глава 32

Внезапно накатившая волна глухой ярости затмила все: рассудок, самоконтроль. Наслоилась на горечь и отчаяние, полыхнуло где-то в подреберье, и сдерживать себя Оксана уже не смогла. Можно, нельзя, нормально, ненормально, что потом будет – всё размылось под напором этого чувства.

Копившиеся так долго раздражение и неприязнь к ней, к Инне Дементьевой, в одну секунду трансформировались во всепоглощающую ненависть, которая как дикий зверь вырвалась вдруг наружу.

Стерва, холодная заносчивая дрянь, которая не ценит то, что имеет. Обласканная жизнью эта Инна смотрит на всех, как на низший сорт. И ведет себя так же.

На родительских собраниях мамы всегда окружают Оксану, расспрашивают про своих детей. Да и в другое время подходят, вопросы задают, благодарят, поздравляют с праздниками, на чаепития приносят свою выпечку, украшают кабинет и вообще всячески интересуются жизнью класса. И только Инна Дементьева никогда не снизойдет до этой «возни».

Однажды, еще в самом начале года, мама одной девочки из родительского комитета обратилась к Инне с пустяковой просьбой. Попросила по-человечески, а не то что «вот вам задание – делайте», нет. Она была предельно вежлива и доброжелательна:

-- Инна Андреевна, мы тут зашиваемся ко дню здоровья. Рук просто не хватает! А хочется же, чтобы у наших деток все прошло как надо: и соревнования, и пикник, и вручение призов. Не поможете ли вы нам завтра?

-- Нет, -- ответила Инна в своей манере и не удосужилась ни извиниться, ни объясниться. Просто сказала «нет» и ушла с непроницаемой миной, оставив мам из родительского комитета в полной растерянности.

На утренниках и прочих мероприятиях Инна никогда ни с кем не общалась. Стояла в стороне с таким видом, что на кривой козе не подъедешь. Другие родители смотрели, как детки поют, танцуют или читают стихи, обсуждали их между собой с гордостью и радостью, аплодировали, снимали на камеры. Все. Но не Инна. Она, если и смотрела куда, то только на часы.

Ладно, на класс ей плевать, но ведь и к делам сына особого интереса она не проявляла. Никогда не помогала ему с творческими домашними заданиями. Другие ученики приносили просто шикарные поделки. И Оксана Викторовна изображала восхищение, нахваливала, будто не понимала, что над поделкой потрудились родители.

Митя же вечно как бедный родственник. Или сделает кривое, несуразное нечто и потом стесняется. Или вообще явится с пустыми руками, буркнув:

-- У меня не получилось.

Как будто до этого получалось.

-- Почему родители не помогли? – спрашивала поначалу Оксана.

-- Папа на работе был, а мама сказала… мое задание, значит, мне и делать.

Или вот недавно: кончились чернила в принтере – его тоже покупали для класса родители, чтобы Оксана могла распечатывать дополнительные материалы для каждого ученика. Точнее, там целое МФУ со сканером и копиром в одном флаконе.

Правда, насколько Оксана помнила, Инна деньги тоже сдавала. Тут вопросов к ней нет. Хотя… когда сдавали другие – Оксана воспринимала это как желание помочь, когда Инна – как попытку откупиться, а то и как подачку. Раньше она себя одергивала, мол, это уже предвзятость, но случай с принтером все показал.

На последнем собрании мама – председатель родительского комитета сказала, что уже договорилась, где им поменяют картриджи. Надо просто на неделе отвезти туда принтер и привезти обратно. Можно даже вечером. Попросили Инну – она ведь и сама дома сидит, и машина у них большая, как раз поместится габаритный принтер, и муж у нее не допоздна работает, раз за Митей в шестом часу приезжает.

Но Инна встала в позу. Заявила, что и сама не повезет, и мужа просить не станет.

-- Оксана Викторовна! Ну как так? Нам одним это надо, что ли? – возмутились мамы. – Она и так за весь год ничем ничего для класса…

Их обиду и возмущение Оксана понимала, но и заставить Инну, естественно, не могла. Разве что тоже попросить.

-- Инна Андреевна, -- обратилась к ней Оксана, стараясь быть предельно вежливой. – Может, все-таки попросите мужа? Это ведь не так сложно. И всё это действительно для ваших детей.

-- Я ведь уже сказала. Нет, -- отрезала Инна жестко. Она даже как будто разозлилась на невинную в общем-то просьбу.

-- Но почему? – растерялась Оксана.

-- Просто нет и всё. Я не должна никому ничего объяснять.

Оксана вспыхнула как от пощечины. Такое неуважение! Да еще на глазах у родителей всего класса. Но ничего говорить не стала, молча проглотила обиду. А что тут скажешь?

Да и вообще не стоило к ней обращаться, говорила потом себе Оксана. За год уже можно было понять, что Инна для класса палец о палец не ударит. И не потому, что так занята. Нет, она ни дня не работала, сидит у Никиты на шее. И, кстати, занятые среди мам есть такие, что хотя бы немного времени, но выкроят для школы, а по сути – для своего ребенка. Эта же – никогда. Будто ей плевать.

Обычно вот такие безучастные встречаются среди пьющих мамаш. Но эта не пьет, этой просто дела нет. Не хочется ей. Не царское дело.

Мальчишка её, конечно, чистенький, ухоженный. Вещи у него, даже такого маленького, всегда хорошие. Телефоном, помнится, хвастался каким-то навороченным. Не у каждого взрослого такой. Дохвастался, что отобрали семиклашки. Пока Оксана ходила с ним по кабинетам, искала «тех самых», кто отнял, телефон эти паршивцы уже успели разбить. Мальчишка рыдал потом безутешно, пока не пришла Инна.

Оксана ждала от неё наездов в духе: почему не уследили? Обязаны были! Возмещайте теперь!

Даже готовила оправдания, мол, зачем первокласснику такую дорогую вещь дают. Но Инна, узнав о происшествии, если на кого и вылила раздражение, так только на своего зареванного сына.

-- Прекрати реветь, не позорься, -- процедила чуть ли не с презрением. Потом добавила ледяным голосом: -- Даже не надейся, что папа тебе новый купит. В другой раз будешь беречь.

Впрочем, чему удивляться, если Инна и с ней, учителем, разговаривает… да никак она с ней не разговаривает. Спасибо хоть здоровается. Но тоже – это свое «здравствуйте» произносит так, словно великой милостью одаривает. И вот у такой безразличной стервы есть всё. А у Оксаны отняли даже то малое, что было. Где справедливость? Почему она из кожи вон лезет, бьется как рыба о лед в попытках чего-то достичь, но чем больше старается, тем сильнее ее лупит судьба. Этой же и стараться не приходится…

Оксана до боли стиснула челюсти.

Сколько раз хотелось сбить с нее спесь… Заставить прочувствовать хоть толику того, что довелось пережить Оксане. Ведь эта стерва и понятия не имеет, что такое лишения, что такое страдания, что такое отчаяние, боль, безысходность…

Позже Оксана и сама не понимала, как решилась на такое. На похищение ребенка. Своего ученика. Сына этой проклятой Инны. Это был какой-то неконтролируемый порыв.

Да, она желала ей хлебнуть горя. Но абстрактно. И чтобы это случилось само, по воле судьбы, в порядке вселенской справедливости. Но как таковых мыслей о мести, планов каких-то никогда не вынашивала. Да что там! Даже сегодня утром она не подозревала, что совершит это. А вечером Оксана сидела на кухне и слышала, как в дверь колотится своими кулачонками ее сын и что-то кричит. Что – не разобрать. Дверь в подвал хоть и старая, но дубовая – его почти не слышно.

А потом ей позвонила Инна. Впервые. И впервые разговаривала с ней взволнованно, даже испуганно, как обычный человек. Ей было плохо. Оксана слышала по голосу. как он дрожал от ужаса! Как моляще он звучал, когда она просила её обзвонить мам одноклассников!

Наконец-то и она узнает, каково это, когда твой мир рушится, а ты совершенно беспомощен. Только ощущение торжества было недолгим.

Следом пришла мысль: а как далеко она готова зайти? Что она будет делать с этим мальчишкой? Выпустить его теперь было уже нельзя. А вдруг всё всплывет? Его же будут искать. С полицией, может быть, с собаками… Она не совсем представляла, как это делается, но было страшно. Вдруг кто-то видел, как он к ней садился?

Страх перерастал в панику, и Оксана постаралась отключить эти мысли. Чем-то себя занять.

Для начала обзвонила некоторых родителей наобум – на случай если вдруг проверять станут.

Потом ей позвонила директриса, пришлось возвращаться в школу. Изображать волнение, страх, сочувствие. Впрочем, Никите она и правда посочувствовала. Несмотря ни на что, даже на свои собственные увещевания, что это он – причина ее бед, по-настоящему злиться на него не получалось. А неподдельный ужас в его глазах почему-то её мучил. Было перед ним стыдно, хоть Оксана и твердила про себя: ему было плевать на нее, когда было плохо ей…

Одна оброненная им фраза ее зацепила. Никита сказал, что они с женой расстались. Это удивило даже больше, чем обрадовало. Но обдумать услышанное сразу не было возможности – следователь пожелал всех допросить.

Допрос Оксана ждала со страхом. Ей казалось, что по ней всё видно, что врет она неумело, неестественно, что её сейчас разоблачат. Но, на удивление, ей поверили. Никто ее не заподозрил.

Дома уже, ночью, Оксана всё пыталась воскресить в себе то яркое, но короткое чувство удовлетворения. Старалась представить, как мечется сейчас эта Инна, как ревет, как сходит с ума. Ведь даже для этой льдины пропажа ребенка – огромное горе. Но вместо этого перед глазами всплывал отчаянный взгляд Никиты.

Забывшись, она произнесла вслух, будто сказала это ему: «Я не могу поступить с тобой так…».

Потом ее осенило. Она уедет! Возьмет только самое необходимое, сядет в машину и уедет. Будет просто колесить, пока есть силы. Пока боль можно заглушать. Всё лучше, чем загибаться в муках в этом старом домишке. Для начала можно съездить на Байкал, а то живет рядом и ни разу не была. А там ведь столько священных мест!

Ну а с мальчишкой… Она напишет сообщение Никите. Скажет, где искать сына. Но потом. Когда уедет. В подвале есть соленья, варенья, компоты. Так что с голоду мальчишка не умрет, еще день выдержит.

К утру ее снова скрутило от боли. Пока не подействовали выписанные врачом препараты, она корчилась в судорогах. Потом отпустило, но еще долго не получалось встать, да хотя бы выровнять дыхание. Слабость после приступов была такая, что ноги не держали и руки висели как безжизненные плети.

Час или даже дольше ей понадобилось, чтобы оклематься. Затем Оксана начала собирать вещи в дорожную сумку. К мальчишке тоже постучала, а то он с середины ночи не подавал звуков.

-- Ну? Ты как там? – Она прижалась ухом к двери.

Он сразу же захныкал, заскребся:

-- Отпустите меня! Пожалуйста! Я хочу домой! Я хочу к маме!

-- Отпущу скоро… если перестанешь скулить.

Но мальчишка все равно плакал и подвывал.

Оксана вернулась в комнату. Сил не было слышать этот жалобный скулеж. Взялась за сумку, и тут в дверь постучали. Сердце сразу же испуганно дернулось и заметалось в груди. Полиция? Неужели ее все-таки вычислили?

Она подошла к окну. Сквозь щель между ставен как раз просматривалось крыльцо. Это был Никита…