36

— Нет, мама, мы не сможем приехать на этой неделе, Костик заболел, ангина.

— Ты теперь прикрываешься ребенком, чтоб остаться с тем мужчиной?

— Нет, все не так.

Совсем не хочу спорить с мамой, но и говорить ей о случившемся слишком опасно, не хочу расстраивать ее и отвечать на миллион вопросов, которые обязательно последуют. Интересно, ей папа рассказал про Сергея? А вот это еще один повод для нашего невыезда из страны.

— Так ты с ним?

— Нет, мама.

— Я знаю, когда ты врешь, а когда просто не хочешь отвечать. Но все вполне предсказуемо. Первая любовь не ржавеет, так, кажется, это звучит по-русски. Не натвори только глупостей, я тебя умоляю. Марика, что на тебе надето? Где ты это взяла? Господи, вас нельзя оставить и на двадцать минут одних! — мама начала кричать по-итальянски, было забавно. — Все, милая, мне пора, поцелуй моего любимого мальчика, я очень вас жду и папу.

Убрала телефон, заглянула в спальню, Костя еще спал, рядом с ним Матвей, вчера так и заснул около него после нашего спонтанного секса на кухне. Я видела, как ему больно, чувствовала это.

Не могу сопротивляться своим эмоциям рядом с ним. И не мог он убить Сергея, для этого нет никаких оснований. Избить, угрожать, уничтожить морально, но убивать в состоянии ревности и мести — нет. Жаров кто угодно, только не убийца.

Все, что последнее время происходит с нами, напоминает плохой остросюжетный триллер. Кажется, что еще немного, любое событие, и нас накроет лавиной, из-под которой невозможно будет уже выбраться. А если и уцелеем, то собрать себя будет трудно.

Смотрю на спящих мужчин, один маленький, другой большой. Они даже лежат в одинаковых зеркальных позах. Матвей бледный, под глазами темные круги, держит руку сына, лежит на правом боку, на спине все та же татуировка птицы, раскинувшей горящие крылья в полете.

Феникс, возродившийся из пепла.

Очень символично.

В груди щемит от предчувствия чего-то неизбежного, словно вот таким я вижу его последний раз, мирно спящим.

Интересно, как бы все сложилось, не будь разлуки в семь лет? Скорее всего, ничего бы не вышло. Жаров бы не отступил от своей цели, а я была бы только помехой.

Сажусь рядом, веду пальцами по крыльям феникса, Матвей вздрагивает, резко приподнимается, стонет. Надо сделать еще укол, действие того закончилось.

— Который час? — говорит шепотом, чтобы не разбудить Костю, тот поворачивается на другой бок, устраиваясь удобнее, продолжает спать.

— Почти восемь утра, меня разбудила мама, у нее ночные съемки во Флоренции. Твой телефон на кухне звонил несколько раз.

Матвей садится, смотрит на сына, потом на меня, трет глаза, берет за руку, подносит к своему лицу, прижимая ладонь к щеке. Щетина колет кожу, мое сердце бьется чаще. Каким бы сильным он ни был, Матвей все тот же мальчик, которого мать отдала в интернат. Где он выживал как мог, а дальше карабкался, как умел, хватая большие куски от жизни, боясь что-то упустить.

— Надо сделать укол, пойдем, и обязательно что-то поесть, ты так свалишься с ног.

— Как скажешь.

Улыбается, целуя в ладонь. Это совсем другое, не те поцелуи Сергея, которые я практически не замечала.

Пока Матвей в ванной, делаю завтрак, холодильник забит продуктами, а я разбиваю одно яйцо в сковороду и застываю на месте.

Девушка. Точно, рыжеволосая девушка. Как я не вспомнила о ней раньше? С этой аварией, убийством и болезнью сына голова плохо соображает.

— Матвей, там, у Сергея, когда я пришла, с ним была девушка.

Оборачиваюсь, Жаров смотрит на меня, но слушает собеседника по телефону.

— Спасибо, Иван Васильевич, я твой должник, очень хорошие новости. Не спорь, если бы не ты, никто бы не стал разбираться. Все хотят по горячим следам и найти крайнего. Иу меня еще будет к тебе дело, но это чуть позже.

— Так, что ты говорила о девушке?

— У Сергея, когда я пришла отдать ему кольцо и сказать, что у нас ничего не получится, была девушка. Он хлестал ее по ягодицам плетью, она терпела. Мне бы уйти сразу, но я же пришла поговорить как взрослые люди, стояла и смотрела, пока не разбила вазу.

— Это его любовница, она уже во всем призналась, на ноже ее отпечатки.

— Господи, какой ужас. За что она его так? Неужели ревность? Она мне показалась очень странной, я даже пожалела ее на миг, но видел бы ты ее глаза, в них было столько ненависти ко мне. И еще она была похожа на меня, такой же цвет волос, рост, но моложе.

— Я не удивлен, наверняка твой несостоявшийся муж приготовил для тебя много сюрпризов, а тренировался на той девчонке, она же его и прикончила. Любовь — страшная сила.

— Не говори так, он бы не стал моим мужем.

— Конечно, не стал бы, я бы не позволил ему это сделать.

Матвей улыбается, подходит ближе, обнимает одной рукой, целует в шею, я не сопротивляюсь. Завтрак почти готов, пахнет свежесваренным кофе.

— Так она его убила?

— Да, зарезала кухонным ножом после нашего ухода, пряталась этажом выше, наверное, еще и подслушивала. Пришла в полицию сама и призналась во всем, на камерах видно все ее передвижение.

— Это все ужасно. Как вообще можно на такое решиться? Она его так сильно любила, все позволяла и не смогла вынести того, что мужчина сделал другой выбор?

— Ее вполне можно понять, за любовь можно и убить.

Матвей говорит серьезно, смотрит внимательно, волосы еще мокрые, кожа влажная. Касаюсь груди, чувствую, как под ладонью стучит его сердце, заглядываю в глаза.

Он может, я верю, но тот, кто по-настоящему любит, не примет такую жертву.

Целует, снова жадно, прижимая к себе плотнее, а меня переполняют смешанные чувства. Желание. Страх. Неизвестность. Острая необходимость быть с ним и понимание, что это практически невозможно.

— Мама.

— Костик, милый, ты проснулся?

Отшатываюсь от Матвея, тот только качает головой, улыбается, я начинаю суетиться на кухне.

— Иди ко мне, о, да ты такой тяжелый. Горло болит?

Матвей усаживает Костика на стул, трогает лоб, треплет волосы.

— Нет, и я больше не хочу пить противное лекарство.

— Не пей, ты и так здоров. А чего ты хочешь?

— На рыбалку ты говорил, что научишь ловить огромную рыбу.

Сын делает взмах руками, показывая, насколько огромную рыбу он хочет поймать. Качаю головой. Я снова веду себя как отвратительная мать, позволяя ребенку надеяться на что-то, сама путаясь в желаниях.

— Никакой рыбалки, пока не разрешит доктор, и все противные лекарства придется выпить.

— Ну, мама.

— Да, да, садись за стол, сейчас будет завтрак.

— Надо слушаться, Костик, мы ведь любим маму, значит, должны слушаться.

Сидят рядом, смотря одинаковыми синими глазами, нельзя не улыбнуться, глядя на них. Так проходит минут двадцать, в полной идиллии, словно не было ничего. Жадно впитываю эту картину, чтобы запомнить надолго.

— Матвей Евгеньевич, извините, машина готова, можем ехать.

На пороге кухни стоит тот самый охранник-шофер, на меня не смотрит, Матвей лишь кивает ему.

— Ты надолго?

— Как получится.

— Подожди, надо сделать укол, пять минут.

Снова игла, ампула, моя ладонь на его коже. Не хочу, чтобы он куда-то уходил, страшно до боли в висках. Хочу сказать ему об этом, но язык словно онемел. Пальцы дрожат, в душе паника.

— Матвей, все будет хорошо?

— Конечно, милая. Слава будет с вами. Если что понадобится, проси его, из квартиры лучше не выходить. Если я не вернусь, он знает, что делать.

— Не вернешься?

— Это самый крайний случай, но я вернусь, я обещаю.

Успокаивает меня, поправляет волосы, гладит по лицу. А мне становится еще страшнее от неизвестности и понимания того, что он реально может не вернуться.

Не вернуться живым.

— Я люблю тебя, ты знаешь, милая, — шепчет в губы, быстро целует. Отходит, садится на корточки, смотрит на сына. — Лечись, и рванем на рыбалку. Ловить огромную рыбу.

— Хорошо.

Матвей уходит в соседнюю комнату, возвращается, на ходу надевая светлую футболку, берет телефон. Несколько секунд смотрит на меня, а я не могу сдвинуться с места в горле ком, сердце опускается, хочется рыдать и кричать, чтобы не уходил.

Щелчок замка, слезы текут по щекам.

Я так и не сказала, что люблю его тоже.

Вопреки всему.

Люблю.