как вы ругаетесь с миром за каждого слабого ребёнка. Видел, как вы заставляете женщин поднимать головы. Видел, как вы строите порядок из грязи, страха и невозможности. Потому что рядом с вами мне приходится быть честнее, умнее и смелее, чем я привык. Потому что когда вы уходите в опасность, я теряю разум, а когда вы смеётесь, возвращаю его обратно, но уже в худшем состоянии.

Она моргнула.

— Это ужасное признание.

— Я преподаватель. Склонен к длинным формулировкам.

— Нет. Оно… — она запнулась и рассердилась на себя за это. — Оно слишком хорошее.

Он осторожно коснулся её второй руки.

— И потому что я люблю вас.

Вот.

Без украшения.

Без защиты.

Просто.

Амелия закрыла глаза.

Внутри стало тихо и страшно.

Любовь она знала.

В прежней жизни — как утрату, как пустую комнату, как работу до изнеможения, потому что дома никто не ждёт. Как чужих детей, которых спасаешь, потому что своих не было и уже не будет. Как сарказм, которым прикрываешь место, где болит.

А здесь любовь пришла не с цветами.

С мокрым плащом, грязными сапогами, документами, спором, руками в крови и чернилах, с человеком, который видел её не святой, не удобной, не красивой легендой — а настоящей.

Невыносимой.

И всё равно остался.

Она открыла глаза.

— Я не стану тихой женой профессора.

— Слава Богу.

— Я буду спорить.

— Я уже смирился.

— Командовать.

— Я заметил.

— Вмешиваться в вашу работу.

— Я на это рассчитываю.

— Моя репутация ещё долго будет пахнуть чужими грехами.

— Мы проветрим.

Она фыркнула сквозь внезапно севший голос.

— Это было почти романтично.

— Я стараюсь осторожно.

— У нас дом полон детей, женщин, документов, скандалов и Марты.

— Марта, вероятно, будет считать себя моей главной соперницей.

— Она вас уже оценивает.

— Я боюсь.

— Разумно.

Он ждал.

Не давил.

Не повторял вопрос.

Просто держал её руки.

Амелия медленно вдохнула.

— Да, — сказала она.

Одно слово.

Тихое.

Но твёрдое.

Он замер.

— Да?

— Не заставляйте меня повторять. Я могу передумать из упрямства.

Он рассмеялся — уже открыто, тепло, с таким облегчением, что у неё сжалось горло.

И снова поцеловал её.

На этот раз иначе.

Глубже. Смелее. Но всё ещё бережно. Она подняла руки к его плечам, почувствовала под пальцами плотную ткань жилета, силу тела, живое тепло. Он притянул её ближе, и на мгновение исчезли все правила, кроме одного: они оба слишком долго держались на одном только долге.

Его губы скользнули к уголку её рта, к щеке, почти к виску.

Она тихо выдохнула:

— Эдмунд…

Он остановился сразу.

Отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо.

— Слишком?

Она посмотрела на него.

И вдруг улыбнулась — медленно, устало, но с той самой опасной искрой, от которой он впервые понял, что пропал окончательно.

— Не льстите себе. Я просто проверяла, работает ли имя как средство остановки.

— И?

— Работает. Но не злоупотребляйте.

Он снова рассмеялся, почти беззвучно.

— Когда свадьба?

— Вы быстро перешли к практике.

— Я врач. Теория без практики бесполезна.

— Наглеете.

— Да.

Она задумалась.

— После оформления фонда. После первых подписей. После того, как леди Беатрис приведёт свой кружок умеренно набожных богатых женщин. После того, как мы найдём всех детей, которых ещё можно найти. После того, как ваша докторская получит такой материал, что кафедра подавится.

Он прищурился.

— То есть через двадцать лет?

— Через месяц.

— Через месяц?

— Да. И не делайте такое лицо. Вы сами сделали предложение в доме, где за неделю успевают родить, устроить проверку, раскрыть схему и запустить фонд. Месяц — роскошь.

— Вы уверены?

— Нет. Но я редко бываю уверена заранее. Обычно просто делаю и потом ругаюсь.

— Тогда через месяц.

— И без пышности.

— Согласен.

— Без толпы.

— Согласен.

— Марта будет готовить.

— Я боялся другого варианта.

— Эмма будет подслушивать.

— Не сомневался.

— Анна будет делать вид, что всё это глупость, а потом расплачется.

— Вероятно.

— Мэгги запишет всё с ошибками от волнения.

— Исправим.

— Рут, Софи, Сара… — Амелия замолчала.

Перед глазами вдруг прошли лица: Рут с маленьким Томасом, Софи у Лили, Сара, прижимающая ребёнка и впервые слышащая, что её не заставляют отказаться. Эмма с веснушками и острым умом. Анна, которая нашла место, где её знание не считали дерзостью. Мэри, научившаяся считать дыхание. Марта со сковородой.

— Они будут рады, — сказал Рейвенор тихо.

— Они будут шуметь.

— Это тоже радость.

Она кивнула.

И вдруг стала серьёзной.

— Эдмунд, а если ваша карьера…

— Моя карьера переживёт.

— А если нет?

— Тогда я буду врачом здесь.

Она посмотрела резко.

— Вы не должны жертвовать…

— Я не жертвую, — перебил он мягко. — Я выбираю.

Она замолчала.

Он продолжил:

— Моя докторская будет о том, что медицина начинается не в аудитории. Не на кафедре. Не в отчёте. А там, где кто-то вовремя замечает, что ребёнок дышит иначе. Где женщина после родов получает не стыд, а чистую постель. Где молоко кипятят не потому, что это красиво в теории, а потому что иначе младенец умирает. И если кафедра не готова это услышать — значит, кафедре нужна встряска.

Амелия смотрела на него.

— Вы правда сошли с ума.

— Не без вашей помощи.

— Я горжусь.

— Я заметил.

Она взяла его лицо в ладони и поцеловала сама.

Коротко.

Но уже без отступления.

Когда они разомкнули губы, в дверь кабинета осторожно постучали.

Оба замерли.

Амелия закрыла глаза.

— Если это ребёнок, я принимаю. Если Эмма — убью. Если Марта — она уже знает.

Дверь приоткрылась.

На пороге стояла Эмма.

Разумеется.

За её плечом — Анна.

Ещё дальше — Марта с таким лицом, будто она случайно оказалась в коридоре с подсвечником и абсолютной готовностью отрицать очевидное.

Эмма посмотрела на них.

На руки.

На лица.

На расстояние, которого почти не было.

И медленно расплылась в улыбке.

— Мы ничего не видели.

Анна сухо сказала:

— Мы видели всё.

Марта добавила:

— Я давно говорила, что доктор не просто так ест мой суп.

Амелия медленно повернулась к Рейвенору.

— Видите? Я предупреждала.

Он поклонился женщинам с таким достоинством, будто его только что застали не за поцелуем, а за публичной лекцией.

— Дамы.

Эмма вошла первой.

— Значит?

— Что значит? — спросила Амелия опасно.

— Не делайте вид. У вас лицо.

— Какое лицо?

— Невыносимо счастливое, но вы пытаетесь его испортить.

Анна улыбнулась.

Марта шмыгнула носом.

— Так свадьба будет или мне зря пироги планировать?

Амелия подняла обе руки.

— Господи, дай мне терпения.

Марта тут же сказала:

— Не просите слишком много. У нас и так расходы.

Рейвенор тихо рассмеялся.

Амелия посмотрела на них всех — на Эмму, которая сияла, на Анну, у которой глаза подозрительно блестели, на Марту, уже мысленно считавшую муку, яйца и гостей, которых она не желала видеть, но всё равно накормит.

И вдруг поняла: это и есть ответ.

Не идеальная жизнь.

Не спокойная.

Не безопасная.

Но своя.

— Через месяц, — сказала она.

Эмма вскрикнула.

Анна закрыла рот рукой.

Марта выдала:

— Так, значит, муку надо заказывать сейчас.

— Марта!

— Что Марта? Вы замуж выходите или изображаете управленческую заминку?

Рейвенор наклонился к Амелии и тихо сказал:

— Я начинаю понимать, кто здесь настоящая власть.

— Поздно. Вы уже сделали предложение.

Эмма вдруг подлетела и обняла Амелию.

Крепко.

Почти по-девичьи.

— Я так рада, — прошептала она.

Амелия на секунду растерялась, потом обняла в ответ.

— Только не плачь.

— Не буду.

— Врёшь плохо.

— Учусь у вас не плакать.

— Плохая школа.

Анна подошла следом. Не обняла сразу — не её манера. Просто взяла Амелию за руку и сжала.

— Ты заслужила.

Амелия хотела отшутиться.

Не смогла.

— Мы все заслужили немного хорошего, — сказала она тихо.

Марта громко поставила подсвечник на стол.

— Вот. Наконец-то умная мысль. А теперь все на кухню. Хорошие новости на пустой желудок не обсуждают.

— Марта, — сказал Рейвенор с серьёзностью, — я полностью в вашей власти.

— Наконец-то мужчина сказал правду.

Амелия расхохоталась.

И этот смех прошёл по кабинету легче, чем все их прежние разговоры. Не резкий, не защитный, а настоящий.

Позже, уже на кухне, когда Марта действительно заставила всех пить чай, а Эмма успела трижды спросить о свадьбе, Анна дважды напомнить, что маленький Томас спит, Мэгги ворваться с новостью, что она будет вести «официальную книгу свадебных приготовлений», а Нора сухо заметить, что сначала нужно составить список белья, Амелия поймала взгляд Рейвенора через стол.

Он сидел среди их шума так, будто оказался там, где должен быть.

Не гостем.

Не проверяющим.

Не временным союзником.

Своим.

Она подняла чашку.

Едва заметно.

Он понял.

И ответил тем же.

Ночью, когда все наконец разошлись, они снова оказались в кабинете. Уже не так близко, как раньше. Не потому что отступили, а потому что теперь близость не требовала доказательств.

На столе лежали документы фонда и лист с названием его работы. Рядом — новая строка, которую Амелия вписала сама:

«При участии миссис Амелии Дайер, основательницы Дома материнского попечения».

Она смотрела на эту строку долго.

— Основательница, — сказала она. — Звучит так, будто я знала, что делаю.

— Вы знали.

— Нет. Я делала вид и очень убедительно ругалась.

— Иногда это почти одно и то же.

Он встал за её спиной, не касаясь.

— Оставим?

Она кивнула.

— Оставим.

Потом добавила:

— Только если в вашей докторской будет раздел о том, что без Марты медицина невозможна.

— Обязательно.

— И о том, что Эмма опасна для статистики, потому что всё слышит.

— Непременно.

— И что Анна умнее половины ваших коллег.

— Больше половины.

Амелия повернулась.

— Вы учитесь дипломатии.

— Женюсь на вас. Приходится развиваться.

Она улыбнулась.

— Хороший ответ.

Он взял её руки.

— Амелия.

— Да?

— Вы всё ещё можете передумать.

Она посмотрела на него долго, потом покачала головой.

— Нет.

— Уверены?

— Теперь — да.

Он поднёс её руку к губам и поцеловал пальцы.

Медленно.

Бережно.

И от этого простого жеста у неё внутри снова прошла теплая дрожь — не бурная, не пугающая, а глубокая. Как признание телу: можно. Жить можно. Хотеть можно. Быть не только сильной — тоже можно.

Она шагнула к нему сама.

Прижалась лбом к его плечу.

Всего на секунду.

Но для неё это было больше, чем длинные признания.

Он обнял её.

Не крепко.

Не удерживая.

Просто давая место.

— Завтра будет тяжёлый день, — сказала она в ткань его жилета.

— Да.

— Фонд, Беатрис, документы, дети, Софи, Сара, ваша работа, моя работа, Марта с мукой…

— Да.

— И миссис Уилкс наверняка узнает о свадьбе раньше, чем мы решим, кого звать.

— Несомненно.

— Она скажет, что это неприлично.

— Конечно.

— Я хочу, чтобы она получила приглашение.

Он отстранился и посмотрел на неё.

— Зачем?

Амелия улыбнулась.

Медленно.

Ядовито.

Совершенно счастливо.

— Пусть увидит, как выглядит неприлично живой дом.

Рейвенор рассмеялся и снова поцеловал её.

За окном стояла тёмная, мокрая английская ночь. Камни во дворе блестели после дождя. В доме спали дети, женщины, уставшие работницы, спасённые и ещё не спасённые судьбы. На столе сохли чернила нового фонда и новой научной работы.

Амелия закрыла глаза.

И впервые не стала считать, что ещё нужно сделать до утра.

Пусть утро подождёт.

Хотя бы несколько минут.

Сегодня она сказала «да».