Глава 13

– Мам, подожди помогу! – крикнула в открытую дверь.

Натягиваю на ноги отцовский валенки, накидываю поверх халата фуфайку, одеваю шапку, выхожу на улицу.

Утренний мороз обжигает щеки, нос, руки.

– Аська, а ну-ка домой зайди. Я сама управлюсь, – машет на меня рукой мать, когда подхожу к ней.

Я случайно заметила краем глаза, как женщина выбивает старенький ковер, когда после сна пошла на кухню попить воды.

У меня сердце от увиденного защемило в груди.

Метнулась в маленькую комнату, которая служила для родителей спальней, думала там отец, с ним я еще не виделась, но комната оказалась пуста. Кровать аккуратно заправлена, все по традиции бабушки. Поморщившись вышла. Все это убранство меня угнетало отчего-то. Никогда не любила подобное.

Подцепив край ковра, подождала пока мать возьмется за другой.

– Ася, ну зачем ты вышла? Лучше бы чаю заварила себе. Я сама все сделаю, – сетует родительница.

– Чай вместе попьем. А где папа? Почему тебе не помогает? – сдержанно возмущаюсь, глядя на мать.

Теперь в солнечном свете, мне ее удается хорошо рассмотреть.

Мама совсем худая стала. Кожа да кости – это видно даже не смотря на то, что она одета в объемную куртку, штаны, шапку-ушанку… только ладошки не прикрыты варежками. Лицо осунувшееся, бледное, под глазами залегли огромные синяки. На первый взгляд может показаться, что она больна чем-то, но если бы это было так, разве она не сказала мне про это?

– Он работает у фермера, Ась. А там знаешь… правила строгие. Приходить нужно вовремя, без опозданий, не то уволит, – сетует женщина, скупо улыбнувшись, отворачивается. – А здесь не так уж работы много, чтобы ею раскидываться. А у Олега Игнатовича, отец на хорошем счету.

А у меня заходиться сердце.

Мозг отказывается воспринимать то, что видят глаза. Не хочется верить в то, что мама так постарела. В свои пятьдесят с небольшим хвостиком, она выглядит как старушка. Совсем себя запустила. Разве так можно?!

Не сдерживая порыва, бросаю чертов ковер, подхожу к матери и крепко сжимаю ее в объятиях. За грудиной начинает болеть. Я не ошиблась в своих предположениях. Мама действительно очень худенькая. Как дюймовочка и кажется, что я если сдавлю еще немного, то могу задушить ее.

Женщина не коляблясь ни секунды отвечает мне. Ее руки обхватывают меня за талию, удерживают. И несмотря на то, что кажусь на фоне родительницы немного крупнее, все равно чувствую себя в ее руках, каким-то ребенком. Маленьким, беззащитным. От мамы исходит настолько мощная аура, настоящая, материнская, что не сдержав слезы заплакала. Хотела поддержать родительницу, а расплакалась в ее руках сама, будто ребенок маленький:

– Ася, доченька, ну что ты глупенькая, – мама выпустила меня из объятий, обхватила лицо руками, заглянула в глаза. – Ты что на улице вздумала слезы пускать? Заболеть хочешь?

– Мам, мне… я .. .мам брось это ковер. Пойдем домой, – шмыгая носам, всхлипываю.

– Ох, ты и дуреха, – мягкая улыбка касается губ женщины. – Пойдем, что ж с тобой делать!? – качает головой и толкает меня в спину.

* * *

Ссутулившись сижу за столом, передо мной стоит кружка с чаем, а по дому разноситься аромат поджаренных блинцов.

– Мам, ты если сама не будешь кушать, то много не пеки, лучше папе горяченьких вечером сделаешь, – прошу женщину, глядя ей в спину.

Мама ловко укладывает на тарелку очередной блинчик, смазывает его кусочком масла, следом присыпает сахарком.

– И папе достанется, Ась, – отзывается женщина.

Спустя несколько минут водружает тарелку на середину стола и сама садиться.

– Мам, – задаю вопрос который крутится на языке, – у тебя все в порядке со здоровьем?

Лишь на секунду замечаю проскользнувшую печаль в глазах женщины, но она тут же исчезает, не задерживается, стоит ей со мной заговорить:

– Аська, вот ты какая была, такая и осталась. Ничего не изменилось, так и переживаешь больше за других чем за себя, – поджимает родительница губы. – Что ты все обо мне да обо мне, все здесь по прежнему. Видишь ничего не меняется, только старше становимся всего лишь. Расскажи лучше, что у вас с Вадимом произошло? Почему так внезапно вернулась?

В голосе женщины слышалось неподдельное беспокойство.

Рассказать о том, что произошло у нас с мужем, глядя матери в глаза я не смогла, отвела взгляд:

– Он мне изменил мам. С Алиской, – замолчала, прислушалась к себе и опять ничего. Ни одной эмоции. Глухо в сердце, пусто в душе.

Набрав в легкие побольше воздуха, выложила родительнице все за пару минут.

У мамы на лице не дрогнул ни один мускул:

– Скотина, – это было единственное, что она сказала.

Отставила чай в сторону. Встала из-за стола:

– Ты знаешь, Ася, – вдруг голос женщины стал твердым как сталь, у меня даже мурашки по коже побежали. – Ты правильно сделала, что приехала домой. Этот гад, даже если и сунется сюда, уж мы то ему тебя не отдадим. Мы с отцом тебя не для того растили, чтобы какой-то гавнюк и его мамаша, так издевались над тобой. Да, здесь жизнь не сахар и не мед, но переждать бурю можно. Ешь блины, дочка пока не остыли. И не волнуйся, мы с отцом подумаем, как защитить тебя. И о ребеночке не волнуйся, внука этим не видать, как своих ушей, – грозно обещает мама, и от ее слов по телу жар разлился.

Какая же я все таки была дура, что так просто поверила в чужих людей и так глупо отказалась от родных…

Смахивая набежавшую слезинку, свернула блинчик, сунула его в рот, запила чаем.

От удовольствия заурчало в животе. Давно не испытывала ничего подобного, мамина забота – это самое бесценное, что может быть на земле:

– Мам, очень вкусно, спасибо, – сказала ласково и отправила в рот следующий блинчик.

После завтрака мы с мамой разошлись.

Она обратно — на улицу. Я же иду переодеваться в более подходящую одежду для уборки.

В доме было всего три комнаты: одна - отведена под кухню, вторая - родительская спальня и общая - зал. Мне ничего не осталось, как расположиться в зале.

Старенький диван, стоявший по стене, слава Богу был вполне пригоден для сна. И сегодняшняя ночь была тому подтверждением. Спина не болела, да и пружины не торчали во все стороны.

Но это, временное явление. Если решусь остаться здесь до родов, то придется купить, что-то поприличнее, – решаю для себя.

Понимаю, что рано или поздно здесь меня Вадик и свекровь все равно найдут, но надеюсь, что к тому времени уже переживу внутренний кризис, и у меня не будет стоять выбор между тем, чтобы иметь ребенка или потерять его и на эту парочку я буду реагировать без эмоций. Сейчас самое главное дать себе и ребенку шанс побыть в благоприятных условиях для психики. А другого мне и не нужно.

Натягиваю лосины, свитер, теплые носки. Вероничка позаботилась, – с нежностью вспоминаю о подруге.

И тут на глаза попадается телефон. Беру его в руки, оживляю экран. В левом верхнем углу видно одно непрочитанное сообщение, когда пришло даже не слышала.

За секунду кровь леденеет в конечностях. Тревожные предчувствия будоражат разум. Нехорошие мысли текут нескончаемым потоком. И пока я открывала смску несколько раз успела вспотеть.

Как я и думала. Писала “мама”, то есть Вероника.

“Привет, дорогая. Пока ничего не ясно. Но что-то явно случилось. Как только сплетни подтвердятся. Сообщу. Пока.”

Медленно опускаюсь на край дивана. Устремляю в стену невидящий взгляд.

Что-то случилось. Сплетни… Но почему же тогда Вероника ничего не сказала!? Возможно это сплетни, которые не касаются меня?! Но тогда зачем о них вообще упоминать?! Черт! Вероника! Ну кто так делает!?

Тревога, грозящая перерасти в панику, трогает своими липкими пальцами мое сердце и я, недолго думая, строчу обратную смску подруге:

“ Вероника! Не пугай меня! Что за новости?”

Ответа я не дожидаюсь ни через две, ни через пять минут.

Может занята?!

Кладу телефон на стол. Включаю звук погромче, чтобы не пропустить новое сообщение или звонок.

Сама же, подгоняемая паникой, иду на кухню. Ставлю чайник на газ.

Мне нужно срочно чем-то занять себя, погрузиться в какое-нибудь дело, чтобы вытравить из головы разбушевавшиеся мысли.

* * *

В тот момент, когда зазвонил телефон, я вытирала пыль со шкафа. Дернулась на шаткой табуреточке и чуть не поломала ей ножки, и себе заодно что-нибудь.

Но до телефона я все же подобралась во время. Схватила трубку:

– Алло, – выдыхнула с тревогой в голосе.

– Ася?! Ты? – недоверчивым голосом произносит подруга.

– Ну, конечно я. Кто же еще? – нетерпеливо отвечаю.

– Извини, извини. Ой, Аська тут такое произошло. Я тебе писать не стала, а позвонить не смогла. Клиентка сидела. Она собственно и рассказала новости, – Вероника затихает, а у меня изо рта вырывается судорожный вздох.

– Ника, да говори уже быстрее, что случилось? Что произошло? – не выдерживаю, нападаю на подругу.

– Да погоди ты, дай самой осмыслить, как все это сказать…

Вжимаю трубку в ухо. Злюсь. Ну как можно быть такой жестокой по отношению ко мне.

– Ну, Вероника! – подгоняю подругу, когда молчание между нами затягивается.

– Это в новостях показывали, Ась. Не знаю, что там и как, но … вчера девушку беременную на безлюдной трассе подобрали. Говорят почти замерзшую. Еле откачали ее. В коме лежит… – тишина.

Я не до конца понимаю, к чему клонит девушка.

При чем здесь я и беременная женщина? Почему вдруг Ника провела две параллели между нами? Ладно бы побеспокоилась за меня, будь у меня такой же срок, а так.

– … ребеночек тоже в реанимации, – продолжает надтреснутым голосом подруга. Чего молчишь, Ась? Ты меня слышишь?

– Слышу, но пока не совсем понимаю, зачем ты мне это рассказываешь?

Однако же ловлю себя на той мысли, что мне становится легче, я уж тут себе придумала разных ужастиков, а оказывается Вероника решила меня постращать городскими сплетнями.

– А ты так и не въехала, да? – неожиданно резко отвечает мне Ника.

– Если ты продолжишь и дальше говорить загадками, то извини, я сегодня не нацелена разгадывать ребусы. Что не так? Я не понимаю? – начинаю тоже злиться.

Я вообще не особо любила подобного рода новости. Мне всегда казалось, что у меня достаточно своих душевных переживаний, чтобы еще радеть за людей, которых я знать не знаю.

– Алиску нашли на трассе, – выдает Вероника.

– И?! Что за Алиска? Я ее знаю…. у, – последний звук просто выпадает изо рта, как будто у меня вылилась порция непроглоченной воды.

– Дошло наконец, – сухо интересуется.

Я некоторое время вообще ничего не могу сказать. Просто молчу. Осмысливаю слова, сказанные коллегой обвинительным тоном. На каком-то подсознательном уровне, сложилось такое ощущение, что в том, что случилось с Алисой, она винит меня?! Но почему?

– Дошло, – скупо бросаю в ответ. – Вероника, а ты почему в таком тоне со мной разговариваешь? – коллега молчит. – А, значит есть что-то еще, чего ты мне пока не сказала? – догадываюсь.

– Прости, Ась. Но я даже подумать не могла, что так все получится, – в голосе подруги слышу отстраненность, холодность.

– Вероника, мне перестает нравится наш разговор. Говори уже прямо, что случилось? Сейчас же! – последнее говорю еле сдерживаюсь, чтобы не закричать.

Нервы натянуты до предела, как и голосовые связки.

Да что вообще вокруг меня происходит? Что-то такое творится, но я этого почему–то не знаю?

– Эта женщина, моя клиентка, сказала, что Алису увезли подальше от города и бросили замерзать из-за каких-то долгов. А ведь Алиса тебе же должна с Вадиком …много… – голос девушки неожиданно срывается и тут я начинаю понимать, ухватывать суть разговора.

– Хм, Ник, я не могу поверить. Ты сейчас серьезно думаешь, что я могу быть причастна к этой истории? – с иронией в голосе спрашиваю, где-то надеясь в подсознании, что подруга сейчас наконец-то одумается и скажет, что бес попутал, что это все глупости но… нет… Вероника продолжает молчать. – Ты, видимо, забыла, что я в тот момент сама в больницу попала. Я была без сознания. У меня не было телефона. Да и вообще… зачем мне это! – за громкими оправданиями я не сразу слышу, что в динамике звучат короткие гудки.

Меня сковывает ступор. От шока я не знаю что и думать! Что предпринять?!

Рука, в которой зажат телефон, как безвольная плеть, падает вдоль туловища. Все внутри становится каким-то мертвым.

Шаркая тапочками по окрашенному в коричневый цвет полу, подхожу к дивану. И без сил падаю на него.

Откидываюсь на спинку, запрокидываю голову, закрываю глаза:

– Неужели Вадик выполнил свое обещание?! – глотая слезы бессилия, бормочу чуть шевеля вмиг пересохшими губами.

– Ася! Вставай милая, хватит хандрить. Пойдем за стол. Сейчас папа, придет, – подсаживается ко мне мама, проводит ладонью по руке от плеча сверху вниз. Гладит.

Я лежу на диване отвернувшись лицом к стенке. Не хочу ничего. На душе так паршиво, что выть хочется, но больше всего хочется побыть одной. Забыться, я так привыкла. Все проблемы. Все переживания. Все перерабатывать в себе. Выносить на всеобщее обозрение я разрешала себе только достижения…

Но сейчас мама права. Мне нужно начинать жить по-новому. Поэтому намотав обиду и боль на кулак, я направилась на кухню. Мама накрывала на стол, я же расставив посуду нарезала хлеб.

Отец поддатый, навеселе, завалился в кухню, как раз к тому моменту, когда мама разливала суп по тарелкам.

– О, дочка, а я думал, ты уже укатила обратно в столицу, – немного заплетающимся языком проговорил отец и проходя мимо родительницы ущипнул ее за попу.

Поморщившись, урозненно глянула отца. Женщина же:

– Валера. Ты чего такой веселый? Выпил что ли? – искреннее удивление скользит в ее голосе.

– Мать, ты что? За кого ты меня держишь? – отец усаживается за стол. – Нет кончено. Это меня с мороза разморило.

– Ну, хорошо если так, – мама делает вид, будто не замечает, настроение отца.

Ставит на стол, не пойми откуда-то взявшуюся бутылку самогона и три стакана.

– Это что? – в недоумении округляю глаза.

Я как-то даже опешила в первые секунды. Сознание не хотело складывать два плюс два и выводить правильную цифру.

– Аська. Дочка, – оживает отец и лезет ко мне с объятиями, сторонюсь его, не позволяю к себе прикоснуться, – дай хоть обнять тебя. Столько лет не виделись. Вон в какую красавицу превратилась!

– Валера прекрати, – одергивает его мама, но отец будто не слышит, продолжает лезть. – Валера! – повышает родительница голос и только тогда, отец отлипает от меня.

– Что? – ворчит недовольно. – Что отворачиваешься? Гримничаешь, противен что ли? – выпучив глаза смотрит на меня исподлобья.

Я отвожу его руки, хочу встать из-за стола, но отец перехватывает мое запястье, удерживает на месте.

– Сядь, – твердым уверенным голосом одергивает отец.

В этот миг смотрю на него другими глазами. И то что я вижу мне совсем не нравится.

– Валера!

– Молчи женщина, ты видишь я разговариваю с дочерью, – грубит маме, я же щурясь, впиваюсь в него сердитыми глазами.

– Пап, руку убери. Я передумала, не хочу есть, – цежу сквозь зубы.

– Не хочешь жрать, тогда просто посиди, уважь старика. А заодно поведай нам деревенским неугодным тебе родителям, зачем городская птица в деревню пожаловала?

– Валера. Хватит. Что ты к ней привязался, – мама только успела проговорить эти слова, как ей в лоб прилетела ложка.

Я тихо ойкнула, прикрыла рот ладонью, а мама вздрогнув, порывисто вздохнула и принялась есть суп. Старательно делая вид, что ничего страшного не случилось.

– Мама, – вырвалось изо рта.

– С ней все нормально, – отмахивается отец, – так ведь? Иришка?

Вижу как тяжело сглатывает мама обиду. Ее кадык дергается, его хорошо видно на тонкой шее.

– Да, Валер. Ася, правда, все хорошо, – отвечает мам не поднимая головы.

Отец самодовольно оскалился, выставляя на показ щербатый рот, погладил маму по голове, и вид у него был такой, как будто собаку за послушание приласкал.

“Как будто собаку,” – подумала с болью и тут же устыдилась своих мыслей.

Во мне вскипает кровь. Резко поворачиваюсь к отцу. Зло шиплю ему в лицо:

– Ты что о себе возомнил? Больной ублюдок, – толкаю его.

У отца аж ложка из рук выпала.

– Ася! – вскрикивает мама.

– Ах, ты сучара! Ты кому это мне сказала? Мне?! Родному отцу? – срывающимся на хрип голосом произносит отец, вращая ошалело глазами.

– Родной отец!? Да какой ты, черт побери отец!? Ты животное!

У меня нутро выворачивает наизнанку от боли. Инстинкты самосохранения стираются напрочь. Ярость хлещет через край. Чувствую себя бессмертной.

И когда отец наконец- то делает первую попытку встать, я его толкаю с такой силой, что он летит через стул на пол.

(Немного позже я пойму, что мне повезло лишь только по тому, что мужчина был в зю-зю пьяным).

– Ах, ты сучка, – шипит отец, операется на локти, пытается встать.

Раскорячив свою никчемную тушку на полу, тряся лысой засаленной головой из стороны в стороны, он вызывает во мне полное отвращение и омерзение.

Лучше бы я и не выходила. Лучше бы осталась в зале.

– Дочка, ну зачем ты так, – мать бросается к отцу, падает перед ней на колени, – Валера…

– Вырастила ты на нашу голову неблагодарную дрянь. Это где это видано, чтобы дочь на отца руку поднимала?! – кряхтит мужчина, а родительница пытается ему еще и помочь встать.

Больно это видеть. Резко разворачиваюсь и выхожу из кухни. Это выше моих сил.

– Давай. Давай. И валила бы ты лучше к своему столичному мудозвону. Че приперлась? жизнь нам с матерью испортить?

Пропускаю его едкие замечания мимо ушей.

Выхожу в коридор. Сдергиваю с гвоздя на котором висят куртки, фуфайку накидываю на себя. Ноги сую в валенки. Надо остыть. Не то, беды не миновать.

– Ася! Ты куда? – окликает меня мама тогда, когда открываю калитку.

– Пройдусь мам, – отвечаю ей резче чем следует.

– Ась, не глупи. Иди домой. Отец, щас пропустит пару стопок, и спать завалится. Иди домой.

Вижу, что у женщины на лице написаны искренние сожаления. Мне бы хотелось вернуться. Обнять ее, посочувствовать, но отчего-то ноги с места не двигаются, душа рвется, а тело не пускает.

– Я приду мам. Позже, – круто разворачиваюсь иду прочь от дома.

– Ася! Ася!

Но я лишь ускоряю шаг. Стремительно, насколько это возможно по узкой тропинки, иду прочь.

* * *

Домой возвращаюсь только тогда, когда на улице мне становится страшно.

Полная луна. Вой собак. И скрипучий снег под ногами, отчего то леденят кровь в жилах.

Замерзшая, словно сосулька, подхожу к двери. И затаив дыхание дергаю ручку. Открыто. Выдыхаю с облегчением. Я бы не удивилась на самом деле, если бы отец решив проучить меня закрылся. Это практика у него еще с моих юных лет присутствовала.

В крови снова заиграла вражада по отношениею к родителю.

Теперь мне становится понятным, почему меня все эти годы не тянуло домой.

И это не только из-за бедности, которая здесь процветала, но и из-за него.

Тряхнула головой. Нет. Лучше об этом думать не буду. И так еле успокоилась. Потому как если бы не сложившиеся обстоятельства в которых я нахожусь, то не задумываясь вызвала такси и уехала отсюда. Уж лучше к черту на кулички, чем жить с таким как отец-подонком под одной крышей. Представить боюсь, как он над матерью издевается, чувствую себя вольготно в стенах этого дома.

Тихо, стараясь не шуметь я захожу в дом. Скидываю фуфайку, стягиваю шапку, валенки и только делаю шаг в сторону зала, когда словно в подтверждение моим мыслям раздается угрожающее:

– … проси за нее прощения, сучка, – доносится до моих ушей, и я застываю на месте, оглядываюсь по сторонам, прислушиваясь пытаясь понять откуда идет голос. Это голос отца, без сомнения.

– Валера, прости ее, прости, – хрипло, на одном выдохе, произносит женщина и я уже готова сорваться с места, чтобы кинуться выручать маму, когда слышу, характерный звук шлепающих друг об друга тел, занимающихся сексом.

Меня обдает жаром. Я заливаюсь стыдом. Черт побери! Зачем я это услышала?! Зачем!?

Затыкаю уши, устремляюсь в зал. Меня мутит. Мне дурно. Это так неожиданно и так пошло слышать, как твои родители занимаются сексом, что готов сквозь землю провалиться, лишь бы все это забыть.

Падаю на диван. Накрываюсь с головой одеялом и еще подушкой сверху.

Но засыпаю я только под утро обессиленная внутренними терзаниями.

Это худшее, что со мной могло произойти за этот день. Хуже быть уже просто не может.

Так думала я, пока не проснулась утром от грохота, доносящегося откуда-то с кухни.